Рассказ Одина о пирушке

Я, Один, Всеотец, познавший мудрость ценой собственной крови, гляжу на тебя, смертный, и вижу в твоём взгляде лукавую искорку — будто готов схватить рог с медовухой и пуститься в пляс. Ты хочешь услышать о той самой пирушке у весёлой вдовы Ярлы, когда мир на три дня и три ночи перестал быть серьёзным.
 
Дом Ярлы стоял на краю селения, чуть в стороне от главных дорог, будто специально создан для того, чтобы в нём можно было шуметь, не тревожа людей. А сама Ярла была женщиной особой: глаза её смеялись раньше, чем она открывала рот, а руки так ловко управлялись с котлами, что даже духи очага склоняли перед ней головы. И вот в тот день она сварила медовуху, какой свет не видывал: не просто сладкую и хмельную, а с пряностями из дальних земель, с каплей верескового мёда и с тайной, которую знала только она одна. Говорили, будто в эту медовуху она вложила смех своего покойного мужа, тепло очага и щепотку озорства, что живёт в каждом северном ветре.

И стоило лишь первому рогу наполниться, как в дом ворвался Эйнар-скальд. Он влетел, словно за ним гнался шторм, сбросил плащ на лавку и воскликнул: «Я не могу выступать у конунга Торквеля! Моё сердце поёт только здесь, у этого очага, где мёд пахнет свободой!» И тут же, не дожидаясь приглашения, начал сыпать стихами — не величавыми и торжественными, какими славят королей, а озорными, дерзкими, полными жизни. Он воспевал даже ложку, которой Ярла мешала мёд, и делал это так, что ложка будто начинала танцевать в её руке.

Следом явился светлый альв Ловар. Обычно он проводил ночи в медитации, созерцая, как свет рождается из тьмы, как звёзды разговаривают с луной. Но в тот вечер он вошёл, встряхнул длинными светлыми волосами, от которых будто веяло утренним туманом, и сказал: «Сегодня свет исцелён не в тишине, а в смехе. Пусть мои товарищи медитируют без меня — я буду медитировать на звон рогов и на блеск глаз Ярлы!» И сел, скрестив ноги прямо на полу, и начал рассказывать такие истории о светлых мирах, что даже тени в углах начинали улыбаться.

А я… ну, скажем так, совет асов мог и подождать. В тот миг мне важнее было услышать, как жизнь поёт своим собственным голосом, не искажённым долгом и ответственностью. Я сел в самый угол, где дым от очага смешивался с ароматом мёда, и позволил себе быть просто гостем, просто слушателем, просто тем, кто смеётся от всей души.
Три дня и три ночи мы кутили. Время будто решило сделать передышку: солнце задерживалось на небе, чтобы послушать стихи Эйнара, луна пряталась за облаками, чтобы не смущать нас своим строгим светом, а ветер утихал у самых окон, прислушиваясь к нашим шуткам. Мы ели пироги с дичью, которые таяли во рту, словно первый весенний снег, и пили медовуху, которая не просто пьянила, а открывала сердца. Каждый глоток будто снимал с души тяжесть веков, и оставалось только чистое, яркое чувство бытия.

Эйнар состязался с самим собой в сочинении стихов: он брал любое слово, брошенное кем-то в разговоре, и тут же превращал его в строфу, полную неожиданных образов и дерзких сравнений. Однажды Ярла уронила ложку, и Эйнар тут же пропел: «О ложка, ты упала, как звезда, что устала светить! Но не печалься — на этом полу ты обретёшь новую славу!» И все хохотали до слёз, потому что в его словах была не насмешка, а любовь ко всему живому.

Ловар показывал фокусы со светом: он мог собрать лунный луч в ладонь и пустить его по столу, как серебристую змею, которая скользила между рогов с мёдом. Он рассказывал, как в светлых мирах даже тишина умеет смеяться, и доказывал это, заставляя тени плясать под ритм наших разговоров. 

Ярла же была душой этого праздника. Она подливала мёд, подкладывала пироги, смеялась над каждой шуткой, даже над теми, что были не слишком удачными, и своим смехом делала их прекрасными. Её дом будто стал отдельным миром, где не действовали обычные законы: здесь можно было забыть о долге, о страхе, о тяжести судьбы — и просто быть живым.

Нас, конечно, искали. Гонцы метались по селениям, заглядывали в каждый дом, спрашивали у ветра, не видел ли он Одина, у птиц, не пролетал ли мимо Эйнар, у звёзд, не прятался ли среди них Ловар. Конунг Торквель хмурил брови и грозился лишить Эйнара права выступать, совет асов шептался о моём отсутствии, а товарищи Ловара по медитации, наверное, недоумевали, куда делся их мудрый друг. Но мы умело прятались, на виду, в самом сердце веселья. Ведь где меньше всего ищут тех, кто должен быть серьёзным? Конечно, в доме, где слышен смех.

На третий день, когда солнце встало особенно ярким и чистым, мы вдруг почувствовали, что праздник должен закончиться. Не потому, что веселье иссякло, а потому, что оно достигло апогея, и теперь должно было превратиться в память. Мы обняли Ярлу, поблагодарили её за мёд, за смех, за то, что она дала нам эти три дня свободы.

Эйнар пообещал конунгу Торквелю такую песнь, какой тот ещё не слышал — полную не только славы, но и той самой живой искры, что родилась у очага Ярлы.

Ловар вернулся к своим медитациям, с бесценным опытом создания света из искреннего смеха.

Я же возвратился к своим обязанностям, но с сердцем, которое помнило, как сладко бывает просто быть частью жизни, а не только её правителем.

С тех пор, смертный, великие дела творятся не только в суровых чертогах и на полях битв. Иногда величайшее дело — это позволить себе три дня и три ночи просто жить, смеяться, слушать чужие истории и рассказывать свои. Это праздник жизни, в котором даже боги и герои — прежде всего живые существа, способные радоваться простому теплу очага и доброму слову.

Пусть эта история останется как напоминание: в мире, полном долга и ответственности, нужно беречь место для веселья, для творчества, для искреннего смеха. И если когда-нибудь тяжесть мира станет невыносимой, вспомни дом Ярлы, звон рогов, стихи Эйнара и свет в ладонях Ловара. Вспомни, что даже Всеотец однажды предпочёл смех совету — и не разу не пожалел об этом.