Явь и сны Таис Афинской. 4

Снится сон. Я живу в нём. Он как явь...И он длится вечность.

Таис сделала шаг, но пол под её ногами оказался не камнем, а натянутой кожей, которая прогибалась, отзываясь глухим, утробным стоном. Зал, казавшийся бесконечным, начал сжиматься. Колонны-лучи, увенчанные сжимающимися ладонями, опустились ниже, и теперь их пальцы едва не касались плеч Таис, перебирая её волосы, как сухие стебли тростника.

Она зажмурилась, пытаясь вызвать в памяти образ Афин — запах моря, прохладу мрамора, живое тепло кожи Александра. Но всё это казалось теперь бледной, выцветшей декорацией. Реальностью был этот зал, где воздух стал густым, как расплавленное золото, и пах озоном и тленом.

— Кто вы? — снова выдохнула она, и её собственный голос показался ей чужим, тонким, как лезвие ножа. — Почему вы здесь?

Эхнатон сделал шаг вперед. Его лицо, наполовину съеденное тенью, исказилось в подобии улыбки. От его ладони, протянутой к ней, потянулись нервные волокна — тонкие, пульсирующие нити, которые начали оплетать запястья Таис. Она не могла пошевелиться.

— Мы — те, кого ты не вспоминала, — прошелестели голоса, сливаясь в единый гул, от которого затылок Таис пронзила острая, невыносимая боль. — Мы не просим любви. Мы просим быть названными.

— Но я не знала… — Таис чувствовала, как давление в голове нарастает. Ей казалось, что внутри черепа распускается цветок из раскаленного железа.

— Знание не спасает от памяти, — отозвалась Нефертити. Её единственный глаз, сияющий холодным рентгеновским светом, пронзил Таис насквозь, высвечивая не кости, а саму суть её страхов. — Ты забыла, и теперь мы живем в твоих нервах, в твоем свете, в твоих тенях.

Меритатон коснулась стены. Камень под её пальцами пошел трещинами, и из них, как кровь, проступили рельефы гробницы Пакаля. Таис увидела себя — маленькую, испуганную фигурку, запертую в каменном саркофаге, который медленно, дюйм за дюймом, заполнялся песком забвения.

Пакаль, сидевший на троне, наконец поднял голову. Его глаза были пустыми колодцами, в которых отражались звезды, погасшие тысячи лет назад.

— В моей гробнице нет места для забывчивых, — произнес он. Его голос не был громким, но он вибрировал в каждой клетке тела Таис, заставляя её кости резонировать. — Там есть место только для тех, кто несет время. Ты несешь пустоту. И эта пустота растет, как опухоль.

Таис вскрикнула, хватаясь за затылок. Под кожей, прямо там, где пульсировала боль, она почувствовала нечто твердое, инородное. Оно росло. Оно питалось её страхом, её отрицанием, её попытками убежать в «сон».

— Это сон! — закричала она, срываясь на хрип. — Это просто сон!

Нефертити повернулась к ней всем телом. Её кожа стала прозрачной, и Таис увидела, как внутри неё, вместо сердца, бьется сгусток тьмы, питаемый лучами Атона.

— Сон — это то, что ты называешь сном, — прошептала царица, и её голос стал похож на шелест песка в песочных часах, которые перевернули слишком поздно.
Таис почувствовала, как пол под ногами окончательно теряет твердость. Кожа, натянутая, как мембрана барабана, начала вибрировать в такт пульсации в её затылке. Каждое слово, произнесенное тенями, отдавалось в её позвоночнике электрическим разрядом. Она попыталась вырвать руки из невидимых нитей, которыми её опутала тень Эхнатона, но вместо сопротивления почувствовала, как нити прорастают сквозь её кожу, вплетаясь в её собственные вены.
— Назови нас, — потребовал хор, и теперь в этом звуке слышался скрежет камня о камень. — Назови, чтобы мы могли перестать быть твоей болью.
Таис открыла рот, но вместо слов из её горла вырвался лишь сухой, гортанный звук. Она видела, как Пакаль медленно встает со своего трона. Его движения были лишены человеческой плавности — он двигался рывками, как фигура в старом, испорченном механизме. С каждым его шагом стены зала сдвигались, вытесняя воздух, превращая пространство в узкий коридор, ведущий в никуда.
— Ты боишься не смерти, — произнёс Пакаль, останавливаясь прямо перед ней. Его лицо было маской из обсидиана, в которой отражалось искаженное лицо Таис. — Ты боишься того, что история — это не летопись побед, а кладбище имен, которые ты стерла, чтобы освободить место для своего собственного величия.
Он протянул руку и коснулся её затылка — там, где под кожей пульсировало инородное тело. Таис вскрикнула, когда холод его пальцев пронзил её насквозь, словно ледяная игла. В этот момент она увидела всё: не как жрица, а как свидетель, чья память была насильственно вскрыта. Она увидела Амарну, залитую кровью заката; она увидела Паленке, где время застыло в ожидании конца света; она увидела тысячи лиц, которые смотрели на неё из темноты веков, требуя признания.
— Эхнатон, — прошептала она, и её голос, дрожащий и слабый, вдруг наполнил зал гулким эхом. — Нефертити. Меритатон. Тутанхатон.
С каждым названным именем колонны-лучи вздрагивали. Ладони на их вершинах разжимались, выпуская воздух, который со свистом врывался в легкие Таис. Тень Атона над городом начала истончаться, теряя свою плотность, превращаясь из карающего диска в обычное, бледное солнце.
— Пакаль, — выдохнула она, глядя в пустые глаза правителя.
Тот замер. Его каменная маска треснула, и из глубины трещины пробился мягкий, золотистый свет.
— Ты назвала нас, — прошелестел он, и его фигура начала рассыпаться мелким песком, который оседал на плечи Таис, становясь тяжелым, как груз прожитых лет. — Теперь мы — не твоя опухоль. Мы — твоя ноша. Ты несешь нас дальше, в свой «сон», в свой день, в свою жизнь.
Зал начал рушиться. Колонны превращались в пыль, стены растворялись в предрассветных сумерках. Таис почувствовала, как её тело становится невыносимо тяжелым, словно она сама превращалась в памятник. Боль в затылке стихла, сменившись тупой, ноющей пульсацией, напоминающей о том, что внутри неё теперь навсегда поселилось нечто, что не принадлежит ни времени, ни пространству.
Я открыла глаза, поднялась с ложа, чувствуя, как пол под босыми ногами кажется непривычно зыбким, словно он всё ещё помнит ту натянутую, живую мембрану из сна. Подошла к бронзовому зеркалу, коснулась пальцами затылка. Узел под кожей был реален — маленький, твердый, как песчинка, попавшая в раковину жемчужницы, со временем он обрастет перламутром  воспоминаний, станет частью  скелета,  личной историей, которую невозможно будет вычеркнуть.
В комнату вошел слуга, принеся кувшин с водой. Я смотрела, как первые лучи солнца пробиваются сквозь ставни.— Госпожа, вы бледны, — прошептал слуга, замирая на пороге.
— Кто такой Пакаль? — спросила я, голос прозвучал как эхо в пустом зале.
Солнце, пробивающееся сквозь тяжелые портьеры, казалось не живительным светом, а острым клинком, вонзающимся прямо в затылок. Боль, пришедшая из ночного кошмара — там, во сне, я чувствовала под кожей твердый, пульсирующий нарост, чужеродный камень, прорастающий в  плоть, — не ушла с рассветом. Она притаилась, став частью  тела.

Я коснулась затылка пальцами. Кожа была гладкой, но внутри, в самой глубине кости, что-то ныло. Страх, холодный и липкий, как морская тина, сковал сердце. Я воззвала к богам, к духам предков, к теням, что обычно шептали  ответы в тишине храмов. Тишина была абсолютной. Ни знамения, ни отклика.

— Молчите? — прошептала, глядя на пустой жертвенник.

Руки дрожали, когда налила вино на сухие лепешки. Запах брожения ударил в нос, вызывая тошноту. «Надо выпить», — прозвучало в голове, и этот голос был чужим, сухим, как треск пергамента.

Вино в бокале показалось кислым, словно уксус. Я потребовала другого, добавив в него густого, дурманящего зелья. Когда мир вокруг начал терять четкие очертания, когда тело стало легким, как пух, а мысли — острыми и ядовитыми, я поняла, куда должна идти.

«Чертополох». Так  называла его — человека, зацикленного на камнях, геометрии и пыльных тайнах прошлого.

Он сидел в своей мастерской, окруженный свитками и моделями пирамид. Его взгляд, устремленный в чертежи, был полон той самой невыносимой уверенности, которая вдруг показалась  оскорбительной.

— Ну, что такое эта твоя пирамида? — мой голос зазвучал неестественно звонко в полумраке комнаты. — Народ толком и геометрию не знает. А ты хочешь, чтобы в куче камней он увидел красоту, гармонию. Нет у твоей пирамиды будущего, да и прошлое туманно.

Он поднял на меня глаза, я не дала ему вставить ни слова. Выплеснула на него всё: ярость, страх перед собственной болезнью, презрение к его попыткам найти смысл в древних руинах.


Нет у твоей пирамиды будущего, да и прошлое туманно. Ведь этим высотам тысячи лет. Ты хоть подумай, что там, в те времена, были за люди. Дикие, верили в чурбаны деревянные, поклонялись лягушкам, огнем не умели пользоваться. Колеса не знали. Мы — современные, все познавшие люди будущего. Наши боги сидят на Олимпе.

Мы открыли атом, звезды, планеты. Знаем, как устроен мир Яви и загробный мир. Наши корабли ходят на край Ойкумены. Медицина, литература, все науки развиты. Спорт и искусство, архитектура, военное дело — что тоже очень важно. Враги могут прийти с далеких планет.
Наша цивилизация всё создала сама, с помощью богов. А ты уперся взглядом назад, в прошлое.
 Это, видимо, на тебя повлияли вздорные бабенки — Амина и Одина. Они и Платона за нос водили, подсунули ему Джина. Платон же своим умом, делая открытия, верил, что мысли ему направляет Джин.

— А как же Эвклид? — спросил чертежник. — Он же чертежи мои понимал?

— Да, понимал. Одина черновики ему твои давала читать. Остальное — гипноз и магия. Индийка... она эти практики хорошо знает. Амина, когда я ей зелье правды вкачала, всё рассказала. Не было никакого непорочного зачатия. Приходил мужик, когда все засыпали, опоенные, и делал свое дело. И Эвклид, на самом деле, — это сын Одины от какого-нибудь пастуха. Что глаза пучишь? Не нравится быть обычным? Размечтался. Ладно, не расстраивайся  мой милый Чертополох. Быть обычным — это не так уж плохо... Пойду я напьюсь.

Я ушла довольная. Даже сама не ожидала, что удастся разрушить мироздание Таина. В какой-то момент сама поверила. И всё, что было, показалось иллюзией и большим обманом. Демоны тоже смеются.

Кожей  почувствовала, как в тенях за  спиной кто-то зашевелился. Демоны.
— Пойдемте, мои собутыльники, — пробормотала я, глядя в пустоту. — Налью вам на лепешку ложку вина...
 Демоны смеялись. Они были довольны тем, как ловко я сама себя загнала в ловушку сомнений.

Вина? А как же демоны скажите, я на тридцать лет помолодела?

Я вздрогнула от этой мысли. Служанка, идущая за мной, напряглась.

— Сколько мне лет на вид ты дашь?

— Лет восемнадцать, госпожа. Но выглядишь как девочка: здоровая, завидная молодость.

— Заткнись, — остановила я её. — Да, я молодая. Александра нет уже давно, но еще молод Птолемей. Если  пятьдесят — это  молодой? Нет, надо выпить. Надо выпить. Демоны по лепешкам...

Затылок ныл всё сильнее, и теперь казалось, что это не опухоль, а невидимая рука, которая медленно, но верно сжимает череп, превращая жизнь в пытку.

Почудились лица. Не боги, не герои, не цари,  а те самые «дикари», о которых с таким презрением говорила Чертополоху. Они смотрели снизу вверх, и в их глазах не было ни поклонения, ни страха — лишь бесконечное, холодное равнодушие вечности.

— Вы тоже смеетесь? — крикнула я.

Ответа не было, но боль в затылке внезапно сменилась странным, пульсирующим теплом. Я прижала ладонь к коже и почувствовала, как под пальцами что-то шевельнулось.

— Пойдемте, мои собутыльники, — пробормотала я, глядя в пустоту. — Налью вам  ложку вина...