Свет не обязательно должен... часть 1

Свет не обязательно должен быть большим.
 Ему достаточно не погаснуть

Предисловие
Иногда история входит в нашу жизнь не через книги.
Она садится рядом в аэропорту.
Ставит сумку у ног.
Поправляет шляпу.
Произносит несколько слов на языке, который помнит с детства.
И вдруг оказывается, что перед тобой не прошлое.
Перед тобой — живой человек.
Мне хотелось представить встречу двух людей, за плечами которых стоят две древние традиции.
Один — иранский еврей, пришедший к хасидизму Хабада.
Другой — зороастриец, наследник веры, восходящей к Заратустре.

Они родились в одной стране.
Они примерно одного возраста.
Оба много лет живут в Америке.
И оба несут в себе слова, произнесённые задолго до их рождения.
Я не хотел устраивать между ними спор о том, чья вера истиннее.
Мне было интереснее другое.
1. Могут ли два человека с глубокими убеждениями говорить друг с другом так, чтобы желание понять оказалось сильнее желания победить?
2. Могут ли различия не отдалять, а, напротив, рождать уважение?
3. И что происходит, когда свидетелем такого разговора случайно становится молодой человек, привыкший встречаться с древними религиями прежде всего на страницах университетских книг?

Эта история вымышлена мною.
Но вопросы, о которых говорят мои герои, существуют тысячи лет.
Возможно, поэтому их случайная встреча показалась мне вполне возможной.

Мне было двадцать пять (это правда).
Я только что закончил очередную университетскую сессию и находился в том странном состоянии, когда несколько недель живёшь от экзамена к экзамену, мечтая наконец ничего не делать, а когда это «ничего» наступает — вдруг не знаешь, куда его деть.
Впереди была магистратура.
По крайней мере, так я отвечал всем, кто спрашивал.
На самом деле впереди был большой вопросительный знак.
Я сидел в аэропорту Ньюарка у выхода на посадку, держал в руке большой стакан кофе Starbucks и уже, наверное, в десятый раз смотрел на табло.
Рядом с номером моего рейса всё ещё стояло: DELAYED
Время вылета меняли уже дважды.
Теперь точного времени не было вообще.
Я открыл ноутбук и закрыл.
Посмотрел на телефон.
Проверять было нечего.
Снова посмотрел на табло.
Наверное, именно поэтому я и заметил мужчину, который сел через два кресла от меня.
Ему было около шестидесяти пяти. Может быть, немного больше.
Седые волосы, аккуратная короткая борода, светлая рубашка, тёмные брюки, небольшая дорожная сумка.
Внешне — один из тысяч людей, которых ежедневно проглатывают и выплёвывают аэропорты мира.
Он поставил сумку возле ног, прикрыл глаза и очень тихо произнёс несколько слов.
Я не понял ни одного из сказанного им.
Но что-то заставило меня прислушаться.
Не сами слова.
Их музыка.
За последние годы я достаточно занимался историей древнего Ирана, чтобы некоторые звуки вызывали во мне почти профессиональный рефлекс.
Я уже собирался снова открыть ноутбук, когда к нашему ряду подошёл второй мужчина.
Он был примерно того же возраста.
Первое, что на что я обратил внимание, — чёрную хасидскую шляпу.
Из-под неё на на затылке выглядывала кипа. Седая борода была немного длиннее, чем у первого мужчины, там где пиджак заканчивался виднелись нити цицит.
Он остановился возле свободного кресла между нами, слегка приподнял шляпу и спросил, свободно ли место.
Я кивнул.
Он сел, поставил небольшую сумку между ног и поправил шляпу.
Через несколько секунд поправил её снова.
Позже я заметил, что он делал это всякий раз, когда задумывался или собирался сказать что-нибудь, в чём не был до конца уверен.
Он посмотрел на табло.
— Всё ещё задерживают нас?
— Похоже на то, — ответил я.
Он вздохнул.
— Молодой человек, я вам на это так скажу, эропорты прекрасно учат всех терпению.
Мужчина справа открыл глаза.
— Это мудро, но не только как в Религии.
Хасид повернулся к нему и взялся двумя пальцами за край шляпы.
— Это не так важно ... главное чтобы успешно. А это не всегда.
Они рассмеялись.
Я тоже улыбнулся.
Разговор шёл по-английски.
Самый обычный разговор двух незнакомых людей в аэропорту.
Через несколько минут я, наверное, должен был забыть о нём.
Но не забыл.
Хасид первым протянул руку.
— Давид.
Второй пожал её.
— Ардашир.
Имя заставило меня снова поднять глаза.
Ардашир- старое персидское имя. Из тех имён, за которыми будто уже стоит кусочек истории.
— Вы из Ирана?! — почти спросил Давид.
Ардашир улыбнулся.
— Я там родился.
— Я тоже.
На этот раз они посмотрели друг на друга внимательнее.
— Тегеран?
— Шираз.
Ардашир протянул:
— А-а...
В этом коротком звуке вдруг оказалось больше узнавания, чем в нескольких предыдущих фразах.
— А вы?
— Йезд.
Вот теперь я окончательно перестал делать вид, что занят телефоном.

Йезд.
Для человека, изучавшего историю зороастризма, это название звучало совсем не так, как для обычного пассажира аэропорта.
Давид, конечно, отреагировал проще.
— Там жарко.
Ардашир рассмеялся.
— Очень.
— В Ширазе лучше.
— Для вина, может быть.
Давид поднял брови.
— Я этого не говорил.
Они снова засмеялись.
Вокруг нас продолжалась обычная жизнь аэропорта.
Кто-то громко разговаривал по телефону.
Неподалёку плакал ребёнок, всем своим существом выражая несогласие с каким-то важным для него решением взрослых.
Каждые несколько минут спокойный женский голос объявлял очередную посадку.
Но вокруг этих двух постепенно возникало какое-то собственное пространство.
Не тишина.
Скорее внимание.
В какой-то момент Ардашир произнёс несколько слов по-персидски.
Давид мгновенно повернул голову.
И ответил ему на том же языке.
Я не понял ни одной фразы, ни одного слова.
Но понял, что это уже очень и очень интересно мне.
Теперь Ардашир посмотрел на него совсем иначе.
— Вы говорите на фарси?
Давид улыбнулся.
— Бале.
Одно короткое слово.
Но прозвучало оно так, словно кто-то неожиданно открыл дверь в комнату, которую оба давно считали закрытой.
Некоторое время они продолжали говорить по-персидски.
Я стал узнавать отдельные слова.
Дом.
Мать.
Америка.
Шираз.
Йезд.
Потом они снова перешли на английский, и разговор вновь стал мне полностью понятен.
— Давно вы здесь? — спросил Давид.
— Тридцать восемь года.
— А я сорок три.
— Значит, вы победили.
— Не уверен, что это соревнование.
Ардашир кивнул.
— Наверное, нет.
Они замолчали.
Всего на несколько секунд.
В их разговоре появилось что-то другое.
Не политика.
Не жалость к себе.
Даже не ностальгия.
Просто то особенное чувство, которое, наверное, знакомо людям, однажды покинувшим место своего рождения: сначала ты считаешь годы, прожитые вдали от дома, а потом вдруг обнаруживаешь, что вдали прожита уже большая часть жизни.
— У вас там кто-нибудь остался? — спросил Давид.
— Да. Немного.
— У меня тоже.
Ардашир посмотрел на его шляпу, бороду, цицит.
— Еврей?
Давид улыбнулся.
— Похоже, я недостаточно хорошо это скрываю.
— Не особенно.
Давид поправил шляпу.
— Хабад.
Ардашир кивнул.
— Любавич.
Теперь удивился Давид.
— Вы знаете Хабад?
— Я живу в Америке. Было бы трудно не знать.
— Справедливо.
Ненадолго возникла новая пауза.
Теперь Давид посмотрел на него.
— А вы?
Ардашир сначала не понял.
— В смысле?
— Вера.
— А...
Он отвёл взгляд к огромному окну терминала.
За стеклом медленно двигался самолёт.
— Зороастриец.
Давид перестал улыбаться.
Не от неприязни.
От неожиданности.
— Правда?
— Правда.
— Практикующий?
Ардашир немного подумал.
— Это зависит от того, что вы называете практикой.
Давид улыбнулся.
— Очень еврейский ответ.
Они опять рассмеялись.
Но теперь мне показалось, что Давид смотрит на своего нового знакомого уже не просто с любопытством.
В его взгляде появилось что-то ещё.
Не только интерес к чужой традиции.
Интерес к человеку, который несколько минут назад был для него просто незнакомцем.
Я уже совершенно не скрывал, что слушаю.
Ардашир заметил это первым.
— Мы вам мешаем?
— Нет.
Я помедлил.
— Вообще-то я это изучаю.
— Что именно?
— Историю религий и их влияние на развитие народов Древнего Ближнего Востока. В основном Иран.
Ардашир приподнял брови.
— Древнего?
Давид тут же повернулся ко мне.
— Осторожнее. Вы только что назвали нас обоих древними.
Я рассмеялся.
— Я имел в виду традиции.
— Так лучше, — сказал Давид.
Ардашир посмотрел на мой ноутбук.
— Студент?
— Принстон.
— Магистратура?
— Ещё нет. Думаю.
— Опасный возраст.
— Почему?
Он улыбнулся.
— Потому что в двадцать пять лет человек ещё верит, что правильно выбранная программа поможет ему ответить на неправильно поставленные вопросы.
Я не сразу понял, шутит он или нет.
Давид посмотрел на него с явным удовольствием.
— Вы мне уже нравитесь.
Ардашир пожал плечами.
— Мне шестьдесят семь. В этом возрасте уже разрешается делать вид, что понимаешь жизнь.
Давид резко повернулся.
— Шестьдесят семь?
— Да.
— Мне тоже.
— Правда?
— Октябрь.
— Март.
Они посмотрели друг на друга и почему-то оба засмеялись.
Наверное, до этой минуты каждый бессознательно считал другого немного старше себя.
Но, возможно, дело было не только в этом.
Обнаружилась ещё одна неожиданная общая точка.
— Итак, — сказал Давид, — один возраст. Одна страна. Один аэропорт. Разные шляпы.
Ардашир посмотрел на его голову.
— Моя невидимая.
Давид снял свою шляпу и положил на колени.
— Невидимые обычно тяжелее.
На этот раз Ардашир не рассмеялся.
Он посмотрел на Давида внимательнее.
И я заметил, что теперь они почти перестали отводить глаза во время разговора.
— Мой дед говорил что-то похожее.
Давид чуть наклонился вперёд.
— Он тоже был зороастрийцем?
Ардашир улыбнулся.
— Мой дед. Его отец. Отец его отца...
Он сделал рукой неопределённое движение.
— В какой-то момент семейная память перестаёт быть родословной и превращается в туман.
— И насколько далеко она уходит?
— Никто не знает.
Он помолчал.
— Достаточно далеко, чтобы некоторые молитвы в нашей семье жили дольше, чем память о тех, кто впервые их произнёс.
Давид медленно кивнул.
— На авестийском?
Теперь удивился уже Ардашир.
— Вы знаете об этом?
— Немного.
— Большинство думает, что мы молимся на персидском.
— Большинство думает, что евреи молятся на идише.
— Справедливо.
Давид снова надел шляпу.
— Вы понимаете эти молитвы?
— Некоторые. Не все. Мой дед понимал меньше, чем делал вид.
— И это тоже звучит очень по-еврейски.
Ардашир улыбнулся.
Но затем сказал фразу, после которой весь разговор вдруг изменился.
— Зато он точно знал, как они должны звучать.
Давид перестал улыбаться.
— Он научил моего отца. Отец научил меня. Иногда я знал звук раньше, чем понимал смысл.
Давид долго смотрел на него.
Теперь в его лице уже не было ни удивления, ни осторожного любопытства.
Только внимание.
Потом он тихо сказал:
— Мой дед учил меня ивриту почти так же.
Несколько секунд они молчали.
И я вдруг почувствовал себя лишним.
И одновременно — невероятно счастливым, что оказался рядом.
Прямо у меня на глазах между двумя незнакомыми людьми возникало что-то, чему трудно было подобрать название.
Они ещё почти ничего не знали друг о друге.
Но уже начинали узнавать в другом что-то своё.
Ардашир первым нарушил тишину.
— Странно, правда?
— Что именно?
— Два мальчика в Иране. Разные дома. Разные молитвы. Разные боги...
Давид мягко поднял палец.
— Один Бог.
Ардашир остановился.
Посмотрел на него.
Несколько секунд они молчали.
Впервые между ними обозначилась настоящая граница.
Но ни один не отступил от неё.
И ни один не попытался немедленно перетащить другого на свою сторону.
Ардашир улыбнулся.
— Ну вот. Кажется, мы наконец добрались до места, где нам придётся спорить.
Давид машинально поправил шляпу.
— А я уже начал беспокоиться, что мы во всём согласны.
Именно тогда я понял: знакомство закончилось.
Начинался разговор, ради которого, возможно, и была задержана наша посадка.
Давид некоторое время молчал.
Потом чуть наклонился к Ардаширу.
Не как человек, который собирается возразить.
Скорее как тот, кто боится пропустить ответ.
— Если отбросить учебники, историю, названия... во что вы верите?
Ардашир посмотрел на него внимательно.
Мне показалось, вопрос ему понравился.
— Вы хотите короткий ответ?
— Хочу настоящий.
Ардашир улыбнулся.
— Тогда коротким не получится.
Давид поправил шляпу.
— Наш рейс задержан. У нас есть преимущество.
Ардашир посмотрел на табло.
— Впервые вижу человека, который нашёл преимущество в задержке рейса.
— Это профессиональное.
— Хасидское?
— Еврейское.
Они улыбнулись друг другу.
Но теперь в этой улыбке уже почти не было прежней осторожности.
Ардашир задумался.
— Мой дед объяснял это очень просто. Он говорил: человек каждый день выбирает сторону.
Давид чуть поднял брови.
— Сторону?
— Между правдой и ложью. Между тем, что создаёт, и тем, что разрушает. Между светом и тьмой.
Давид не перебивал.
Ардашир продолжил:
— В нашей традиции человек не должен просто ждать, когда добро победит. Он должен участвовать в этой победе.
Давид медленно кивнул.
Я заметил, что рука, которой он обычно поправлял шляпу, теперь спокойно лежала на колене.
А сам он начал едва заметно покачиваться вперёд и назад, словно слова Ардашира попали в какой-то знакомый ему внутренний ритм.
— Это мне очень близко, — сказал он.
Ардашир посмотрел на него с лёгким удивлением.
— Правда?
— Очень.
Давид немного подумал.
— У нас тоже есть идея, что человек не просто живёт в мире. Он участвует в его исправлении.
— Исправлении?
— Тиккун.
Ардашир медленно повторил:
— Тиккун.
Будто пробовал слово на вкус.
— Красивое слово.
— Красивее идея.
Ардашир улыбнулся.
— Тогда я украду её.
— Нельзя.
— Почему?
— Она бесплатная.
Они оба рассмеялись.
Потом Ардашир сказал:
— У нас есть три принципа, которые я слышал с детства. Не знаю, сколько раз.
Он произнёс их медленно, сначала на фарси, а потом перевёл:
— Добрые мысли. Добрые слова. Добрые дела.
Давид замер.
Не театрально.
Просто на секунду перестал двигаться.
Даже покачивание исчезло.
— Повторите.
Ардашир повторил.
Давид опустил глаза.
— Интересно.
— Что?
— Насколько это похоже на то, как мы смотрим на человека.
— В каком смысле?
Давид поднял голову.
— У нас поступок имеет огромную силу. Но слово тоже имеет силу. И мысль — не что-то незначительное.
Ардашир слушал теперь так же внимательно, как несколькими минутами раньше слушал Давид.
Мне впервые бросилось в глаза, что они начали бессознательно копировать друг друга.
Когда один говорил, второй чуть наклонялся вперёд.
Когда один замолкал, другой не спешил заполнять паузу.
Никто не ждал своей очереди говорить.
Они действительно слушали.
— Значит, — сказал Ардашир, — мы начинаем почти с одного места.
Давид улыбнулся.
— Осторожно.
— Почему?
— Если мы слишком быстро со всем согласимся, молодому человеку будет нечего писать в магистерской работе.
Оба посмотрели на меня.
— Я пока справляюсь, — сказал я.
Ардашир рассмеялся.
Потом снова повернулся к Давиду.
— А у вас человек тоже выбирает между добром и злом?
Давид сделал небольшую паузу.
Не потому, что вопрос был трудным.
Скорее потому, что хотел ответить точно.
— Конечно. Но здесь начинается разница.
Ардашир сразу стал серьёзнее.
— Я слушаю.
Мне понравилось, как он это сказал.
Без вызова.
Без «докажите».
Просто:
— Я слушаю.
Давид снял шляпу.
На этот раз не машинально.
Положил её на колени и провёл пальцами по краю.
— Для нас зло не может быть второй силой, равной Богу и стоящей напротив Него.
Ардашир не перебил.
— Бог один, — продолжил Давид. — Не две равные власти. Если добро и зло поставить на один уровень, для меня это уже будет проблемой.
Ардашир медленно кивнул.
— Я понимаю.
А затем добавил:
— Хотя думаю, что здесь вы представляете нашу традицию немного проще, чем она есть.
Давид поднял глаза.
В них не было раздражения.
Наоборот.
— Тогда поправьте меня.
Ардашир улыбнулся.
— С удовольствием.
И почему-то именно эти слова показались мне важнее многого из того, что было сказано раньше.
Поправьте меня.
Я слишком часто видел споры, в которых люди задавали вопросы только для того, чтобы подготовить следующий удар.
Здесь происходило другое.
Каждый словно отдавал другому на время собственную уверенность.
И ждал, что тот будет обращаться с ней бережно.
Ардашир заговорил медленнее:
— Когда мы говорим о добре и зле, это действительно может звучать как две противостоящие силы. Но Ахура-Мазда для нас — источник мудрости, истины и света. Разрушительное начало — не второй бог, которому мы поклоняемся.
Давид кивнул.
— Это важное различие.
— Очень.
— Я рад, что спросил.
Ардашир посмотрел на него.
— Я тоже.
Ненадолго они замолчали.
Потом Давид сказал:
— Знаете, мне нравится одна вещь.
— Какая?
— Вы ни разу не попытались сделать из меня зороастрийца.
Ардашир рассмеялся.
— А вы из меня хасида.
Давид посмотрел на шляпу у себя на коленях.
— Пока ещё рано.
— Вот теперь я начинаю волноваться.
Они снова засмеялись.
Но к этому времени я уже понял одну странную вещь.
Чем больше они находили различий, тем меньше становилось расстояние между ними.
Ардашир первым нарушил паузу.
— А что для вас значит исправлять мир?
Давид посмотрел на него.
— Большой вопрос.
— У нас всё равно задержка.
— Вы быстро учитесь у евреев.
Ардашир улыбнулся.
Давид надел шляпу, поправил её и задумался.
— Иногда люди слышат слова «исправить мир» и представляют что-то огромное. Политику. Историю. Революции. А мне кажется, всё начинается гораздо ближе.
— Насколько ближе?
Давид показал рукой на пространство между ними.
— Вот настолько.
Ардашир слегка нахмурился.
— Между двумя людьми?
— Например.
Давид помолчал.
— Если человек унизил другого, а потом пожертвовал миллион долларов на благотворительность, мир от этого не обязательно стал исправленнее.
Ардашир медленно кивнул.
— Это мне нравится.
— Почему?
— Потому что добро слишком легко превратить в бухгалтерию.
Давид улыбнулся.
— Очень точное слово.
— Сделал три хороших поступка, один плохой — значит, баланс положительный.
— У Бога плохая бухгалтерия.
— Почему?
— Он слишком много знает.
Ардашир рассмеялся.
Потом неожиданно стал серьёзным.
— У нас есть похожая опасность.
— Какая?
— Человек начинает думать, что достаточно правильно выполнить ритуал.
Давид кивнул.
— У нас тоже.
— И тогда форма остаётся, а человек внутри неё исчезает.
Давид посмотрел на него чуть дольше обычного.
— Это уже очень серьёзно.
— Я знаю.
— Ваш дед так говорил?
— Нет.
Ардашир улыбнулся.
— Это уже моё.
Давид тоже улыбнулся.
— Хорошо. А то я начал подозревать, что ваш дед знал ответы вообще на всё.
— Как все деды.
На этот раз засмеялся и я.
Давид повернулся ко мне.
— Записывайте. Это универсальная теология.
— Уже запомнил.
Ардашир посмотрел на мой ноутбук.
— Вы действительно ничего не записываете?
— Пока нет.
— Почему?
Я пожал плечами.
— Боюсь испортить.
Давид одобрительно кивнул.
— Умный ответ.
Ардашир снова посмотрел на него.
— А теперь я задам неудобный вопрос.
Давид взялся за край шляпы.
— Значит, до сих пор были удобные?
— Относительно.
— Хорошо. Давайте.
Ардашир немного помолчал.
— Если Бог один и всё в конечном счёте находится под Его властью, откуда зло?
Я почувствовал, как что-то изменилось.
Не в голосе.
В воздухе.
Это был уже не разговор о сходствах.
Давид не ответил сразу.
Он снял шляпу.
Положил её на колени.
И на этот раз долго к ней не прикасался.
— Я не знаю ответа, который полностью удовлетворил бы меня самого.
Ардашир посмотрел на него с явным уважением.
— Спасибо.
— За что?
— За «не знаю».
Давид пожал плечами.
— Иногда это единственный честный ответ.
— Но вы всё равно думаете об этом.
— Конечно.
Он посмотрел куда-то поверх людей, проходивших перед нами.
— Я могу сказать, как я это понимаю. Но не как окончательную истину.
Ардашир чуть наклонился вперёд.
— Именно это мне и интересно.
Давид говорил медленно.
— Если человеку действительно дана свобода, то возможность сделать зло должна быть реальной. Иначе выбор превращается в декорацию.
— Значит, зло — цена свободы?
— Не совсем. Я бы не хотел говорить так просто.
— Почему?
— Потому что тогда страдание невинного человека превращается в философскую плату за чужую свободу. А такое слишком легко произносить, пока страдает кто-то другой.
Ардашир опустил глаза.
— Да.
Это «да» прозвучало очень тихо.
Мне показалось, что за ним стояла какая-то история, о которой мы ничего не знали.
Давид, кажется, почувствовал то же самое.
Но не спросил.
И мне понравилось, что не спросил.
Иногда уважение проявляется в вопросе.
А иногда — в том, что человек решает его не задавать.
Через несколько секунд Ардашир продолжил:
— В нашей традиции борьба добра и разрушения встроена в саму картину мира. Человек выбирает, чему помогать.
— И поэтому для вас зло выглядит более самостоятельным?
— Да. Хотя слово «самостоятельным» тоже опасно.
— Почему?
— Потому что тогда легко превратить его почти во второго Бога. А это уже не то, во что я верю.
Давид улыбнулся.
— Значит, вы тоже всё время уточняете собственную традицию.
— А вы думали, только евреи умеют спорить со своими текстами?
Давид рассмеялся.
— Теперь я начинаю чувствовать настоящее родство.
Ардашир тоже улыбнулся.
Но потом сказал:
— Знаете, в детстве мне казалось, что добро и зло легко различить.
— А сейчас?
— Сейчас мне кажется, что самое опасное зло очень редко представляется злом.
Давид сразу стал серьёзным.
— Да.
— Оно почти всегда объясняет, почему оно необходимо.
— Да.
— Почему оно справедливо.
— Да.
— Почему именно сейчас другого человека можно перестать считать человеком.
Давид поднял глаза.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.
И впервые за всё время я увидел в их лицах не интерес к чужой религии.
Узнавание.
Не знаю, о чём именно думал каждый из них.
Иран.
Еврейская история.
Войны.
Революции.
Изгнания.
А может быть, о чём-то гораздо более личном.
Но Давид сказал только:
— Вот здесь наши деды, думаю, поняли бы друг друга без перевода.
Ардашир медленно кивнул.
— Думаю, да.
Потом он вдруг спросил:
— А что происходит после смерти?
Давид посмотрел на него и улыбнулся.
— Вы действительно решили использовать задержку рейса полностью.
— Я не хочу, чтобы авиакомпания зря старалась.
Мы снова рассмеялись.
Но мне уже было ясно:
следующий вопрос откроет ещё одну дверь.
Ардашир первым отвёл взгляд.
— В нашей традиции смерть — не конец.
Давид кивнул.
— В нашей тоже.
— Я знаю.
— Откуда?
Ардашир улыбнулся.
— Всё-таки я живу в Америке не первый день.
Давид рассмеялся, но почти сразу снова стал серьёзным.
— Расскажите.
Ардашир сложил руки на коленях.
— Есть образ, который я помню с детства. Мост.
— Мост?
— Чинват. Мост разделения.

Конец части 1