ЗИО ч. 1 Дружба народов. Глава 15

Г’Баолал вышел из своего дворца в сад. В саду он нашёл клумбу с гермолиями и откопал три цветка. Он обошёл свой дворец справа и оказался за ним. Там было кладбище Муравьиной Лакри. Вот здесь они хоронили своих первых мертвых: двое мужчин, убитых гигантскими хищными стрекозами; женщина, повстречавшая ракоскорпиона на берегу. Потом начинались могилы, которые он хорошо знал. Дед Курдюм. Баба Тепша. Далее и далее, и вот его первые «горничные»: Лир Глири, Лендра Нир, Крес Нлиель, Тепша Грев. Они дожили до старости. Пройдя почти всё кладбище, он дошёл до участка, огороженного отдельным забором. А вот это его личное кладбище. Здесь лежат люди, которых убил лично он, Г’Баолал. Пятеро недовождей «национальной революции», лидеры Национальной Рабочей Партии, на которых он ставил свои первые опыты на человеческом мозге. Корти Спель, которая задушила своего новорожденного ребенка, и Круг приговорил её к смерти. Уже хотели звать деда Курдюма с его острым топором, но Г’Баолал сказал, что ему нужны ещё подопытные. И если она выживет, то останется жить. Но она не выжила.

А в самом дальнем углу были три особые могилы, и именно к ним он сейчас и направлялся. Это были три женщины, которых убила его похоть. Этих он будет помнить всегда.

Он подошёл к первой, достал из тряпичной сумки садовый совочек и грабельки. Тщательно почистил могилу. Затем выкопал в цветнике ямку и посадил туда одну из гермолий. Вот растяпа, у него же нет воды для полива! Через свой нейроинтерфейс подключился к «муравьиному» серверу, нашёл ближайших управляемых муравьёв. Отдал команды. Воду скоро принесут.

Он и не знал, откуда среди его «горничных» появилась Гверти Лоин, и не интересовался историей её жизни, пока не убил её. А вот потом… записал всё, что удалось узнать от остальных «горничных». Сирота из детдома, была уборщицей во дворце, случайно попала на борт его шаттла. После высадки стала прачкой, стирала бельё в ручье, и однажды на неё выскочила гигантская сколопендра. Охранник выстрелил из плазменного ружья через долю секунды после того, как Гверти упала на землю. Помедли она эти полсекунды — её поджарили бы вместе со сколопендрой. После этого Гверти решила, что её жизнь в колонии ничего не стоит. Когда он уже стал имплантировать первые интерфейсы людям, в том числе себе, к Гверти начала домогаться компания парней, и она отправилась к Лир Глири и попросилась в «горничные».

Г’Баолал никогда не интересовался ею. Она не писала ни стихов, ни картин, ни музыки, не училась программировать, как Крес Нлиель, не сочиняла социально-экономических теорий и не крушила устои, как Лир. Не танцевала, как Риана Тайрин. Во время утех вела себя без огонька.

Гверти усвоила в общении с «господином» рабскую покорность. Сёстры сказали ей, что он это любит. Но она не понимала, что он это любит только во время утех, а до и после, да и в перерывах, он очень любит с девушкой поговорить по душам.

Г’Баолал тогда в очередной раз смертельно надоел сам себе. Он винил во всех своих бедах похоть, и у него мелькнула мысль: с нейроинтерфейсом в голове он ведь может сам себя редактировать. А что, если удалить свою похоть?

Во время очередных утех с «горничной» он включил сканирование своего мозга, и после во всех деталях рассмотрел, что именно делали его нейроны в это время. Структуры человеческого мозга он изучит намного позже, но и без этого он примерно знал, где в мозгу находится похоть — он ведь уже видел результаты такого же сканирования Лир Глири.

Вот они, его закольцованные нейронные цепочки, по которым похоть может бродить часами, стимулируя выработку дофамина и усиливая себя по принципу положительной обратной связи. Такие штуки ещё называют «нейронными ловушками». Они выдают в нём зависимого человека — у наркоманов тоже есть похожие циклы.

Надо будет научиться разрывать такие цепочки. Нейроредактирование — целенаправленное изменение нейронных связей с помощью нейроинтерфейса. Но это требует экспериментов, а над собой он их ставить не готов. А вот подавить нейронную активность в таких цепочках можно прямо сейчас. И Г’Баолал написал код, выборочно подавляющий определённую активность в своём мозгу.

Вроде бы ничего не изменилось. Только грязная похоть ушла. Её теперь не было. Г’Баолал представил себе наиболее яркие моменты своих утех с «горничными» — и ничего. Реакции не было. Та сила, которая поработила его ещё, скорее всего, в детстве, и которая изувечила всю его душу, — она теперь ушла. Он свободен!

Г’Баолал активно взялся за свою работу. Теперь он сможет работать больше и продуктивнее! К Сёстрам Желания он теперь не заходил. Что с ними теперь делать и как им объяснить перемены, он ещё не решил.

Через неделю работа снова застопорилась. Г’Баолал злился, не мог понять, в чём дело. Его стало раздражать всё вокруг. Раньше такого не было. Он ведь всегда умел держать свою злость под контролем.

И вот в тот злополучный вечер к нему пришла Гверти: «Господин оставил Сестёр Желания, и Сёстры недоумевают — чем они так огорчили своего господина? Неужели их утехи стали ему нежеланны?»

Её раболепный тон вдруг взбесил Г’Баолала — это ведь как раз то, с чем нужно покончить. Он больше не может и не имеет права требовать от них этой рабской покорности, но ведь и им нужно осознать, что так нельзя! Гверти сказала ещё пару фраз, не понимая, что же так злит господина, и довела Г’Баолала до приступа дикой ярости. Он его, конечно же, подавил, но Гверти вдруг рухнула на пол, как подкошенная. Он кинулся к ней — она была мертва. Как и почему?

Хотел бы он, чтобы это было неправдой, но логи его сервера были безжалостны: именно его интерфейс в момент наибольшей ярости выдал смертельную команду, которая буквально сожгла Гверти мозг.

Ему предстоял разговор с Сёстрами Желания. Разговор, которого он очень боялся и не хотел. Но куда деваться. Он рассказал «горничным», что он сделал и как убил Гверти. Он думал, что на него набросится Лир. Но Лир Глири смотрела в окно. Вперёд вышла Риана Тайрин.

— Значит, ты решил стать чистеньким? Ты действительно надеялся парой команд отменить всю свою предыдущую жизнь и все свои поступки? — начала она тоном, который не предвещал ничего хорошего.

Такая постановка вопроса ещё не приходила ему в голову. Но он попытался сохранить лицо:

— Я не могу отменить свои поступки. Но почему мне не сделать лучше себя, который есть сейчас?

— Ну и как, стал ты лучше? — Риана явно только начинала входить во вкус. — Может, у Гверти спросим?

— А НАС ты спросил? А о НАС ты подумал? — теперь она уже кричала. — С НАМИ ты посоветовался?

Г’Баолал прикусил язык. Сейчас она даже похожа на Тайку — та тоже умела его вот так припечатать к стене.

— Для твоего ублажения мы, — продолжала Риана Тайрин, — извратили свою собственную природу. Нам пришлось тренировать своё тело, чтобы доставлять тебе то удовольствие, которое ты больше всего любишь. Нам приходится заставлять себя верить, что нам это нравится. Нормальная женщина хочет иметь семью и детей! А чего, по-твоему, должны хотеть мы?

Г’Баолал ответил, что любая из них может родить ребенка от него либо, при желании, выйти замуж за другого мужчину, и точно не останется без заботы и помощи.

— И кто же возьмёт нас замуж? Ты же знаешь, как нас до сих пор называют. А родить от тебя... Это не семья, как ни крути. Это даже не нормальный гарем. И вот теперь, когда мы пошли на всё это, — мы вдруг оказываемся тебе не нужны?

Г’Баолал ответил, что нужны, конечно, как друзья, коллеги и соратники.

— С друзьями не делают того, что ты делал с нами. А ты вообще понимаешь, откуда взялась твоя ярость, убившая Гверти?

— Наверное, от подавления каких-то важных функций в своей психике, — ответил Г’Баолал, который уже начал над этим думать.

Риана Тайрин ещё спросила, видел ли он алкоголиков, которым не дают выпить, и знает ли он, какими злобными они становятся.

— Ты вернёшь себе всё, как было. Чтобы избавиться от похоти, твоей психике сначала нужно найти другую опору.

Лир Глири серьёзно посмотрела на него:

— Значит, ты можешь прихлопнуть любую из нас даже не щелчком пальцев, а всего одной мыслью? Сделай с этим, пожалуйста, что-нибудь!

Г’Баолал отключил подавление нейронной активности в своём мозгу.

Похоть хлынула в его сознание мутным потоком, опьяняющая и слегка тошнотворная. Могущественная, грозная стихия, многие даже не понимают, насколько. Такая привычная и вместе с тем пугающая. Сила, которая была с ним всю его сознательную жизнь. Горе от смерти девушки не могло остановить похоть, лишь меняло её оттенки.

Г’Баолал понял, что похоть — это не просто какая-то его привнесённая черта, а одна из несущих конструкций его личности. Разве его желание залезть в человеческий мозг и всё там переиначить — не созвучно его желанию вывернуть естественное соитие противоестественным? Разве его интерес к тому, чтобы причинить боль — неважно, другим или самому себе — и потом наблюдать за реакцией — не простейшая разновидность нейробиологического эксперимента?

Он не может просто отключить её. Возможно, когда-нибудь он сможет найти ей замену.

Вечером Г’Баолал записал в своём Журнале окончательных выводов: «Сформировавшаяся личность, с её достоинствами и недостатками, существует в скомпенсированном состоянии. Попытки искусственно изменить характеристики этой личности, даже с целью её улучшения, скорее всего, приводят к декомпенсации и утрате психического равновесия».

Он встроил в прошивку нейроинтерфейса защиту от опасных команд. Теперь только административные права доступа давали возможность исполнить подобную команду, и то, только после трёх подтверждений.

Сёстры Желания были в трауре — они оплакивали Гверти Лоин. Гверти, серая мышка, была доброй и отзывчивой. Другие девушки любили её. Она помогала Крес расхаживать её сломанную ногу. Гверти разговарила с бельем, которое стирала. «Вот какое пятно от варенья. Ничего, сейчас мы тебя отмоем!» Гверти делала фигурки из чистых полотенец и салфеток -- птиц или жуков. Это красиво и стильно смотрелось на обеденном столе, за это Гверти очень нравилась Тепше Грев.

Горничные не разговаривали с ним, только смотрели с укором. Он понял, что это его наказание — остаться наедине со своей похотью, пока они скорбят. Он бы сейчас не отказался от общества пары своих императорских гвардейцев, чтобы его самого оприходовали как следует.

Мириться с горничными потом пришлось с каждой индивидуально, раскаиваясь, уговаривая и заглаживая свою вину. Тогда, кстати, они и поняли, что вместе они — сила. Ведь если одна из них чего-то хочет от Г’Баолала, то он может её и проигнорировать, но если они насядут все вместе — то могут вить из него верёвки.

Г’Баолал отвлёкся наконец от воспоминаний. Рядом стоял полутораметровый муравей и держал в своих жвалах полную лейку воды. Г’Баолал взял лейку и полил только что посаженный цветок. Вернул лейку муравью, отдал команду «повторить» и опустился на колени рядом со второй могилой. То же самое — почистить, выкопать ямку, посадить гермолию.

Эстел. Она писала стихи. Однажды на неё напустилась Лир: «Почему у вас все стихи должны начинаться с листьев харгалы, которые куда-то там летят и кружатся? Кто вообще это придумал и почему поэты до сих пор следуют этой архаичной глупости?» Эстел в ответ прочитала:

    Харгалы лист, кружась, слетает в бездну,
    Открытую вдали,
    Настанет день, когда и я исчезну
    С поверхности земли.

Это было размышление юной девушки о смерти — трогательное и талантливое. Стихотворение заканчивалось словами:

    Пожалуйста, ещё меня любите,
    За то, что я умру.

Г’Баолал стал бормотать его себе под нос, и из его глаз потекли слёзы, дыхание перехватило, и грудь затряслась.

Эстел предавалась утехам с огоньком. В ней была искра того же безумия, которое несёт в себе он сам. Однажды она даже написала стихотворение, совсем непохожее на остальные — похабное и непристойное, с подробным перечислением тех сексуальных манипуляций, которые он совершал над нею, включая самые грязные. И которые ей, похоже, нравились.

В тот вечер Эстел была почему-то собой недовольна и сама попросила, чтобы для утех он выбрал её. Они уединились, и она сама попросила пожестче. Когда они закончили, то лежали рядом. Исхлёстанная в кровь девушка постепенно приходила в себя. Они стали разговаривать и почувствовали странную близость. В конце концов Эстел спросила его, какая у него самая ужасная фантазия.

И он рассказал ей про казнь краснопузых, которую устроил Ша Лакри, народный вождь Национальной Рабочей Партии. Рассказал, как отвлёкся, а когда вернулся, то Ша Лакри насиловал одну из девушек в извращённой форме, и в этот момент палач отсек ей голову. И как Ша Лакри продолжал насиловать её тело, бьющееся в конвульсиях. Он даже рассказал ей, что среди тех семи девушек были и Лир Глири, и Лендра Нир, и как он их помиловал и спрятал от Ша Лакри.

Но в то же время он знал, что в его душе достаточно тьмы, чтобы и он тоже мог наслаждаться таким образом. И удерживает его от подобных наслаждений лишь то, что он категорически предпочитает живых девушек мёртвым. Эстел посмотрела на него без всякого осуждения и страха. Она подумала и ответила: «А интересно было бы попробовать. Только вот я не смогу потом рассказать, понравилось мне это или нет. Ведь у меня не будет головы. Или, наоборот, не будет тела».

И тогда Г’Баолал придумал то, за что потом себя проклинал. Он смоделировал конвульсии обезглавленного тела и записал соответствующую серию нервных импульсов. Потом попробовал её на себе — приятного, конечно, мало, но терпимо. Отрегулировал амплитуду, чтобы имитация судорог не травмировала мышцы и не угрожала работе сердца. Чтобы подсластить такую пилюлю, добавил немного стимуляции центра удовольствия.

Он рассказал Эстел, что он придумал. Ей стало интересно. И когда он в следующий раз позвал её для утех, они решили попробовать. Он уложил её на скамью так же, как тогда привязали ту казнённую девушку. Начал делать с ней то же самое, что делал тогда Ша Лакри, а в решающий момент вместо топора взмахнул подушкой, закрыв ей голову, и запустил в её нейроинтерфейс свою последовательность импульсов.

Для Эстел это был неожиданно обрушившийся на неё из ниоткуда сексуальный экстаз с примесью ещё чего-то болезненного. Её повышенный интерес, и даже концентрация на теме смерти, желание проверить и прощупать границы собственной смерти странно резонировали с этим чем-то болезненным. Ей понравилось, и захотелось ещё. Они отдохнули и повторили. И ей ещё сильнее это понравилось. Г’Баолал сказал ей, что нельзя злоупотреблять нейростимуляцией — можно заработать нервное истощение.

Через пару дней Эстел снова попросилась быть его девушкой для утех. И они опять повторили. Г’Баолала что-то беспокоило в её поведении, но он отмахнулся от своих опасений. Через два дня Эстел нашли мёртвой в её комнате. Она умерла, занимаясь самоудовлетворением, при этом к её нейроинтерфейсу кабелем был подключён её наладонник.

Лир Глири вместе с Рианой грозно надвинулись на Г’Баолала: «Что ты опять натворил?» — и он стал выяснять, что же произошло. В логах его серверов не было, на первый взгляд, никакой подозрительной активности. И тут пришли все горничные. Вперёд вышла заплаканная Крес Нлиель. Оказывается, она рассказала Эстел, как можно перехватить данные, посылаемые на её нейроинтерфейс, с помощью своего наладонника. Эстел, по всей видимости, сохранила эту последовательность в виде файла и теперь сама могла запускать её со своего наладонника, когда захочет.

Г’Баолал взломал наладонник Эстел. Вот она, его последовательность импульсов, но это ещё что такое? Оказывается, Эстел ещё и усиливала их амплитуду. Она раз за разом включала нейростимуляцию, и когда она переставала давать нужный эффект из-за дофаминового истощения, она увеличивала амплитуду! В конце концов у неё не выдержало сердце. Имитация судорог привела к фибрилляции желудочков. Чудовищный коктейль, который он приготовил из смерти и наслаждения, оказался для Эстел смертельной отравой.

Крес Нлиель попросила о наказании. Сёстры стали думать, как же её наказывать. Лир предложила розги. Г’Баолал возразил, что розги не могут быть ни для кого из них наказанием — ведь они используются во время утех. Какое же это наказание? Но Лир ответила: «Ты просто похлопываешь, а надо бить как следует — тогда будет наказание». И Крес высекли в зале Сестер так, что она неделю не могла сидеть.

Г’Баолал думал: «А как же наказывать меня?» Траур по Эстел Сёстры держали две недели, и Г’Баолал не трогал их в это время. Он провёл эти дни в своей серверной. Теперь весь обмен данными с участием нейроинтерфейса стал полностью зашифрованным, чтобы никто больше не мог подслушать подобные данные. Новая прошивка нейроинтерфейса включала непрерывный мониторинг жизненных показателей, и при угрозе жизни передавался сигнал тревоги, а также включалась программа экстренной стабилизации работы сердца и других жизненно важных функций.

Даже непонятно, что хуже — то, что он грязный извращенец, или то, что он — неисправимый разгильдяй. Кем же надо быть, чтобы не понимать, что устройство, способное убить человека чуть менее чем за полсекунды, должно быть надёжно защищено от несанкционированного доступа. И он, конечно, не был этим «кем», он понимал эту необходимость ещё задолго до того, как создал его. Но на вопрос «А когда же ты уже поднимешь сквозное шифрование для интерфейсов?» он себе отвечал: «А, потом...»

Потом-потом, потом-потом, и вот это потом наступило. Прости меня, Гверти, прости меня, Эстел.

Хитрюга Крес научилась использовать беспроводные протоколы своего наладонника, чтобы перехватывать управляющие последовательности своего нейроинтерфейса. Она использовала это, чтобы стимулировать свою мозговую активность. Подключала себя к своему наладоннику кабелем. Ей, видите ли, стали неприятны те моменты, когда он спокойно и подробно объяснял ей, почему вот этот её код не работает и работать не будет. Хотя он не позволял себе не то что повысить голос, он себе не позволял даже чуточку съязвить.

А хитрюга Эстел наврала ей, что хочет стимулировать своё поэтическое вдохновение. И Крес, добрая душа, ей поверила.

Г’Баолал обернулся и опять увидел муравья с лейкой воды. Муравьи не хоронят и не оплакивают своих мертвых. Они их съедают. А что -- практично и рационально. Ну ладно, постой немного хотя бы над моими мертвыми.
Он полил гермолию, постоял ещё немного вместе с муравьём над могилами Гверти и Эстел. Пообщавшись с мурвыьем через ее и свой нейроинтерфейс, он узнал, что это рабочая самка по имени Красное Брюшко. Она уже заканчивает свой жизненный цикл. Красное Борюшко не понимает, что делает Великий Двуногий Господин. Зачем он закопал здесь еду. То есть, тела трех самок.
Почему он плачет? Потому что не съел еду вовремя, и теперь она пропала? Тогда зачем закапывал?
-- Мы закапываем мертвых, что их помнить. - отвечает ей Г’Баолал. На этом месте мы вспоминаем их.
-- Зачем помнить мертвых, когда есть живые? - удивляется Красное Брюшко.
-- Потому что они были особенные. Ни на кого другого не похожие.
-- У них что, было Свое Мнение? - ужасается Красное Брюшко.
Теперь уже Г’Баолал  в замешательстве. Свое Мнение - одна из самых страшных вещей на свете для муравья. Он сам, когда подчинял себе муравьев этой планеты, использовал Общее Мнение как главный контрольный механизм. Свое Мнение превращает муравья в изгоя, его убивают и съедают сородичи. Наверное он не сможет объяснить Красному Брюшку , что они здесь делают, а если сможет, то ее съедят другие муравьи. Он дает понять муравью, что разговор окончен.
Последняя могила вызывала у него самые тяжёлые воспоминания из всех трёх.
Вдалеке раздался удар гонга. Это в его дворце Сестры садятся обедать. И если он не придет в Зал Сестер в ближайшие чеверть часа, никто его отдельно кормить не будет. Такой порядок завела когда-то еще Тепша Грев.
Надо будет снова прийти сюда. И принести не только гермолию, но и саженец харгалы. Пусть над этими тремя могилами раскинет свои ветви большая харгала.
И Г’Баолал направился к своему дворцу.

Дальше: http://proza.ru/2026/08/13/122