СПАС

Саратов. Ноябрь, 1941 г.

В поликлинике не протолкнуться. Пахло мокрой овчиной, йодом, страхом. Очередь двигалась тягуче, медленно. Тоня прижалась плечом к стене и дышала по счёту. В груди слева при каждом выдохе словно проворачивался гвоздь.

В кабинете молоденькая остроносая врач мельком глянула в бумаги, подняла глаза и замерла. Тоня стояла бледная до синевы, дышала ключицами — часто, мелко, как загнанный зверёк.

— Фамилия? Год рождения? Жалобы? — спросила врач устало.
— Кашель, температура. Здесь болит. — Тоня прижала ладонь к левой стороне груди. — Меня уже трижды отправляли домой.
Врач нахмурилась, взяла Тоню за запястье — руки ледяные, пульс частит.
— Садись. — Пододвинула табурет. — Понимаешь, не наш ты пациент.
— А куда же мне идти?

Врач вздохнула:

— Есть у нас профессор из Москвы эвакуирован. Зуев Виктор Николаевич. Хирург от Бога. Берётся за тех, от кого все отказались. У самого сердце больное, но всё равно оперирует. Если не он — никто. Понимаешь?

Тоня молча кивнула.

— Принимает он в областной. Чёрный ход, второй этаж. Скажешь — я направила. — И сунула Тоне листок с корявыми строчками. — Это всё, чем могу помочь.

Тоня сжала направление в кулаке, побрела к выходу. Сил идти не было — перед глазами плыло. Решила: домой, передохнуть, а утром сразу к профессору.

Дома печка дышала неровно, выплёвывая редкие искры в трубу. В сенях пахло золой. Тоня стянула платок, оперлась плечом о дверной косяк, пережидая дурноту. Из горницы доносился мерный шорох — мать мыла пол. Звук походил на дыхание больного — ровное, но слабое.

Тоня вошла. Мать на коленях у печи, сгорбленная, платок съехал на затылок. Рядом на табурете годовалая Галя, племянница, мусолила марлевый узелок с хлебным мякишем. Мать вскинулась:
— Ну, что?
Тоня промолчала.

— Щи в печи. Садись. Отдохни, — мать опустила глаза.
На столе лежало письмо от брата, зачитанное до дыр: «…Я жив. Завтра бой. Либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Как Тоня?..»

По спине прокатилась ледяная волна. Тоня убрала письмо под клеёнку, к хлебным карточкам, и ушла в комнату.

С кухни донёсся голос соседки — тётя Катя вошла, громыхнула ведром.
— Ну что, Аксинья? Была Тоня в больнице?
— Была. — Голос матери сухой, надтреснутый. — Ничего не сказали. Послушали, говорят: не знаем. Война. Все болеют. Иди.

Тишина. Всплеск воды — мать с силой выжала тряпку.

— Смотрю на неё — сердце рвётся.
Пауза. Тётя Катя тихо:
— Тоне бы волосы завить. Паровой завивкой. Чтоб красивая была в гробу…

Тряпка сорвалась, шлёпнулась в ведро. Мать затихла, потом часто-часто завозила тряпкой по полу, будто хотела стереть осевшие, злые слова.

Тоня лежала на спине, глядела в потолок. В груди булькало, клокотало. Кашель рванул — зажала рот, перевела в глухое сипение.
Ночью спустила ноги на холодный пол. Зажгла коптилку, всмотрелась в полустёртый лик Спаса на иконке — тёмные глаза глядели сквозь неё, сквозь время. И до утра шептала: «Господи, помилуй».

Наутро встала затемно. Мать ушла на работу — мыть полы на вокзале, таскать чемоданы приезжим. Галя спала. Тоня выпила кипятку, накинула пальто, затянула пояс потуже, вышла в снежную крупу, сжимая в кулаке направление.

В больнице — гул, запах хлорки, толкотня. Но теперь она шла не в общую очередь, а к чёрному ходу, заваленному пустыми носилками. Скрипучая лестница. Второй этаж, обшарпанная дверь, табличка «Профессор В.Н. Зуев». Постучала — тишина. Громче — дверь приоткрылась.

— Приёма нет. — Голос низкий, с хрипотцой.
В проёме появился седой мужчина в застиранном халате. Лицо серое, пепельное, под глазами тени, очки на цепочке. Левая рука прижата к груди. Дышал часто, словно после бега.
— Профессор, меня врач из поликлиники направила. Я дышать не могу. Помогите.

Правая рука сама потянулась к карману, где лежала иконка, но наружу не вынула — только сжала крепче. Профессор проследил за движением, затем посторонился.

— Ну, заходи.
В кабинете холодно, как в погребе. Указал на кушетку.
— Раздевайся до пояса. Садись.

Тоня стянула свитер. Рёбра проступали, кожа синевато-бледная. Профессор приложил ухо к спине, к груди. Слушал долго, закрыв глаза. Потом простукивал костяшками — сухо. Левая половина отзывалась глухо, будто в дерево.

— В лёгком киста. — Профессор сел на табурет. — Растёт, сдавливает лёгкое, смещается к сердцу.
Тоня смотрела прямо. Глаза сухие.

— Нужна операция. Сейчас. Рентгена нет. Хлороформа почти нет. Из ассистентов — одна медсестра. То, что выживешь — один шанс из десяти. Не резать — ноль. Выбирай.

— Я согласная. Режьте. — Тоня достала из кармана иконку-складень и, помедлив лишь миг, протянула профессору. — Вот. Возьмите. Пусть у вас будет.

Профессор вздрогнул. Потёр грудь, глядя на иконку. Кивнул. Достал пузырёк, сунул под язык таблетку.
— Операция через час, — предупредил он и бережно положил иконку в нагрудный карман халата. — Спаси Бог!

…
Операционную освещали одна лампа под потолком и два керосиновых фонаря. Профессор стоял, опершись на стол, ждал, пока утихнет собственная боль. Медсестра раскладывала инструменты. На отдельном столике — склянка с хлороформом, а рядом, на самом краю, иконка-складень; створки чуть приоткрыты, лик Спаса.

Тоня лежала на спине, под левый бок подложен валик. Смотрела на иконку, молчала, пальцы сжимали край простыни.

— Тоня, сейчас наркоз. Запах сладкий, противный. Не бойся. Дыши глубоко. Считай: раз, два, три. Поняла?
Она кивнула. Профессор капнул хлороформ на марлю, сестра смазала девочке лицо вазелином, опустила маску. Тоня закашлялась, рванулась. Сестра придержала плечи.

Через несколько вдохов тело обмякло. Хирург взял скальпель. Стиснул зубы, сделал надрез по четвёртому межреберью. Кожа разошлась, мышцы, кровь. Сестра промокнула.

— Расширитель.
Вошли в плевральную полость. Профессор перевёл дух, чувствуя, как его собственное сердце пропускает удары. Начал пилить ребро.
— Игла, аспиратор.

Прокол. Эхинококковая киста. Паразит. Жидкость внутри с хлопьями. Осторожно, чтобы не разорвать, иссек оболочку, удалил дочерние пузыри. Пальцы работали точно. В висках стучало. Медсестра взглянула:
— Виктор Николаевич, вы весь белый.
— Работаем.

Ввёл дренаж. Опёрся о край стола. Перед глазами — тёмные пятна. Сквозь звон пробился собственный шёпот: «Господи… не сейчас. Прошу, дай закончить. Не ради меня… ведь девчонка ещё совсем».
Взгляд упал на иконку. Помедлил. Боль отступила. Последний шов.
На часах — начало первого.
…
Палата. В керосиновой лампе едва теплился огонёк. Профессор сидел на стуле. На третьи сутки, ночью, Тоня открыла глаза. Мир качнулся. В левом боку ныло. Поверх её ладони лежала его тяжёлая, тёплая рука.
— Очнулась.

Профессор улыбнулся, убрал руку медленно, потёр левую сторону груди — там жгло.

— Жить будешь.

Замолчал. Потом полез за ворот халата, вытянул цепочку с тёмным медальоном. Открыл, посмотрел — и Тоне показалось, что в его глазах что-то промелькнуло. Защёлкнул. Снял с шеи.
— Это тебе… Носи.
— Что там? — прошептала Тоня.

Профессор не ответил. Вложил медальон в её ладонь. Встал, пошатнулся, схватился за спинку кровати. Выпрямился, сжимая зубы. Вышел в коридор, сделал несколько шагов, прислонился к стене.

Пальцы нащупали в кармане пузырёк с нитроглицерином, скользнули по пробке. Ноги подкосились, и он сполз вниз, уронив голову на грудь.
Через минуту из коридора донёсся встревоженный голос медсестры. Тоня сжала медальон, попыталась приподняться — боль прибила к кровати. Под дверью мелькали тени, слышались быстрые шаги, а потом всё стихло.
…
В декабре её выписали. Снег падал крупными хлопьями. Стояла на крыльце, вдыхала ледяной воздух — глубоко, без кашля, без боли. В левой руке иконка-складень, на шее под пальто тёмный медальон профессора: внутри тот же лик — Спас. Тоня медленно пошла по дорожке. Снег скрипел под валенками. В воздухе пахло печным дымом и жизнью.

(с) Ольга И. Райс
__________________

#рассказ #проза #война #ВОВ #ВеликаяОтечественнаяВойна #медицина #подвиг #хирург #Саратов #1941год #история #литература #короткийрассказ #военнаяпроза #судьба #вера #спасение #художественнаялитература #читать #чтение #авторскийрассказ #современнаяпроза #эмоции