Свет не обязательно должен... Часть 2

Давид повторил:
— Чинват.
Не просто переспросил.
Словно хотел запомнить.
Ардашир это заметил.
— После смерти душа подходит к нему. И там становится ясно, кем человек был на самом деле.
— Суд?
— Да. Но мне всегда казалось, что слово «суд» слишком быстро заставляет нас представить судью, приговор и наказание.
— А у вас не так?
Ардашир задумался.
— Не совсем.
Он посмотрел на свои руки.
— Мне ближе другая мысль. После смерти человек встречается с тем, что сделал из собственной души.
Давид чуть подался вперёд.
— Объясните.
— Есть древний образ. Душу встречает её собственная даэна.
— Даэна?
— Можно перевести по-разному. Вера. Совесть. Духовный образ. Но ни одно слово не передаёт всего.
Давид слушал, не перебивая.
И я снова заметил то, что уже становилось почти правилом их разговора:
чем менее знакомой была для одного мысль другого, тем внимательнее он слушал.
— Если человек жил достойно, она является ему прекрасной.
— В человеческом образе?
— Да. В поздних текстах — как прекрасная молодая женщина.
Давид поднял брови.
— И что она говорит?
Ардашир помолчал.
— По смыслу примерно так: «Я — твои добрые мысли, твои добрые слова и твои добрые дела. Ты сам сделал меня прекрасной».
Давид замер.
На этот раз он даже не коснулся шляпы.
— Сам сделал?
— Да.
— То есть человек встречает...
— Собственную жизнь.
Несколько секунд никто не говорил.
Даже я почувствовал, как эта мысль вдруг перестала быть частью истории религий.
Она стала неприятно личной.
Я машинально посмотрел на свои руки.
Наверное, потому что впервые представил себе не абстрактный суд после смерти, а встречу с кем-то, кого всю жизнь создавал сам.
Давид наконец сказал:
— Это очень сильный образ.
Ардашир посмотрел на него.
— Сильный или красивый?
— Сильный.
— Почему не красивый?
Давид задумался.
— Потому что красота позволяет мне остаться зрителем. А здесь я уже не могу.
Ардашир едва заметно улыбнулся.
— Именно.
Давид взял шляпу с колен и медленно провёл большим пальцем по полям.
— А если человек жил плохо?
— Тогда встреча будет другой.
— Даэна тоже?
— Да.
— И она становится страшной?
Ардашир кивнул.
— Потому что человек сам сделал её такой.
Давид посмотрел на него.
— Значит, наказание в каком-то смысле уже содержится в самой жизни человека.
Ардашир чуть помедлил.
— Я бы сказал осторожнее. Но да, мне близко такое понимание.
Давид некоторое время молчал.
Потом сказал:
— В этом есть что-то очень знакомое.
— Еврейское?
— Да.
— Что именно?
Давид задумался.
— У нас есть разные представления о душе, суде, будущем мире. Иудаизм вообще не очень любит сводить сложные вещи к одной простой картине.
— Это я уже заметил.
— Но сама мысль, что поступок меняет не только мир, но и человека, который его совершает... она очень близка.
Ардашир кивнул.
— То есть добро не просто где-то записывается?
— Нет. Оно что-то делает с тобой.
— А зло?
— Тоже.
Ардашир улыбнулся.
— Тогда наши бухгалтерские книги опять портятся.
— Я же говорил: у Бога плохая бухгалтерия.
Они оба рассмеялись.
Но уже тихо.
Будто боялись разрушить то, что только что возникло между ними.
Я не выдержал.
— Простите...
Оба повернулись ко мне.
До этого я почти всё время молчал и вдруг почувствовал себя студентом, который поднял руку на лекции.
— Можно спросить?
— Конечно, — сказал Ардашир.
— Получается, после смерти человек не просто узнаёт, хорошим он был или плохим. Он буквально видит, кем стал?
Ардашир посмотрел на меня так, будто именно этого вопроса и ждал.
— Мне кажется, да.
Давид добавил:
— А разве для этого обязательно ждать смерти?
Я повернулся к нему.
— В каком смысле?
— Иногда человек и при жизни однажды встречает себя.
Ардашир посмотрел на него.
— Это уже ваш дед говорил?
Давид улыбнулся.
— Нет. Это уже моё.
Ардашир рассмеялся.
А потом сказал:
— Хорошо сказано.
Давид слегка наклонил голову.
— Спасибо.

Мне вдруг стало интересно наблюдать не только за тем, что они говорили, но и за тем, как принимали мысли друг друга.
Не соглашались.
Не присваивали.
Именно принимали.
Каждый словно временно ставил чужую мысль на собственную полку и смотрел, как она там выглядит.
Ардашир продолжил:
— Но мост Чинват — это только часть.
— Есть ещё?
— Конечно.
Давид вздохнул.
— Я начинаю подозревать, что ваш дед намеренно ничего не упрощал.
— Он бы обиделся на слово «упрощал».
— Тогда продолжайте.
Ардашир улыбнулся.
— В конечном счёте история мира должна закончиться не уничтожением, а обновлением.
Давид сразу поднял глаза.
— Обновлением?
— Да.
— Всего мира?
— Всего.
— И мёртвые?
— Воскреснут.
Теперь Давид действительно удивился.
Он медленно снял шляпу.
— Подождите.
Ардашир остановился.
— Что?
— Воскресение мёртвых?
— Да.
— И окончательное исправление мира?
— Да.
Давид несколько секунд смотрел на него.
— Вы понимаете, почему я удивлён?
Ардашир улыбнулся.
— Думаю, да.
— Это уже становится слишком знакомо.
— Я предупреждал, что мы соседи.
Давид не улыбнулся.
Он всё ещё думал.
— Как называется это обновление?
— Фрашокерети.
Давид медленно повторил:
— Фрашокерети.
Не просто переспросил.
Словно хотел сохранить слово.
— Окончательное обновление творения, — сказал Ардашир.
— Не уничтожение?
— Нет.
— Не вечная победа одной группы людей над другой?
— Нет.
— Не вечное существование зла?
Ардашир покачал головой.
— Нет. Мир должен быть исцелён.
Давид долго молчал.
Потом очень тихо повторил:
— Исцелён...
Я заметил, как изменилось его лицо.
Ардашир тоже заметил.
Но не стал спрашивать почему.
Он просто ждал.
Через некоторое время Давид сказал:
— У нас есть слово «геула».
— Что оно означает?
— Избавление. Освобождение.
— Всего мира?
— В конечном смысле — да.
Ардашир медленно повторил:
— Геула.
Теперь уже он пробовал на вкус чужое слово.
— Красиво.
Давид улыбнулся.
— Красивее идея.
Ардашир посмотрел на него и рассмеялся.
— Вы мне это уже говорили.
— Хорошие фразы можно повторять.
— Это тоже еврейское?
— Нет. Это уже моё.
Они рассмеялись.
И мне вдруг стало ясно, насколько далеко мы ушли от первых минут.
Тогда они осторожно узнавали друг друга.
Теперь уже позволяли себе шутить внутри самого серьёзного разговора.
Не потому, что относились к нему легче.
А потому, что перестали бояться друг друга.
Ардашир некоторое время смотрел на Давида.
Потом сказал:
— Знаете, что меня сейчас поражает?
— Что?
— Наши традиции будто задают одни и те же вопросы.
Давид кивнул.
— Но не всегда дают одинаковые ответы.
— Именно.
— И это хорошо.
Ардашир удивился.
— Хорошо?
— Конечно.
Давид снова надел шляпу и привычным движением поправил её.
— Если бы мы во всём совпадали, один из нас оказался бы лишним.
Ардашир улыбнулся.
— Или оба.
— Тоже возможно.
И снова возникла пауза.
На табло что-то изменилось.
Я автоматически посмотрел туда.
Рядом с нашим рейсом наконец появилось время.
Ещё сорок минут.
И неожиданно почувствовал раздражение.
Сорок минут показались мне слишком малым сроком.
Ардашир тоже посмотрел на табло.
— Похоже, авиакомпания решила вмешаться в нашу теологию.
Давид нахмурился.
— Это уже серьёзное нарушение свободы воли.
Мы засмеялись.
А потом Ардашир снова повернулся к нему.
— Хорошо. Теперь ваша очередь.
— В чём?
— Я рассказал вам, что встречает мою душу после смерти.
Он немного наклонился вперёд.
— А что, по-вашему, встретит вашу?
Давид посмотрел на него.
Рука снова легла на край шляпы.
Но на этот раз он её не поправил.
И я понял, что вопрос оказался для него совсем не теоретическим.
Давид долго молчал.
Потом снял шляпу и положил её на колени.
— Я не знаю, что именно встретит мою душу.
Ардашир не отвёл взгляда.
— Но?
— Но мне хочется верить, что там не будет ничего совершенно чужого.
— В каком смысле?
Давид провёл пальцами по краю шляпы.
— Если здесь, в этой жизни, человек всё время выбирает, кем ему становиться, то странно было бы думать, что после смерти он вдруг окажется перед чем-то, не имеющим к нему отношения.
Ардашир медленно кивнул.
— То есть вы тоже думаете о встрече с самим собой?
— Возможно.
Давид помолчал.
— Только я бы не стал рисовать эту картину слишком подробно.
— Почему?
— Потому что человек очень любит превращать тайну в схему.
Ардашир улыбнулся.
— А потом спорить из-за схемы.
— Именно.
— Это мне знакомо.
Давид поднял глаза.
— Есть вещи, о которых наша традиция говорит достаточно ясно. Есть будущий мир. Есть ответственность. Есть суд. Есть воскресение мёртвых. Есть надежда на окончательное исправление.
— Но картина не одна?
— Не одна.
— И вас это не беспокоит?
Давид улыбнулся.
— Наоборот.
— Почему?
— Потому что, когда речь идёт о Боге и вечности, слишком точная картина начинает вызывать у меня подозрение.
Ардашир тихо рассмеялся.
— Вы опасный человек для художников.
— И для некоторых проповедников.
Теперь засмеялся и я.
Давид снова стал серьёзным.
— Но есть одна мысль, которая для меня очень важна.
— Какая?
— Что душа не перестаёт быть собой.
Ардашир чуть наклонился вперёд.
— Продолжайте.
— Мы привыкли думать о смерти как о стирании. Будто человек исчезает, а потом где-то появляется что-то другое — его «душа». Мне это никогда не было близко.
— А что вам ближе?
— Что всё самое настоящее в человеке не исчезает.
Ардашир посмотрел на него внимательно.
— Даже если тело исчезает?
Давид ответил не сразу.
— Может быть, именно поэтому.
Он замолчал.
Потом сказал:
— Иногда я думаю о своих родителях.
Голос его впервые заметно изменился.
Не дрогнул.
Просто стал тише.
— Они уже умерли? — спросил Ардашир.
Давид кивнул.
— Давно.
Ардашир не сказал привычного «сочувствую».
Он просто чуть опустил голову.
И мне показалось, что это было уважительнее любых слов.
Давид продолжил:
— Я не могу представить, что всё, что составляло их, просто перестало существовать.
— Память?
— Не только память.
— Любовь?
Давид посмотрел на него.
— Да. И любовь тоже.
Ардашир медленно выдохнул.
— Моя мать умерла десять лет назад.
Теперь уже Давид ничего не сказал.
Просто слушал.
— Она была очень религиозной женщиной, — продолжил Ардашир. — Гораздо более религиозной, чем я.
— Это часто бывает.
— Она знала молитвы, которые я забывал. Помнила дни, которые я путал. И каждый раз, когда я приезжал к ней, спрашивала, молюсь ли я.
— И что вы отвечали?
Ардашир улыбнулся.
— В зависимости от того, насколько честным хотел быть в тот день.
Давид рассмеялся.
— Очень знакомо.
Ардашир тоже улыбнулся, но ненадолго.
— После её смерти я долго думал: если всё это действительно продолжается, то где она?
Давид посмотрел на него.
— Нашли ответ?
— Нет.
— Хорошо.
Ардашир удивился.
— Хорошо?
— Значит, вы не придумали его только для того, чтобы себя успокоить.
Ардашир долго смотрел на Давида.
Потом тихо сказал:
— Вы умеете слушать.
Давид пожал плечами.
— Иногда.
— Нет. Я серьёзно.
Он слегка улыбнулся.
— Обычно, когда человек говорит о смерти матери, собеседник сразу начинает его утешать.
— А вам это не нужно?
— Мне нужен был ответ.
— А у меня его нет.
Ардашир кивнул.
— Именно поэтому вы меня не раздражаете.
Они оба улыбнулись.
Я вдруг подумал, что весь их разговор строился именно на этом.
Они не торопились спасать друг друга от трудных вопросов.
Позволяли им оставаться трудными.
Ардашир снова посмотрел на табло.
— Тридцать пять минут.
— Не напоминайте.
— Вы же сами говорили о терпении.
— Я много говорю.
— Как все религиозные люди.
— Осторожнее.
Они опять рассмеялись.
Потом Давид неожиданно спросил:
— А огонь?
Ардашир сразу понял.
— Что именно?
— Я знаю, что огонь занимает особое место в вашей традиции.
Ардашир кивнул.
— Да.
— Вы поклоняетесь огню?
Вопрос прозвучал осторожно.
Без насмешки.
Ардашир улыбнулся.
— Я ждал этого вопроса.
Давид чуть развёл руками.
— Простите.
— За что? Это хороший вопрос.
Он посмотрел в сторону огромного окна.
— Нет. Мы не поклоняемся огню.
— Тогда что он означает?
Ардашир задумался.
— Свет. Чистоту. Истину. Присутствие того, к чему нельзя прикоснуться, но что можно увидеть по его действию.
Давид внимательно слушал.
— То есть огонь — символ?
— Да. Но слово «символ» для меня немного слабое.
— Почему?
— Потому что символ иногда воспринимают как знак на бумаге. А огонь — живой.
Давид улыбнулся.
— Вот это я понимаю.
Ардашир повернулся к нему.
— Правда?
— У нас тоже есть свет, который трудно воспринимать просто как украшение.
— Шаббатние свечи?
— И они тоже.
— Ханука?
— Конечно.
— Менора?
— Да.
Ардашир улыбнулся.
— Значит, мы опять пришли к свету.
Давид поправил шляпу.
— Похоже на то.
— Забавно.
— Что?


Конец ч.2