Разрыв - политический образ и кандидат

От автора:

Научная статья вскрывает давно мучивший меня разрыв между тем, какой образ мы видим на выборах и реальным человеком, личностью кандидата. Само по себе это явление давно известно, но в нём скрывается нюанс, ломающий всю теоретическую цепочку демократических выборов. Победивший кандидат получает мандат и правит страной, говоря, что его выбрал народ. Но на самом деле народ выбирал не его, а политический образ кандидата, который был создан различными технологиями.

По сути получается, что избиратели выбирали не лучшего кандидата, а лучшую политическую технологию - совсем разные логические категории, которые произвольно уравниваются между собой. Этот разрыв подробно разбирает данная научная статья. И ставит в конце вопрос "А какую ответственность несут операторы политических технологий, если они в значительной мере определяют результат выборов?"


Название:

Разрыв V(T)–V(C): электоральный выбор как конкуренция технологий политического представления



Для журнала Democratic Theory (Berghahn Books)
не рецензированная версия RUS 1.0 от 13 августа 2026 г.

Corresponding author:
Dmitry Kozhevanov
ORCID: 0009-0004-5072-1911

Скачать можно тут:
https://doi.org/10.5281/zenodo.21917943



Аннотация

Статья констатирует наличие структурного разрыва в теоретической архитектуре электоральной легитимации – но не всякой, а именно той её версии, которая опирается на понятие персональной авторизации (authorization). Эмпирические исследования политической коммуникации и маркетинга достоверно показывают, что объектом фактического электорального выбора в массовом обществе является результат конкурирующих технологий политического представления, а не реальная личность кандидата. Вместе с тем авторизационная традиция теории представительства (Питкин, Мэнсбридж, Рехфельд) исходит из того, что выборы производят персональный мандат реального носителя власти. Между этими двумя установленными положениями отсутствует теоретически обоснованный переход от предпочтения информационной конструкции к персональному мандату. Статья формализует данный разрыв и демонстрирует посредством серии мысленных экспериментов его логическую и эмпирическую неустранимость – в том числе в предельном случае, когда реальный объект авторизации вовсе отсутствует. Отдельно рассматривается вопрос о том, снимается ли проблема в рамках альтернативной, accountability-based традиции (ретроспективное голосование, теория подотчётности), которая не требует от избирателя знания о реальном кандидате ex ante; статья показывает, что и эта традиция не устраняет разрыв, а лишь переносит его на следующий электоральный цикл. Итоговый вывод – не отрицание демократической легитимности, а требование пересмотреть основания, на которые она ссылается.

Ключевые слова

электоральная легитимность, политическое представление, технология политического образа, авторизация, подотчётность, мандат, разрыв объекта выбора.

1. Введение: разрыв как теоретический объект

1.1. Постановка проблемы

В массовом демократическом обществе электоральный выбор осуществляется при условии фундаментальной информационной асимметрии. Отдельный избиратель не обладает непосредственным доступом к личности кандидата: он не наблюдает его поведение в непубличных ситуациях, не может проверить его реакцию на кризис, не располагает достоверной информацией о его характере, компетенциях, моральных качествах или способности сопротивляться внешнему давлению. Вместо непосредственного знания избиратель получает доступ к публичному образу кандидата – информационной конструкции, произведённой сложным комплексом коммуникационных, медийных, маркетинговых и организационных практик.

Эта ситуация была теоретически осмыслена ещё в начале XX века. Уолтер Липпманн в классической работе Public Opinion (1922) показал, что гражданин в сложном обществе имеет дело не с непосредственной реальностью, а с «псевдо-средой» (pseudo-environment), сформированной медиа: реальная среда «слишком велика, слишком сложна и слишком изменчива для непосредственного знакомства», поэтому люди действуют в ответ на «картинки в их головах» – упрощённые, отфильтрованные и частично искажённые когнитивные модели мира (Lippmann 1922). Герман и Хомски в Manufacturing Consent (1988) показали, что массовые медиа функционируют как идеологические институты, структурирующие политическую реальность через «пропагандистскую модель» коммуникации (Herman and Chomsky 1988). Пьер Бурдьё, анализируя политическое поле, добавил к этой картине важный структурный момент: представительство – это не просто передача мнения, а символическое производство, в котором делегат конституирует группу как раз в той мере, в какой группа делегирует ему право говорить от её имени (Bourdieu 1991). Иными словами, авторизация – не нейтральная регистрация уже существующей воли, а акт, в котором сам объект авторизации отчасти создаётся техникой представления. Эти работы заложили основания для понимания того, что политическое восприятие в массовом обществе не просто опосредовано, но и конструируется тем же аппаратом, который его передаёт.

Параллельно теория политического представительства предлагает иной, независимый от этой линии способ описания выборов. Здесь необходимо сразу различить два её направления, поскольку они по-разному уязвимы для аргумента настоящей статьи.

Первое направление – авторизационная традиция, восходящая к фундаментальному труду Ханны Питкин The Concept of Representation (1967). В этой традиции выборы рассматриваются как механизм authorization: граждане посредством голосования «назначают» представителя, который получает право действовать от их имени (Pitkin 1967). Джейн Мэнсбридж уточняет, что авторизация может принимать форму promissory representation – делегирования полномочий, привязанных к предвыборным обещаниям конкретного лица (Mansbridge 2003). Эндрю Рехфельд подчёркивает, что представительство возникает именно тогда, когда определённый субъект получает признанное право действовать от имени других (Rehfeld 2006). Во всех этих версиях объектом авторизации выступает реальный индивид C, и электоральная победа интерпретируется как акт персонального доверия, оказанного именно ему.

Второе направление – accountability-based традиция ретроспективного голосования (Fearon 1999; Przeworski, Stokes and Manin 1999), которая исходит из принципиально иной модели. Здесь выборы – не акт познания и авторизации личности, а механизм дисциплинирования через угрозу непереизбрания: избирателю не нужно знать реального C, ему достаточно оценивать наблюдаемые результаты правления и наказывать или вознаграждать переизбранием. Мандат в этой модели не персональный и не окончательный, а условный и постоянно пересматриваемый. На первый взгляд эта традиция снимает проблему, которую мы формулируем в настоящей статье, поскольку не требует эпистемического доступа к C ex ante. Мы вернёмся к этому направлению отдельно (раздел 7.5) и покажем, что оно не устраняет разрыв, а переносит его: способность избирателя связать наблюдаемый результат правления именно с реальным C, а не с новой итерацией P(T,C), произведённой той же технологией представления к моменту переизбрания, сама остаётся необоснованным допущением.

Таким образом, в современной политической теории обнаруживается не одна, а по меньшей мере три относительно автономные линии рассуждения: эмпирическая линия политической коммуникации и маркетинга, показывающая, что избиратель выбирает сконструированный медийный образ; авторизационная линия теории представительства, утверждающая, что выборы производят персональную авторизацию реального носителя власти; и accountability-линия, пытающаяся обойти проблему знания о реальном C за счёт механизма ретроспективного контроля. Между первой и второй отсутствует теоретически артикулированный переход – это основной предмет статьи. Между первой и третьей, как мы покажем, переход тоже отсутствует, хотя это менее очевидно и требует отдельного разбора.

1.2. Цель статьи

Цель настоящей статьи – не критика демократических институтов как таковых и не обвинение избирателей в иррациональности, а строгая констатация логико-институционального разрыва между объектом фактического электорального выбора и субъектом политической авторизации в её персоналистской (authorization-based) версии, формализация структуры этого разрыва и проверка того, устраняет ли его альтернативная, accountability-based версия теории представительства.

Мы стремимся показать, что данный разрыв существует при условии абсолютно честных выборов: даже при отсутствии фальсификаций, пропаганды и манипуляций логическая проблема соответствия объекта выбора объекту авторизации остаётся неразрешённой. Это делает наш аргумент принципиально отличным от стандартной критики «подкупа избирателей» или «фейковых новостей»: мы анализируем структурное свойство массовой демократии, а не её патологию. Оригинальность статьи состоит не в констатации медиаопосредованности политического восприятия – это установленный факт, начиная с Липпманна, – а в точной формализации разрыва между объектом выбора и объектом авторизации, в демонстрации его логической неустранимости через серию мысленных экспериментов (включая предельный случай отсутствующего объекта авторизации) и в проверке устойчивости этого разрыва относительно двух конкурирующих теорий представительства, а не только одной.

1.3. Методология

Статья использует логико-аналитическую реконструкцию существующих теоретических цепочек в сочетании с формализацией понятийного аппарата. Мы разделяем объект фактического выбора и объект институциональной авторизации, вводя строгие обозначения для каждого звена электорального процесса; используемая нотация служит инструментом точной экспозиции, а не формальной моделью в математическом смысле. Мысленный эксперимент применяется как инструмент проверки устойчивости институциональной интерпретации: мы демонстрируем, что изменение технологии политического представления при неизменном кандидате способно изменить электоральный результат, что подрывает возможность отождествления предпочтения образа с предпочтением реального человека. Отдельно мы проверяем, снимает ли эту проблему переход от authorization-based к accountability-based модели представительства.

Структура статьи следующая. В разделе 2 мы формализуем теоретическую модель, дизагрегируя объект выбора на реального кандидата, технологию представления и публичный образ. В разделах 3 и 4 реконструируем эмпирически обоснованный переход от технологии к электоральному предпочтению и теоретически постулируемый переход от выбора к персональному мандату в его авторизационной версии. В разделе 5 формулируем сам разрыв как отсутствующее звено между этими цепочками. В разделе 6 проверяем устойчивость разрыва посредством мысленных экспериментов. В разделе 7 анализируем последствия констатации разрыва для понятия легитимности и отдельно рассматриваем, устраняет ли его accountability-based традиция. В заключении подводим итоги и формулируем открытые вопросы для дальнейших исследований.



2. Понятийная схема: дизагрегация объекта выбора

2.1. Обозначения и определения

Для того чтобы локализовать разрыв в архитектуре электоральной легитимации, необходимо дизагрегировать тот сложный объект, который в обыденном политическом и академическом дискурсе обозначается единым термином «кандидат». Ниже вводится не формальная модель в математическом смысле, а понятийная схема с фиксированной нотацией: её задача – точно различить сущности, которые дискурс о выборах обычно сливает в одну, а не вывести из неё содержательные следствия дедуктивным путём. Мы различаем три онтологически разных сущности, участвующих в электоральном процессе, а также три институциональных конструкта, которые теория демократии связывает с результатом голосования.

C (candidate, real) – реальный кандидат как физическое, психологическое и социальное целое: совокупность актуальных свойств человека – темперамент, когнитивные способности, моральные устои, модели поведения в стрессовых ситуациях, способность признавать ошибки, устойчивость к коррупционному давлению, манера принятия решений и т. д. Эти свойства существуют независимо от их публичной фиксации и доступны для непосредственного наблюдения лишь в условиях малого масштаба (личное знакомство, профессиональное взаимодействие, наблюдение в естественных условиях). В массовом обществе избиратель не имеет доступа к C как к целостному объекту.

T (technology of political representation) – предвыборная технология политического представления: совокупность стратегических, коммуникационных, организационных и финансовых практик, посредством которых реальный кандидат превращается в объект массового восприятия. T включает работу политических консультантов, имиджмейкеров, копирайтеров, медиастратегов, социологов, организаторов публичных мероприятий, операторов социальных сетей, партийных структур и механизмов финансирования кампании (Scammell 1999; Newman 1999). T – не нейтральный «проводник» информации о C, а активный оператор преобразования: она выбирает, какие свойства C будут визуализированы, а какие скрыты; какие биографические факты войдут в нарратив, а какие будут исключены; какая эмоциональная рамка будет наложена на восприятие (Needham 2005; Pich and Dean 2015). В духе символической концепции представительства у Бурдьё можно сказать, что T не просто передаёт образ C, но отчасти конституирует его как публично узнаваемую политическую фигуру (Bourdieu 1991).

P(T,C) (public political persona) – публичный политический образ, продукт применения T к C: информационная конструкция, существующая в медийном пространстве и когнитивных схемах избирателей. Избиратель голосует не за «человека», а за когнитивно-аффективную оценку кандидата, формируемую под влиянием предъявленных ему сообщений (Campbell 1983; Miller, Wattenberg and Malanchuk 1986). Образ P(T,C) обладает относительной автономией от C: он может акцентировать черты, слабо выраженные в реальном поведении кандидата, или, напротив, маскировать существенные свойства.

V(T) – электоральное предпочтение как функция от технологии политического представления: фактический объект массового выбора. Избиратель, отдавая голос, выбирает между P(T;,C;) и P(T;,C;) – то есть между результатами работы двух конкурирующих технологий. Изменение параметров T (визуальная подача, фрейминг, эмоциональное позиционирование) способно изменить V при неизменном C (Ahler et al. 2017; Cwalina and Falkowski 2022) – это эмпирическое, а не постулируемое утверждение, и на нём строится вся дальнейшая аргументация.

V(C) – электоральное предпочтение как функция от реального кандидата: постулируемый объект выбора, который авторизационная институциональная система приписывает акту голосования. Ниже, где не оговорено иное, под «институциональной интерпретацией» и «теорией представительства» имеется в виду именно эта, персоналистская версия; альтернативная, accountability-based версия рассматривается отдельно в разделе 7.5, поскольку она не постулирует V(C) в том же смысле.

M(C) – политический мандат, приписываемый реальному кандидату: право, предоставленное избирателями победившему кандидату действовать от их имени (Pitkin 1967) – в частности, в его promissory варианте (Mansbridge 2003).

L(C) – легитимность власти реального кандидата: институционально признанное право конкретного человека осуществлять власть, выведенное из электорального результата, в веберовском смысле веры в правомерность правления, основанную на «воле народа» (Weber 1978).

Ради экономии записи ниже иногда используется сокращение V = f(C, T, ;), где ; обозначает прочие контекстуальные и случайные факторы. Это не формальная модель, допускающая количественный вывод, а компактный способ зафиксировать качественный тезис раздела 3: электоральное предпочтение не является функцией одного только C.

2.2. Две цепочки

На основании введённой нотации можно реконструировать две линии рассуждения, которые в существующей литературе разрабатывались относительно автономно и между которыми обнаруживается структурный разрыв.

Причинная цепочка (реальность электорального процесса в массовом обществе):

C ; T ; P(T,C) ; V(T)

Реальный кандидат C становится объектом воздействия технологии политического представления T. Результатом этого воздействия является публичный образ P(T,C), который попадает в информационное поле избирателя. Избиратель, не имея доступа к C, осуществляет электоральный выбор между конкурирующими образами, то есть выражает предпочтение V(T). Каждое звено этой цепочки имеет эмпирическое обоснование в литературе по политической коммуникации, маркетингу и поведению избирателей.

Институциональная цепочка (авторизационная теория политического представительства):

V(C) ; M(C) ; L(C)

Авторизационная традиция теории демократического представительства исходит из того, что избиратель выражает предпочтение реальному кандидату V(C). Это предпочтение интерпретируется как персональная авторизация: кандидат получает мандат M(C), который, в свою очередь, порождает легитимность его власти L(C). Эта цепочка лежит в основе персоналистской риторики демократии: победивший политик заявляет, что «народ выбрал меня», и на этом основании требует признания своих решений. Важно, что это не единственная существующая модель представительства – accountability-based традиция строит иную, менее персоналистскую цепочку, и к ней мы вернёмся отдельно, – но именно эта, авторизационная модель лежит в основе того понятия персонального мандата, которым чаще всего оперирует политическая практика.

2.3. Проблемное место

Между двумя реконструированными цепочками отсутствует теоретически обоснованный переход. Институциональная система исполняет операцию отождествления:

V(T) ; V(C)

Данное отождествление не является ни логическим тождеством, ни эмпирически установленным фактом. Логически из предпочтения информационной конструкции P(T,C) не следует предпочтение реального человека C: образ может быть привлекательным при непривлекательном прототипе и наоборот. Эмпирически изменение T при неизменном C способно изменить V, что показывает: V является функцией не только (и не столько) C, сколько T (Ahler et al. 2017).

Тем не менее демократическая теория в её авторизационной версии и избирательное право молчаливо постулируют данный переход. Политическая система декретирует: голос, отданный за образ P(T,C), автоматически считается голосом за реального кандидата C и, следовательно, порождает мандат M(C). Эта операция – нормативная конструкция, а не вывод из содержания электорального акта. Именно здесь возникает разрыв, составляющий предмет настоящей статьи: переход от предпочтения технологически произведённого образа к персональной авторизации реального носителя власти не обоснован ни логически, ни эмпирически в рамках authorization-based теории, но служит фундаментом для персоналистской архитектуры демократической легитимности. Остаётся открытым – и будет рассмотрено в разделе 7.5 – вопрос о том, снимается ли эта проблема при переходе к accountability-based альтернативе.



3. Первая часть цепочки: объект выбора как продукт технологии

3.1. Политический образ как посредник

В массовом обществе электоральный выбор неизбежно опосредован. Избиратель не встречается с кандидатом лично, не работает с ним, не наблюдает его поведение в нестандартных ситуациях и не может проверить достоверность его биографических заявлений. Единственным доступным материалом для политического суждения становится публичный образ – информационная конструкция, произведённая технологией политического представления. Этот образ функционирует как обязательный посредник между реальным кандидатом и избирателем: доступ ко второму возможен исключительно через первый.

Концепция candidate image была разработана именно для теоретического осмысления этого посредничества. Джеймс Кэмпбелл в работе 1983 года показал, что избирательное поведение в значительной степени определяется не позиционными различиями между кандидатами, а когнитивно-аффективной оценкой их образов (Campbell 1983). Артур Миллер, Мартин Ваттенберг и Оксана Маланчук уточнили, что избиратели используют схематические оценки (schematic assessments), через которые воспринимают кандидатов как носителей определённых черт, приписываемых им на основании ограниченного набора медийных сигналов (Miller, Wattenberg and Malanchuk 1986). Таким образом, политический образ выступает не пассивным отражением реальности, а активной когнитивной конструкцией, внутри которой происходит электоральное различение – что согласуется с введённым в разделе 1 наблюдением Бурдьё: технология представления не просто транслирует уже существующего кандидата, но соучаствует в его публичном конституировании (Bourdieu 1991).

Важно подчеркнуть, что образ P(T,C) обладает относительной автономией от реального кандидата C. Технология T выбирает, какие элементы биографии будут включены в публичный нарратив, а какие исключены; какие личные качества акцентируются, а какие маскируются; какая эмоциональная тональность будет сопровождать представление кандидата (Needham 2005; Pich and Dean 2015). Следовательно, избиратель, отдавая голос, выбирает не между двумя личностями, а между двумя сконструированными информационными объектами, каждый из которых является результатом целенаправленной производственной деятельности.

3.2. Эмпирические основания самостоятельности V(T)

Современные исследования политической коммуникации и маркетинга предоставляют обширную эмпирическую базу для утверждения, что электоральное предпочтение V функционально зависит от технологии представления T как от самостоятельной причинной переменной. Эта зависимость фиксируется на разных уровнях коммуникационного воздействия.

На уровне визуальной подачи экспериментальные исследования демонстрируют, что даже минимальные изменения в презентации кандидата способны существенно изменить распределение голосов. Ahler, Citrin, Dougal и Lenz показали, что простое добавление фотографии кандидата в избирательный бюллетень изменяет электоральное поведение, причём этот эффект особенно выражен у малоинформированных избирателей, которые используют внешность как эвристику при принятии решения, тогда как высокоинформированные избиратели оказываются к этому эффекту устойчивы (Ahler et al. 2017) – это существенная оговорка, которую стоит держать в уме: разрыв, который мы формулируем, проявляется с разной силой в зависимости от уровня политической информированности аудитории, и полностью не устраняется даже у информированных избирателей, но количественно ослабляется. Визуальное представление взаимодействует с вербальными сообщениями кампании, формируя комплексное восприятие качеств кандидата и влияя на вероятность электоральной поддержки (Cwalina and Falkowski 2022). Это означает, что один и тот же кандидат C, представленный через разные визуальные коды T; и T;, может получить различное электоральное предпочтение V.

На уровне политического брендинга исследователи показывают, что кандидат функционирует как бренд – устойчивая отличительная конструкция в сознании избирателя, которая формирует восприятие его пригодности к должности и влияет на намерение голосовать (Pich and Dean 2015). Политический маркетинг в социальных сетях рассматривается как инструмент стратегического конструирования curated candidate personas, при этом образ кандидата выступает посредником между маркетинговой стратегией и электоральным намерением (Cwalina and Falkowski 2022). Таким образом, T воздействует на V не опосредованно, через информирование о C, а прямо – через формирование самого объекта выбора.

Эти находки позволяют сформулировать вывод, ключевой для дальнейшей аргументации: электоральное предпочтение V не является простой функцией реального кандидата C. Пользуясь нотацией раздела 2:

V ; f(C) – V зависит также от T и ;

Если T способно изменить результат при неизменном C, то V(T) нельзя автоматически идентифицировать с V(C). Подчеркнём: это утверждение о недостаточности отождествления, а не о полном отсутствии связи между V и C – вопрос о том, насколько сильна остаточная связь и снимает ли она проблему, будет отдельно рассмотрен в разделе 5.2.

3.3. Конкуренция технологий, а не личностей

Установленная эмпирическая зависимость V от T влечёт за собой принципиальное структурное следствие для понимания политической конкуренции. В ситуации, когда реальные качества двух кандидатов приблизительно эквивалентны (C; ; C;), электоральный результат начинает определяться не превосходством одной личности над другой, а эффективностью конкурирующих технологий представления T; и T;. При прочих равных побеждает не тот, кто обладает лучшими управленческими или моральными качествами, а тот, чья технология производства образа оказалась более убедительной.

Это означает смещение политической конкуренции с онтологического уровня – «кто лучше как человек и руководитель» – на технологический уровень – «чья система представления эффективнее создаёт различие». В экстремальном случае, когда C; и C; неразличимы для избирателя (что является нормой в массовых выборах с незнакомыми кандидатами), конкуренция полностью мигрирует в плоскость T. Избиратель фактически осуществляет выбор между результатами работы двух конкурирующих технологий:

V = choice[T;(C;), T;(C;)]

При этом сам избиратель, как правило, не осознаёт, что объектом его выбора является не личность, а продукт политической технологии. Он интерпретирует свой акт как выбор между «Петровым» и «Ивановым», тогда как функционально происходит предпочтение между P(T;,C;) и P(T;,C;). Эта когнитивная непрозрачность процесса не отменяет объективной структуры выбора: в массовой демократии электоральная конкуренция в значительной степени является конкуренцией технологий политического представления, а не конкуренцией реальных личностей.



4. Вторая часть цепочки: субъект авторизации как реальный кандидат в authorization-based теории представительства

4.1. Теория представительства: выборы как авторизация

Если первая часть теоретической цепочки – эмпирически обоснованный переход от технологии к электоральному предпочтению – разрабатывалась преимущественно в рамках политической коммуникации и маркетинга, то вторая часть восходит к нормативной теории демократии. Важно сразу оговорить: то, что реконструируется ниже, – не теория представительства как таковая, а конкретно её авторизационная (authorization-based) ветвь. Существует и другая, accountability-based ветвь (ретроспективное голосование), которая устроена принципиально иначе и не постулирует V(C) в том же смысле; она разбирается отдельно в разделе 7.5. Здесь мы реконструируем именно ту версию теории представительства, на которую в политической практике чаще всего опирается риторика персонального мандата.

Центральным понятием авторизационной традиции выступает authorization: процедура, посредством которой граждане посредством голосования наделяют конкретного человека правом действовать от их имени. Классическое осмысление этой процедуры содержится в работе Ханны Питкин The Concept of Representation (1967). Питкин выделяет авторизацию как один из ключевых аспектов представительства, понимая её как акт, через который представляемые делегируют представителю полномочия на принятие решений. В этой традиции выборы рассматриваются не просто как механизм агрегирования предпочтений, но как процедура, создающая специфическое политико-правовое отношение: «гражданин ; представитель». Джейн Мэнсбридж уточнила, что авторизация может функционировать в различных модусах – как делегирование привязанных к мандату полномочий (promissory representation), так и механизм ответственности (accountability) в широком смысле, – но во всех модусах, которые она относит к собственно авторизационной логике, объектом авторизации остаётся реальный индивид, получивший электоральный мандат (Mansbridge 2003). Эндрю Рехфельд подчёркивает, что представительство возникает тогда, когда определённый субъект получает право действовать от имени других через процедуру, которую эти другие признают легитимной (Rehfeld 2006). В контексте демократии такой процедурой и являются выборы.

Важно, что в этой теоретической традиции объект авторизации фиксируется ex ante: ещё до анализа самого механизма формирования предпочтения теория оперирует категорией V(C), то есть предполагает, что избиратель выбирает реального кандидата. Технологические посредники, если и упоминаются, рассматриваются как нейтральные проводники информации, а не как самостоятельные переменные, определяющие объект выбора. Таким образом, авторизационная теория представительства стартует с постулата идентичности объекта выбора и субъекта авторизации: то, что выбирает избиратель, и то, что получает мандат, – одно и то же лицо C.

4.2. Теория мандата

Из концепции авторизации вытекает более конкретное политическое понятие – personal mandate (персональный мандат). В теории плебисцитарного лидерства и в обыденной политической практике электоральная победа интерпретируется как акт прямого поручения, данного народом конкретному лидеру. Мандат служит не только юридическим, но и морально-политическим основанием власти: победивший кандидат апеллирует к нему как к источнику своего права требовать подчинения от граждан и принимать обязательные для всех решения.

Эта интерпретация электорального результата восходит к веберианской типологии легитимности. Макс Вебер выделял легитимность, основанную на рационально-правовых нормах и вере в законность установленного порядка, но в демократическом контексте к ней добавляется компонент «веры в волеизъявление народа» (Weber 1978). Именно персональный мандат призван обеспечить этот компонент: он трансформирует абстрактную процедуру голосования в конкретное моральное обязательство гражданина перед избранным лидером. Формула «народ выбрал меня» означает не просто констатацию процедурного факта, а утверждение о наличии персонального согласия избирателей на осуществление власти данным человеком.

В авторизационной литературе этот переход часто описывается как непроблематичный. Голосование V(C) напрямую трансформируется в мандат M(C), который, в свою очередь, порождает легитимность L(C):

V(C) ; M(C) ; L(C)

Здесь каждое звено представляется логически необходимым: если народ выбрал кандидата, то кандидат получает мандат; если получил мандат, то его власть легитимна. Однако, как мы покажем далее, самое первое звено этой цепочки – V(C) – является не эмпирически установленным фактом, а институциональной интерпретацией, налагаемой на реальный электоральный акт.

4.3. Институциональная догма

Современная демократическая система функционирует на основании нормативного правила, которое можно сформулировать следующим образом: голос, отданный за кандидата, означает согласие гражданина на осуществление власти этим кандидатом. Это правило не является выводом из содержания электорального акта; оно представляет собой институциональную догму авторизационной модели, предшествующую самому голосованию.

Проблема данной догмы состоит в том, что она молчаливо предполагает отождествление двух разных объектов. Избиратель, отдавая голос, выбирает между предъявленными ему публичными образами P(T,C), то есть осуществляет акт V(T). Авторизационная политическая теория интерпретирует этот акт как V(C) – выбор реального человека. Но нигде в этой традиции или в избирательном праве, на неё опирающемся, не представлено обоснование того, почему предпочтение информационной конструкции эквивалентно персональной авторизации человека, являющегося её прототипом.

Более того, институциональная система не просто постулирует данное отождествление, но и блокирует его теоретическую проблематизацию. В нормативном дискурсе демократии вопрос «что именно выбирает избиратель – человека или его образ?» не ставится, поскольку ответ на него предустановлен: избиратель выбирает человека. Эта предустановка позволяет системе беспрепятственно осуществлять переход от процедурного факта голосования к содержательному моральному требованию подчинения. Однако если принять эмпирически обоснованный тезис о том, что объектом выбора является P(T,C), а не C, то институциональная догма оказывается необоснованной: она приписывает голосу содержание, которого в нём может не быть.

Таким образом, вторая часть теоретической цепочки – V(C) ; M(C) ; L(C) – функционирует в авторизационной политической теории и практике как самоочевидная, тогда как её отправная точка V(C) не подтверждена эмпирически и не выводится из реальной структуры массового электорального поведения. Между эмпирически обоснованной первой частью цепочки (C ; T ; P ; V(T)) и институционально постулированной второй частью (V(C) ; M ; L) возникает структурный разрыв. Остаётся открытым вопрос, воспроизводится ли этот разрыв в accountability-based версии теории представительства, которая по конструкции не опирается на V(C) – этот вопрос рассматривается отдельно в разделе 7.5.



5. Разрыв: отсутствующее звено

5.1. Логическая несводимость V(T) к V(C)

Между двумя реконструированными цепочками – эмпирически обоснованной C ; T ; P(T,C) ; V(T) и институционально постулированной, в её авторизационной версии, V(C) ; M(C) ; L(C) – отсутствует логически необходимый переход. Институциональная система исполняет операцию отождествления V(T) ; V(C), однако данная операция не является ни аксиомой, ни эмпирически установленным фактом. Чтобы это показать, достаточно продемонстрировать, что V(T) и V(C) – объекты разного логического типа, и из истинности предпочтения одного не следует истинность предпочтения другого.

Рассмотрим формальную структуру электорального акта. Когда избиратель отдаёт голос за кандидата А, он выражает отношение предпочтения между двумя публичными образами: P(T;,C;) ; P(T;,C;). Это отношение носит информационно-коммуникативный характер: оно фиксирует, что предъявленная избирательной технологией конструкция А оказалась для данного субъекта более привлекательной, убедительной или эмоционально резонирующей, чем конструкция Б. Однако из этого предпочтения не выводится никакое утверждение о реальном кандидате C;. Логически P(T;,C;) ; P(T;,C;) не имплицирует C; ; C;, поскольку отношение предпочтения, установленное на уровне образов, не транзитивно переносится на уровень онтологических сущностей, служащих их прототипами. Образ может быть убедительным при неубедительном прототипе, и наоборот – реальный человек может обладать качествами, которые технология представления или маскирует, или вовсе инвертирует.

Следовательно, V(T) и V(C) различаются не только по своему содержанию, но и по своей логической форме. V(T) – это предпочтение между результатами работы конкурирующих технологий, то есть между информационными продуктами. V(C) – это гипотетическое предпочтение между реальными людьми, основанное на непосредственном знании их личностных свойств. Поскольку избиратель в массовом обществе не имеет доступа к C, он физически не способен осуществить акт V(C) в строгом смысле. Единственный акт, доступный ему эмпирически, – это V(T). Отождествление же этих двух актов представляет собой логический переход, который требует отдельного доказательства и не может быть принят a priori.

Важно точно определить, что здесь утверждается, а что нет. Тезис раздела 5.1 – не в том, что P(T,C) никак не связан с C (это было бы контрфактическим и неправдоподобным: технология представления обычно работает с каким-то материалом, который ей предоставляет реальный кандидат), а в том, что сама по себе логическая форма отношения предпочтения между образами не даёт основания для вывода об отношении предпочтения между людьми. Отсутствие логической импликации – более слабое и более защитимое утверждение, чем утверждение об отсутствии всякой корреляции; но для целей настоящей статьи именно оно и требуется, поскольку институциональная догма претендует именно на логически обязывающий переход V(T) ; V(C), а не на статистическое сходство между ними.

5.2. Эмпирическая недостаточность отождествления

Логическая несводимость подкрепляется эмпирическими данными, свидетельствующими о том, что электоральное предпочтение V является функцией не только (и не столько) реального кандидата C, сколько технологии его представления T. Как показали экспериментальные исследования, даже минимальные изменения в коммуникационной подаче способны существенно изменить электоральный результат при неизменном объекте представления.

В работе Ahler, Citrin, Dougal и Lenz продемонстрировано, что добавление фотографии кандидата в избирательный бюллетень изменяет распределение голосов, причём этот эффект наиболее выражен у низкоинформированных избирателей, использующих внешность как эвристику, тогда как высокоинформированные избиратели ему в значительной мере не подвержены (Ahler et al. 2017). Это означает, что C остаётся постоянным, T изменяется (визуальная подача добавляется или меняется), и результатом является изменение V – по крайней мере для существенной части электората. Пользуясь сокращённой записью раздела 2:

C = const, T; ; T; ; V; ; V; (для значимой доли избирателей)

Здесь стоит сразу оговорить границы вывода. Из того, что T способно изменить V при неизменном C, не следует, что V вообще не зависит от C – эмпирика Ahler et al. касается предельного, минимального случая воздействия (сам факт наличия/отсутствия фото), и было бы избыточно утверждать на этом основании полную автономию V от C. Верно более скромное и при этом достаточное для нашей аргументации утверждение: раз существует хотя бы одно вмешательство на уровне T, способное изменить V при неизменном C, то V не может быть определён исключительно свойствами C – то есть отождествление V(T) ; V(C) не может опираться на предположение, что T нейтрален или не имеет собственной причинной силы. Для институциональной догмы, которая требует именно строгого отождествления, а не приблизительного соответствия, этого достаточно, чтобы считать переход необоснованным – независимо от того, насколько велика остаточная зависимость V от реальных качеств C.

Современные исследования политического брендинга показывают, что кандидат функционирует как бренд – устойчивая когнитивная конструкция, формируемая маркетинговой стратегией в значительной мере независимо от онтологических свойств её носителя (Pich and Dean 2015; Cwalina and Falkowski 2022). Это означает, что технология T обладает самостоятельной причинной силой: она не просто передаёт информацию о C, а активно конструирует объект, по отношению к которому формируется V. Следовательно, эмпирически обоснованной является цепочка C ; T ; P ; V(T), тогда как цепочка C ; V(C), понимаемая как прямая и достаточная зависимость, не находит подтверждения в данных о массовом электоральном поведении. Вопрос о том, достаточно ли остаточной связи между V и C для accountability-based модели представительства, которая, в отличие от авторизационной, не требует строгого отождествления, а довольствуется способностью избирателя связывать результаты правления с их источником, рассматривается отдельно в разделе 7.5.

5.3. Нормативный скачок

Если V(T) не сводимо логически к V(C) и не может быть отождествлено с ним эмпирически без остатка, то каким образом политическая система осуществляет переход от фактического акта голосования к приписыванию персонального мандата? Ответ состоит в том, что данный переход осуществляется не через логический вывод, а через нормативное правило, предшествующее самому акту голосования. Современная демократия устанавливает институциональную конвенцию: голос, отданный за кандидата, означает согласие гражданина на осуществление власти этим кандидатом. Однако это правило – нормативная конструкция, а не описание эмпирического содержания голоса.

Различим два уровня, на которых функционирует легитимность в демократической системе. Процедурная легитимность фиксирует факт соблюдения установленных правил: голоса поданы, подсчитаны, победитель определён в соответствии с регламентом. Этот уровень не вызывает сомнений – он реален и воспроизводим. Однако процедурная легитимность не содержит в себе никакого утверждения о том, что избиратель выразил персональное согласие на власть конкретного человека. Она констатирует лишь: «победитель определён по правилам».

Эпистемическая (или содержательная) легитимность, напротив, предполагает, что избиратель, отдавая голос, обладал достаточными основаниями для суждения о пригодности реального кандидата к власти и выразил именно это суждение. Именно эта легитимность лежит в основе риторики персонального мандата: политик заявляет «народ выбрал меня», подразумевая, что народ не просто предпочёл один образ другому, а уполномочил именно эту личность управлять. Но, как показано выше, содержание голоса V(T) не включает в себя достаточного основания для утверждения о реальных качествах C. Избиратель сообщает: «Я предпочитаю предъявленный мне вариант А». Авторизационная система интерпретирует это как: «Я уполномочиваю реального А осуществлять власть». Между этими двумя высказываниями отсутствует логическое тождество; переход от первого ко второму осуществляется произвольно, посредством институционального правила, а не в силу содержания самого электорального акта.

Таким образом, разрыв между двумя цепочками проявляется как нормативный скачок: политическая система преобразует предпочтение информационной конструкции в персональную авторизацию реального человека, не имея для этого ни строгого логического, ни эмпирически достаточного основания. Этот скачок необходим для функционирования авторизационной модели представительной демократии, но он не является выводом из содержания голосования; он представляет собой внешнюю по отношению к электоральному акту операцию, придающую ему политико-правовое значение, которого в нём самом может не содержаться в требуемой полноте.



6. Мысленный эксперимент: проверка устойчивости разрыва

6.1. Эксперимент с неизменным кандидатом

Для проверки независимости электорального результата от технологии политического представления рассмотрим предельно очищенную модель. Пусть существует один и тот же реальный кандидат C, обладающий фиксированным набором личностных и профессиональных свойств. Предположим, что в двух избирательных кампаниях участвует один и тот же индивид C, но применяются различные технологии представления: T; создаёт образ компетентного, решительного и харизматичного лидера, тогда как T; конструирует образ нерешительного, скучного и оторванного от народа бюрократа. При этом сам человек C не изменяется: его реальное поведение, компетенции и моральные качества остаются постоянными.

В первом сценарии (C + T;) публичный образ P(T;,C) оказывается электорально успешным: избиратели предпочитают его альтернативе, и C побеждает. Во втором сценарии (C + T;) тот же человек, но представленный через иную технологию, получает иной публичный образ P(T;,C), который оказывается электорально неуспешным: C проигрывает. В нотации раздела 2:

C = const
T; ; P(T;,C) ; V;(T) – победа
T; ; P(T;,C) ; V;(T) – поражение
при условии T; ; T;

Что именно изменилось между двумя сценариями? Не реальный кандидат C: его онтологические свойства остались неизменными. Изменилась исключительно технология T, породившая различные публичные образы. Следовательно, причиной электорального успеха или неудачи оказывается не внутренняя пригодность C к власти, а эффективность технологии его представления. Это означает, что электоральный результат реагирует на способ представления C, а не только на самого C. Если бы объектом выбора действительно был реальный человек в том смысле, в каком это предполагает авторизационная модель, то при C = const результат должен был бы оставаться стабильным. Однако поскольку изменение T влечёт изменение V, объектом выбора функционально является не C, а P(T,C), то есть продукт технологии.

6.2. Эксперимент с перестановкой технологий

Усложним модель. Пусть существуют два различных реальных кандидата, C; и C;, приблизительно эквивалентных по своим объективным качествам: оба обладают сопоставимым уровнем компетентности, моральной репутацией и политическим опытом (C; ; C;). В первом сценарии кандидату C; приписана эффективная технология T;, а кандидату C; – неэффективная технология T;. Результат: побеждает C;. Во втором сценарии мы переставляем технологии: C; получает T;, а C; – T;. Результат инвертируется: теперь побеждает C;.

Сценарий 1:
C; + T; ; P(T;,C;) ; победа C;
C; + T; ; P(T;,C;) ; поражение C;

Сценарий 2:
C; + T; ; P(T;,C;) ; поражение C;
C; + T; ; P(T;,C;) ; победа C;

При этом C; ; C; в обоих сценариях. Единственным изменяющимся фактором является технология T. Следовательно, мандат M(C), который присваивает авторизационная модель, мигрирует между людьми в зависимости от того, какая технология была к ним применена. Политическая система после сценария 1 заявит: «Народ выбрал C;», а после сценария 2: «Народ выбрал C;». Однако единственным реально изменившимся фактором была не личность победителя, а эффективность его информационного представления.

Этот эксперимент демонстрирует, что электоральная процедура не обнаруживает заранее существующую пригодность субъекта к власти; она производит юридическое право на власть посредством определённого способа интерпретации информационного предпочтения. Причиной получения власти оказывается фактор (T), находящийся на ином онтологическом уровне, чем субъект, которому власть приписывается (C). Между причиной (технология представления) и получателем (реальный кандидат) отсутствует необходимая причинно-логическая связь, требуемая авторизационной моделью для обоснования персонального мандата.

6.3. Эксперимент с вымышленным кандидатом

Рассмотрим предельный случай. Пусть C – полностью вымышленный персонаж, не обладающий реальным онтологическим статусом. Тем не менее технология T создаёт убедительный публичный образ P(T,C), включающий биографию, фотографии (сгенерированные или заимствованные), программные заявления и эмоциональную харизму. Избиратели, не имея возможности проверить реальное существование C, голосуют за P(T,C). Технически электоральная процедура может выдать вполне типичный результат: 53% – за, 47% – против.

Однако после подсчёта голосов авторизационная политическая система совершит стандартный переход: «53% граждан выбрали C», следовательно, «C получает мандат M(C)» и «власть C легитимна L(C)». Но поскольку реального C не существует, невозможно утверждать, что «53% лично признали реального C пригодным к власти». Избиратели признали предпочтительным предъявленный им объект различения – информационную конструкцию. Система же интерпретирует это предпочтение как персональную авторизацию реального человека.

Данный мысленный эксперимент показывает, что электоральная процедура способна функционировать и производить формально «легитимный» результат даже при отсутствии персонального объекта авторизации. Процедурная легитимность сохраняется (голоса поданы и подсчитаны по правилам), но эпистемическая легитимность – основание считать, что голос выражал персональное согласие на власть конкретного человека – оказывается невозможной. Если процедура работает с вымышленным кандидатом точно так же, как с реальным, то она не способна различать случаи, когда объект авторизации существует, и случаи, когда он отсутствует. Следовательно, переход от V(T) к M(C) не обеспечивается внутренней логикой процедуры; он обеспечивается исключительно внешней институциональной интерпретацией, специфичной для авторизационной модели, которая приписывает голосу содержание, выходящее за пределы его эмпирического содержания.

Стоит заметить, что этот же эксперимент – самый строгий тест и для accountability-based альтернативы, которую мы рассмотрим в разделе 7.5: там мандат не персональный и не окончательный, а обусловлен возможностью последующей проверки результатов правления. Вымышленный кандидат неспособен «править» в буквальном смысле, поэтому на первый взгляд кажется, что accountability-модель просто не применима к этому предельному случаю и тем самым избегает проблемы. Но, как будет показано, это уклонение мнимое: оно лишь откладывает тот же вопрос – о способности избирателя связать наблюдаемый результат именно с реальным носителем власти, а не с очередной итерацией его технологически произведённого образа – на следующий электоральный цикл, а не снимает его.



7. Последствия разрыва: что следует из констатации

7.1. Расщепление понятия легитимности

Констатация разрыва между объектом фактического выбора и субъектом авторизации в её персоналистской версии влечёт за собой необходимость различения двух уровней, на которых функционирует демократическая легитимность. Процедурная легитимность остаётся неприкосновенной: голоса реально поданы, подсчитаны в соответствии с установленными правилами, победитель определён регламентом, и этот факт воспроизводим и верифицируем. На уровне процедуры разрыв не порождает никакого кризиса – институциональная машина работает так же, как и прежде, выдавая юридически действительные мандаты и обеспечивая преемственность власти.

Однако с эпистемической (содержательной) легитимностью дело обстоит иначе. Если под легитимностью понимать не просто соблюдение процедуры, но наличие основания считать, что граждане выразили персональное согласие на власть конкретного человека на основании адекватного знания о его качествах, то данное основание оказывается проблематичным. Избиратель, голосуя за P(T,C), не выражает согласия на власть реального C в том смысле, в каком это согласие используется авторизационной моделью для обоснования мандата. Он выражает лишь предпочтение одной информационной конструкции другой. Следовательно, разрыв не отменяет реальность власти, но ставит под вопрос основание, на которое эта власть ссылается при апелляции к «воле народа». Власть остаётся юридически действительной, но её легитимационная риторика может оказаться содержательно неадекватной тому, что фактически произошло в процессе голосования.

7.2. Фиктивность согласия

Авторизационная политическая система после выборов осуществляет семантическую операцию, которая может быть охарактеризована как фикция согласия. Избирательское сообщение ограничено по своему содержанию: «Я предпочитаю предъявленный мне вариант P(T;,C;) варианту P(T;,C;)». Система интерпретирует это сообщение как: «Я уполномочиваю реального C; осуществлять власть надо мной и от моего имени». Между этими двумя высказываниями отсутствует логическое тождество; второе не является следствием первого.

Если избиратель никогда не встречался с C, не наблюдал его поведения в нестандартных ситуациях, не мог проверить его компетенции и моральные качества, то его голос физически не мог содержать утверждения о пригодности C к власти в том объёме, которого требует персональный мандат. Голос содержал только оценку информационной конструкции, произведённой технологией T. Политическая система, однако, достраивает недостающее содержание, приписывая голосу смысл, которого в акте волеизъявления могло не быть. Эта достройка осуществляется не избирателем, а самой системой через институциональное правило: «голос за кандидата = согласие на его власть». Таким образом, содержательное согласие, которым оправдывается власть в авторизационной модели, оказывается фикцией – не в смысле обмана или манипуляции, а в строго юридическом смысле: оно конструируется системой ex post, а не выражается избирателем ex ante.

7.3. Переадресация субъектности

Разрыв обнаруживает также сложную структуру субъектности в электоральном процессе. Формально субъектом выбора является избиратель: он осуществляет акт голосования, выражает предпочтение, несёт политическую ответственность за свой выбор. Однако функционально пространство альтернатив, внутри которого осуществляется выбор, сконструировано не избирателем, а системами политического представления T. Избиратель выбирает между теми образами, которые были произведены и предъявлены ему конкурирующими технологиями. Он осуществляет акт различения, но не определяет, какие объекты будут доступны для различения.

Это порождает фундаментальный вопрос: кто является реальным субъектом производства политического выбора? Если избиратель способен выбирать только между результатами конкурирующих технологий представления, то возникает возможность, что он осуществляет акт выбора, но не определяет пространство, внутри которого этот выбор становится возможным. Конструирование альтернатив – функция T, а не избирателя. Таким образом, субъектность расщепляется: формальный субъект выбора (избиратель) и функциональный субъект конструирования пространства выбора (технология представления) оказываются различными акторами, причём второй остаётся институционально невидимым и политически не подотчётным – что уже само по себе интересно сопоставить с центральным понятием следующего подраздела: подотчётность (accountability) обычно требуется от того, кто получает мандат, но не от того, кто конструирует пространство, внутри которого мандат распределяется.

7.4. Смещение политической конкуренции

В ситуации, когда реальные качества кандидатов приблизительно эквивалентны (C; ; C;), что является нормой в массовых выборах с незнакомыми избирателю претендентами, политическая конкуренция принципиально смещается с онтологического уровня на технологический. Конкурируют не две личности с их реальными достоинствами и недостатками, а две системы производства политических образов. Побеждает не тот, кто объективно лучше приспособлен к управлению, а тот, чья технология T оказалась более эффективной в создании убедительного различия.

Важно не переоценивать эту мысль: речь не идёт о том, что домассовые формы политической легитимации давали избирателю неопосредованный доступ к «истинным» качествам правителя – репутация, слухи, династическая принадлежность и статус тоже были опосредующими конструкциями, просто иначе устроенными и производимыми не специализированной технологической индустрией, а менее формализованными социальными сетями. Наш тезис точнее сформулировать так: при переходе от малого сообщества к массовому обществу опосредование политического восприятия не возникает впервые, а институционализируется, специализируется и приобретает собственную профессиональную инфраструктуру (T как отдельная отрасль), что качественно меняет масштаб и управляемость самого разрыва между C и P(T,C), даже если разрыв в каком-то виде существовал всегда. Следствием является то, что политическая система начинает систематически и в промышленном масштабе отбирать не лучших управленцев, а лучших операторов политического представления – или, точнее, кандидатов, наилучшим образом сочетающихся с наиболее эффективной технологией представления. Это не критика демократии как таковой, а констатация процессуального сдвига, который меняет саму природу электоральной координации в масштабе.

7.5. Проверка на прочность: снимает ли разрыв accountability-based теория представительства?

До сих пор мы показывали, что разрыв неустраним в рамках авторизационной модели представительства, для которой V(C) – необходимая исходная посылка. Однако существует альтернативная и влиятельная традиция, которая, на первый взгляд, вообще не нуждается в V(C) и потому может показаться иммунной к нашей аргументации. Речь идёт об accountability-based теории – модели ретроспективного голосования, разработанной в первую очередь Джеймсом Фироном (Fearon 1999) и получившей развитие в работах Пшеворского, Стоукса и Мэннина (Przeworski, Stokes and Manin 1999).

Логика этой модели устроена иначе, чем в разделах 4 и 5. Избирателю не требуется знать реального C ex ante, до выборов: ему достаточно наблюдать результаты правления уже избранного политика и на следующих выборах решить, продлить его полномочия или заменить его альтернативой. Мандат здесь не персональный дар, выданный раз и навсегда на основании оценки личности, а условное разрешение, которое действует только до момента, когда его можно будет пересмотреть на основании наблюдаемых результатов. Формально эту модель можно представить как цепочку, отличную от институциональной цепочки раздела 2:

Правление C в период t ; наблюдаемые результаты R(C,t) ; V(R) в момент t+1 ; продление или отзыв мандата

Ключевое отличие от авторизационной модели в том, что объектом оценки здесь выступает не образ P(T,C), предъявленный до выборов, а результаты R – то, что реально произошло за время правления: экономические показатели, исполнение обещаний, отсутствие скандалов и т. д. На первый взгляд кажется, что это снимает проблему раздела 5: избиратель оценивает не сконструированный образ, а объективные, верифицируемые последствия действий реального C.

Однако при более внимательном рассмотрении разрыв не устраняется, а переносится на новый уровень – на интерпретацию R, а не на исходное V. Возникают, по меньшей мере, три канала, через которые технология политического представления вмешивается в accountability-цепочку так же, как она вмешивалась в авторизационную.

Во-первых, сами результаты R не наблюдаемы избирателем непосредственно в том же смысле, в каком не наблюдаем сам C: избиратель не проводит независимый аудит экономической статистики, не оценивает контрфактические сценарии («что было бы, если бы победил другой кандидат»), а получает интерпретацию результатов через те же медийные и коммуникационные каналы, которые производили P(T,C) до выборов. Иными словами, R не менее опосредован технологией представления, чем сам образ кандидата: возникает не R(C,t), а R'(T,C,t) – интерпретация результатов, отфильтрованная и оформленная той же T. Тот факт, что за спиной интерпретации стоят какие-то реальные события, не гарантирует, что избиратель получает к ним прямой доступ, – точно так же, как за P(T,C) стоял какой-то реальный C, к которому у избирателя тоже не было прямого доступа.

Во-вторых, и это более серьёзный момент, атрибуция результатов конкретному носителю власти сама является продуктом нарративного конструирования, а не логического вывода. Экономический рост может быть приписан действиям правительства или списан на глобальную конъюнктуру в зависимости от того, чья интерпретационная рамка (опять же – продукт T) окажется более убедительной. Способность связать наблюдаемый результат правления именно с реальным C, а не с очередной, уже постфактум произведённой версией P(T,C) («это была не моя вина», «успех – заслуга моей политики»), сама оказывается объектом технологического производства, а не предпосылкой, независимой от него. Мысленный эксперимент 6.1 (неизменный C, разные T) применим здесь без изменений: один и тот же набор реальных результатов правления, представленный через T; («уверенное лидерство в кризисе») или T; («провал и некомпетентность»), способен привести к противоположным электоральным решениям в момент t+1 – то есть к продлению или отзыву мандата по причинам, не связанным напрямую с самими результатами.

В-третьих, эксперимент 6.3 (вымышленный кандидат) показывает предел, до которого можно довести это возражение: там, где реального носителя власти не существует вовсе, accountability-модель не столько снимает проблему, сколько переносит её на следующий цикл, оставляя её нерешённой. Возможность ретроспективной проверки логически предполагает наличие реального референта, чьи действия проверяются; но если сама процедура неспособна отличить ситуацию с реальным референтом от ситуации без него (что и демонстрирует эксперимент 6.3), то она неспособна и обеспечить содержательную, а не только процедурную основу для будущей проверки. Accountability-модель методологически превосходит авторизационную в одном важном отношении – она не требует от избирателя невозможного знания о личности кандидата в момент первого голосования, – но она наследует ту же зависимость от технологии представления на этапе интерпретации результатов, просто отложенную во времени.

Отсюда следует уточнённый, более осторожный вывод, чем тот, что напрашивался бы при поверхностном сравнении двух традиций. Accountability-based теория представительства действительно ослабляет разрыв в одном конкретном пункте: она не нуждается в постулате V(C) как эпистемически достижимого объекта в момент первичного голосования, и в этом смысле она методологически честнее авторизационной модели. Но она не устраняет структурную роль T как оператора, определяющего, что именно избиратель воспринимает как «результат» правления реального C, и потому разрыв между технологически произведённой интерпретацией и реальным носителем власти воспроизводится на каждом электоральном цикле заново, а не снимается однократно в момент первых выборов. Иначе говоря: авторизационная модель совершает нормативный скачок один раз – от V(T) к V(C); accountability-модель совершает структурно аналогичный скачок многократно – от R'(T,C,t) к R(C,t) на каждой итерации, – что делает разрыв не менее фундаментальным, а лишь по-другому распределённым во времени.



8. Заключение: вопрос, открытый разрывом

8.1. Итоговая реконструкция

Настоящая статья констатировала наличие структурного разрыва в логической архитектуре электоральной легитимации – в первую очередь в её авторизационной версии. Мы реконструировали две теоретические цепочки, которые в современной политической науке и философии разрабатывались относительно автономно. Первая цепочка, эмпирически подтверждённая исследованиями политической коммуникации и маркетинга, фиксирует реальность массового электорального процесса: реальный кандидат C становится объектом технологии политического представления T, результатом которой является публичный образ P(T,C); избиратель, не имея доступа к C, осуществляет выбор между конкурирующими образами, то есть выражает предпочтение V(T). Вторая цепочка, разработанная авторизационной традицией теории политического представительства (Питкин, Мэнсбридж, Рехфельд), исходит из того, что выборы производят персональную авторизацию реального носителя власти: предпочтение реальному кандидату V(C) порождает мандат M(C), который, в свою очередь, обеспечивает легитимность власти L(C).

Между этими двумя цепочками отсутствует теоретически обоснованный переход. Институциональная система исполняет операцию отождествления V(T) ; V(C), однако данная операция не является ни логически необходимой, ни эмпирически достаточной. Важно точно зафиксировать силу этого вывода: мы не утверждаем, что V(T) вовсе не связан с C, – утверждается более скромный, но для целей критики авторизационной модели вполне достаточный тезис: сама логическая форма предпочтения между образами не даёт основания для строгого отождествления с предпочтением между людьми, а эмпирические данные показывают, что T обладает самостоятельной причинной силой, достаточной, чтобы сделать это отождествление необоснованным как общее правило. Мысленные эксперименты раздела 6 показали, что изменение T при неизменном C способно изменить электоральный результат, что технология представления может определять, кто получит легитимный мандат, не изменяя ни одного свойства будущего носителя власти, и – в предельном случае – что процедура функционирует даже при полном отсутствии реального объекта авторизации, не будучи способной отличить этот случай от обычного.

Отдельно мы проверили, снимается ли этот разрыв при переходе от авторизационной модели к accountability-based традиции ретроспективного голосования, которая на первый взгляд не нуждается в постулате V(C) как эпистемически достижимого объекта. Итог этой проверки (раздел 7.5) – не отрицательный и не положительный, а уточняющий: accountability-модель действительно избегает исходной проблемы авторизационной теории – она не требует, чтобы избиратель познал реального кандидата до первого голосования, – но воспроизводит структурно аналогичный разрыв на уровне интерпретации результатов правления, которая тоже опосредована технологией представления и тоже не тождественна реальным действиям реального C. Разрыв в этом случае не устраняется, а распределяется во времени: вместо одного нормативного скачка на входе в систему возникает повторяющийся скачок на каждом электоральном цикле.

8.2. Открытые вопросы

Констатация разрыва не закрывает дискуссию, а открывает поле для дальнейших теоретических исследований, причём теперь по двум связанным направлениям – авторизационному и accountability-based.

Прежде всего, возникает вопрос о статусе эпистемической легитимности в условиях массовой демократии. Если избиратель не способен непосредственно оценить реального кандидата C ни в момент первичного голосования, ни, как показано в 7.5, в момент ретроспективной оценки его правления, может ли власть быть легитимной на основании согласия, которого в действительности никто не выражал в том смысле, в каком это согласие затем используется для обоснования права принуждения? Или же следует признать, что в массовом обществе легитимность может опираться исключительно на процедурную правильность и на институциональную устойчивость самого механизма ретроспективного контроля – независимо от того, насколько точно этот контроль отслеживает реальные качества и действия конкретного человека, – тогда как риторика персонального мандата представляет собой концептуальную надстройку, унаследованную от малых сообществ и не адекватную масштабу массовой демократии?

Далее, если объектом фактического выбора является результат работы технологии политического представления, а не реальная личность – ни на входе, ни на выходе электорального цикла, – то требуется ли пересмотр самой концепции personal mandate, а не только её обоснования? Возможно, теория демократии должна явно признать, что в массовых выборах избиратель авторизует не человека, а политическую конструкцию, воспроизводимую заново на каждом цикле, и соответственно пересмотреть основания для требования подчинения, исходящего от победившего кандидата. Из раздела 7.5 вытекает и более узкий, операциональный вопрос: существуют ли институциональные механизмы (независимая пресса, судебный аудит результатов правления, конкурирующие источники интерпретации R), способные сузить зазор между R(C,t) и R'(T,C,t) сильнее, чем зазор между C и P(T,C) на входе в систему, – то есть является ли accountability-модель хоть в какой-то операциональной, если не в принципиальной, степени более защищённой от разрыва, чем авторизационная.

Наконец, остаётся неисследованным вопрос о политической ответственности операторов технологии T: если они функционально определяют пространство электорального выбора на обоих этапах – и при формировании образа кандидата, и при формировании интерпретации результатов его правления, – но при этом остаются институционально невидимыми и не подотчётными в том смысле, в каком подотчётен сам победивший политик, то каким образом демократическая теория может учесть их роль в архитектуре легитимации, не разрушив при этом различие между легитимной коммуникацией и манипуляцией, на котором эта архитектура держится?

8.3. Научная позиция

Завершая, необходимо подчеркнуть, что настоящая статья не является критикой демократических институтов как таковых и не содержит обвинений в адрес избирателей, политических технологов или представителей власти. Мы не утверждаем, что выборы бессмысленны, что демократия неработоспособна или что всякая электоральная легитимность является иллюзией. Процедурная легитимность остаётся реальным и воспроизводимым феноменом; государственная власть, основанная на избирательной процедуре, обладает юридической действительностью и политической эффективностью независимо от того, к какой теоретической традиции представительства она апеллирует.

Наша задача была иной и более узкой, чем могло показаться на старте: не констатация медиаопосредованности политики вообще – это установленный факт начиная с Липпманна и разработанный впоследствии Бурдьё, Херманом и Хомски, – а строгая формализация конкретного логико-институционального разрыва между объектом фактического выбора и объектом персональной авторизации в его наиболее распространённой, авторизационной версии теории представительства; демонстрация его неустранимости через серию мысленных экспериментов, включая предельный случай отсутствующего референта; и, наконец, проверка того, снимает ли этот разрыв альтернативная accountability-based традиция, которая на первый взгляд кажется от него свободной, но при ближайшем рассмотрении лишь распределяет его во времени, а не устраняет. Этот разрыв существует даже при абсолютно честных выборах, без фальсификаций, пропаганды или манипуляций. Он является следствием масштабного перехода, при котором личное знание кандидата – как в момент выбора, так и в момент оценки результатов его правления – замещается институционализированной, технологически произведённой интерпретацией. Постановка этого разрыва как самостоятельного теоретического объекта, распространяющегося на обе основные традиции теории представительства, – не завершение исследования, а его начало.











Список литературы

Ahler, Douglas J., Jack Citrin, Michael C. Dougal, and Gabriel S. Lenz. 2017. "Face Value? Experimental Evidence that Candidate Appearance Influences Electoral Choice." Political Behavior 39(1): 77–102.

Bourdieu, Pierre. 1991. Language and Symbolic Power. Edited by John B. Thompson. Translated by Gino Raymond and Matthew Adamson. Cambridge: Polity Press.

Campbell, James E. 1983. "Candidate Image Evaluations: Influence and Rationalization in Presidential Primaries." American Politics Research 11(3): 293–314.

Cwalina, Wojciech, and Andrzej Falkowski. 2022. "Political Marketing and Visual Communication: Strategic Formation of Candidate Image." Journal of Political Marketing 21(2): 131–155.

Fearon, James D. 1999. "Electoral Accountability and the Control of Politicians: Selecting Good Types versus Sanctioning Poor Performance." In Democracy, Accountability, and Representation, edited by Adam Przeworski, Susan C. Stokes, and Bernard Manin, 55–97. Cambridge: Cambridge University Press.

Herman, Edward S., and Noam Chomsky. 1988. Manufacturing Consent: The Political Economy of the Mass Media. New York: Pantheon Books.

Lippmann, Walter. 1922. Public Opinion. New York: Harcourt, Brace and Company.

Mansbridge, Jane. 2003. "Rethinking Representation." American Political Science Review 97(4): 515–528.

Miller, Arthur H., Martin P. Wattenberg, and Oksana Malanchuk. 1986. "Schematic Assessments of Presidential Candidates." American Political Science Review 80(2): 521–540.

Needham, Catherine. 2005. "Brand Leaders: Clinton, Blair and the Limitations of the Permanent Campaign." Political Studies 53(2): 343–361.

Newman, Bruce I., ed. 1999. Handbook of Political Marketing. Thousand Oaks, CA: Sage Publications.

Pich, Christopher, and Dianne Dean. 2015. "Political Branding: Sense of Identity or Identity Crisis? An Investigation of the Transfer Potential of the Brand Identity Prism to the UK Conservative Party." Journal of Marketing Management 31(11–12): 1353–1378.

Pitkin, Hanna Fenichel. 1967. The Concept of Representation. Berkeley: University of California Press.

Przeworski, Adam, Susan C. Stokes, and Bernard Manin, eds. 1999. Democracy, Accountability, and Representation. New York: Cambridge University Press.

Rehfeld, Andrew. 2006. "Towards a General Theory of Political Representation." Journal of Politics 68(1): 1–21.

Scammell, Margaret. 1999. "Political Marketing: Lessons for Political Science." Political Studies 47(4): 718–739.

Weber, Max. 1978. Economy and Society: An Outline of Interpretive Sociology. Edited by Guenther Roth and Claus Wittich. Berkeley: University of California Press.

________________________________________

Примечание: Przeworski, Stokes and Manin 1999 фигурирует в тексте дважды – как отдельная ссылка на подход в целом (раздел 1.1, 7.5) и как редакторы сборника, внутри которого находится глава Фирона. Это нормально и корректно с точки зрения цитирования.