Трупинь и версень

Серый свет лежал на его руках, не оставляя тени. Он не поднимал головы, но знал — там, над кронами, висит Рэнгор. Его фиолетовое свечение разъедало тени, превращая их в плоские серые пятна. Свет Рэнгора пропитывал, как вода пропитывает гнилую древесину, не оставляя ни надежды, ни тепла.

Пальцы правой руки дрогнули, хотя разум восставшего не приказывал им двигаться, и это движение было похоже на трещину на стене - она растёт сама по себе, не зная своего направления. Он наблюдал за этим со стороны, как наблюдают за чужой рукой, что поднимается без ведома своего хозяина, и это наблюдение было единственным действием, которым он мог назвать своим.

В этом свете преобразился цвет кости, сыпятся обтянутые остатками высохшей кожи, ставшей тонкой и ломкой, как старый пергамент. На правом запястье, чуть выше сустава, плоть совсем сошла, обнажив кость, и на ней зияла трещина. Она была тонкой, почти незаметной, но он знал, что она есть, потому что чувствовал её краем сознания — как чувствуют занозу, которую не могут вытащить. Кость вокруг трещины пожелтела, стала пористой. Он провёл пальцами левой руки по этому месту, но не почувствовал ни шероховатости, ни холода. Пальцы лишь скользнули по поверхности, не оставляя следа.

Его ноги сделали неуверенный шаг, но желания двигаться не было. Лес расступался перед ним, отодвигался, как занавес, будто кто-то отодвинул, чтобы он мог пройти. Земля под его ногами была серой и твёрдой, хотя он задавался вопросом, была ли она твёрдой на самом деле или это его шаги делали её такой. Он пытался нащупать его границы, определить, где заканчивается его собственная воля и начинается то, что толкает его вперёд, но границы не было, потому что его воля она стала частью этого давления, растворилась в нём, как соль растворяется в воде, переставая быть видимой, но оставаясь на языке, если её попробовать. Ветви деревьев не шевелились, хотя ветра не было, и он чувствовал на себе взгляды — тяжёлые, неподвижные, словно исходили из-за каждого ствола. Но когда он поворачивал голову, там была только пустота между деревьями, серая и непроницаемая. Иногда он видел других фигур — таких же пустых, как он сам, и они двигались в том же направлении.

Он шёл долго, и с каждым шагом лес становился гуще, темнее, более враждебным. Ветви сплетались над его головой, закрывая и без того серое небо, и он пробирался сквозь них, раздвигая их руками. Он слышал шорохи, доносившиеся из глубин леса, но когда он останавливался, чтобы прислушаться, шорохи стихали, и он оставался один.

Среди тех, кто двигался рядом, одна фигура повернула голову, и в этом повороте было что-то, что задержало его взгляд, зацепился за неровность на гладкой поверхности кости. Он смотрел на эту фигуру дольше, чем на других, и внутри него шевельнулось что-то, что было не мыслью и не чувством, а только слабым отголоском того, что когда-то могло быть привязанностью. И отголосок этот погас, и фигура ушла дальше.

Однажды лес расступился шире обычного, и он заметил фигуру между двумя деревьями на краю поляны. Она была высокой и неподвижной, с еле узнаваемыми, но нечёткими очертаниями. Он знал, что она там и повернул голову, чтобы разглядеть её, но между деревьями была только пустота, как будто фигура растворилась в воздухе. Он долго всматривался в это место, и не дождавшись какого-то ответа пошёл дальше, потому что стоять на месте и ждать было тяжелее, чем продолжать движение. Поляна осталась позади, но ощущение чужого присутствия не исчезло.

Дорога вывела из чащи и привела его к поселению. Он увидел его издалека — стены из грубого камня и поникшие крыши. Настил потихоньку разваливался, и в дали всплывал серый дым к серому небу и не рассеивался. Совершенно неизвестно было, что это за место и почему его ноги привели его сюда. Он не знал, кто живёт за этими стенами и зачем он должен войти. Ноги уже несли его к воротам, и он смотрел на это движение со стороны, погружаясь разумом в этот нерасеивающийся дым.

За воротами был хаос. Другие мертвецы уже ворвались в поселение, ломая двери, врываясь в дома. Крики людей смешивались с треском дерева и звоном оружия. Он не знал, сколько их было — десятки, сотни. Они двигались без остановки, без жалости, и он был одним из них.

Он пытался понять, откуда приходит это давление, которое толкало его вперёд, и не мог, потому что оно не имело исходного направления. Не имело того элемента, что можно было бы назвать голосом, хотя он знал, что это голос. Это знание было таким же безусловным, как его присутствие в этом месте, и он не мог объяснить, откуда оно берётся и зачем оно ему дано. Не мог объяснить, почему оно не отпускает. Все эти невозможности складывались в одну, что заполняло его сознание, и он двигался дальше.

Люди в суматохе не видели его, пока он не переступил порог. Он ворвался в крайний дом. Дверь поддалась с первого удара. Внутри было темно, пахло дымом и сыростью. На нарах лежал человек. Он пребывал в дрёмах, укрывшись старым одеялом, и его дыхание было ровным и спокойным. Он не услышал, как кто-то вошёл к нему. Не услышал треска двери. Не успел открыть глаза. Его рука сжалась на горле спящего. Человек дёрнулся, открыл рот, но не успел издать ни звука. Кость хрустнула, и тело обмякло, голова безжизненно откинулась набок. Он смотрел на это лицо, на застывшие глаза, на открытый рот, что так и не успел закричать. Его тело наклонилось, рот раскрылся, и он вгрызся в плоть. Он не хотел этого, не решал этого, но его тело двигалось само, разрывая кожу, дробя кости, впитывая тёплую кровь.

Он поднял голову. Кровь стекала с его подбородка, капала на грудь. Он смотрел на свои руки и не узнавал их. Они были чужими, как и всё его тело. Мертвец вышел, оставив разорванные остатки.

На улице кипела битва. На свету было видно у других обломки костей, клочья сухожилий, порванные лица и разорванная одежда. Они терзали жертв, тащили людей из домов, разрывали их на части и пировали среди руин. Он видел разьярённых защитников, что пытались дать отпор — мужчин с вилами и топорами, женщин, закрывающих детей и стариков своими телами. Началась бойня и в ней мертвецы сбивали жителей с ног, накидывались на всех подряд. Ужасная картина собиралась, как все в суматохе кричат и падают, и тела исчезают под серой рычащей массой, что не знает пощады.

Потом кто-то закричал, и он увидел женщину с рыжими волосами, что падали на плечи и горели, как угли в потухающем костре. Это сравнение пришло к нему откуда-то изнутри, из того места, где не должно было быть ничего, где не существовало осознание, что такое угли и что такое костёр. Но образ был уже здесь, в его сознании, как чужое слово вышедшее из его застывших уст, не зная его значения. И это удивило его той редкой, почти забытой способностью удивляться, которая ещё теплилась в нём. И почему она не погасла вместе со всем остальным. Её глаза были полны страха, но он не мог понять этого чувства, так как не мог больше этого испытывать. Он смотрел на неё и видел, как дрожит её тело, как она пытается отступить, прикрывая собой ребёнка. Маленького, с выпученными глазами. Его зрачки наполненные страхом смотрели, но без понимания того, что происходит. Мёртвая рука поднялась безвольно, протягивая иссохшие пальцы, а из его развалившегося рта издалось неконтролируемое кряхтение и скрежещущий визг. И тело понеслось за женщиной, а вдогонку руки расталкивали других людей, что пытались защититься или укрыть слабых и безащитных.

Он не знал, сколько это длилось — мгновение или вечность, — но он видел лица, мелькающие перед ним, и слышал не достигающие сознания крики. Женщина с рыжими волосами была последней, чьё лицо он запомнил. После того, как его рука опустилась и разрывала плоть, он больше не мог разглядеть и различить его. Он заметил ребёнка — маленькую фигуру, бежавшую к лесу. Но маленькая беглянка не добежала, и упала, не выпуская игрушку, деревянную лошадку с отломанным копытом. Он слышал звук ломающихся чужих костей, громкие крики и резкое затишье. Пока другие вгрызались в мясо беглецов, он рассматривал как стекает кровь с его пальцев и не знал, чья она. Когда всё стихло, он стоял среди руин. Вокруг него была пронзительная тишина, заполнившая всё пространство. Он смотрел на свои руки, не узнавал их очертания, но они были частью его тела. Он ждал, что внутри него появится что-то — чувство, мысль, хотя бы слабое движение в сторону того, что можно было бы назвать ответом, — но внутри было только пустое пространство.

Он стоял среди руин и не знал, сколько времени прошло. Может быть, мгновение. Может быть, вечность. Голос в сознании вернулся. Он почувствовал его внутри себя, как заполняет всё окружающее пространство. Он не знал, куда этот голос вновь ведёт, но его ноги уже начали двигаться.

Лес остался позади. Теперь его окружала пустошь — серая и бескрайняя, с редкими камнями и кустами, повсюду торчали из земли, как зубы старого чудовища. Он шёл через сухие поля, и его шаги были такими же монотонными, как и раньше. Он углядел следы — отпечатки ног, что уходили вдаль, и слышал обрывки голосов, доносящиеся из ниоткуда. Он знал, что должен их догнать, но не знал, зачем.

Иногда он замечал тени, и двигались быстрее чем он, и затем исчезали, когда он пытался разглядеть их. Он знал, что они не были настоящими, но это не имело значения, потому что настоящее уже давно перестало существовать для него. Его сознание становилось всё более пустым, как эхо в комнате, из которой убрали всю мебель, оставив только голые стены.

Он остановился у воды. Это была не река и не озеро — скорее обычная стоячая лужа, образовавшаяся в углублении земли. Её поверхность была гладкой, как стекло. Он смотрел в воду и попытался рассмотреть то, что его привлекло - стремительная тень между деревьями. Это Что-то ускользало от его взгляда, словно выпущенная стрела пролетела рядом с ухом. Продолжая глядеть в воду, он знал, что это отражение принадлежит ему, но не знал, как оно могло стать таким, потому что оно не было похоже на то, что он ожидал увидеть.

Среди серого однообразия пустоши воздух сгустился, стал плотнее, будто что-то живое продавило его своим телом и оставило в нём вмятину, медленно зараставшую по краям. Он не повернул головы, но боковым зрением, тем остатком зрения, что ещё фиксировал очертания, он уловил фигуру чуть в стороне, там, где серые кусты сбивались в неровную полосу. В этой фигуре грудная клетка поднималась и опадала, и пар срывался с губ, растворяясь в воздухе так же, как растворяется всё в этом свете, не оставляя следа. Пальцы фигуры сжимали длинное копьё, и костяшки побелели от усилия, и это усилие он увидел раньше, чем понял, что оно обращено к нему.

Ноги продолжали нести его вперёд, и тело не собиралось останавливаться, потому что давление внутри не допускало иного направления. Фигура с копьём стояла на его пути так же, как лежал камень или сухая ветка. Копьё ушло вперёд, и он увидел это движение: отстранённо, с тем расстоянием, что отделяет наблюдателя от чужой сцены. Наконечник вошёл в грудь ниже того места, где когда-то билось сердце, и звук был сухим и коротким. Рёбра разломались изнутри, расходились в стороны, древко треснуло в тот же миг, не выдержав сопротивления мёртвой плоти и кости. Обломок остался торчать из разлома рёбер, а в руках фигуры, нанёсшей удар, остался короткий обрубок, белый с щепой на изломе.

Он отступил от воды, оставив за спиной изуродливое отражение. Зов, что жил внутри, не становился тише, а пребывал той самой безукоризненной уверенностью. Ноги продолжат свой путь, руки в свой час сомкнутся и разомкнутся, и ни лица, с застывшей гримасой перед ним, ни голоса, что не достигнут его слуха, не изменят этого движения.

Органы были серыми, ссохшимися, обтянутыми тонкой плёнкой. Кровь сочилась тёмная, густая, и капли падали на серую землю медленно, как смола из мёртвого дерева, и не оставляли пятна. Фигура с обрубком отступила на шаг. Лицо живого менялось: рот раскрылся, глаза расширились, пальцы разжались, и обрубок упал на землю, и звук его падения был тихим, почти потерянным. Живой ожидал, что тело рухнет, что серая плоть осядет, что движение прекратится, — но тело стояло, и обломок копья торчал. И тогда живой побежал, быстро, не оглядываясь, и его пар растворился в воздухе раньше, чем фигура достигла кустов.

Он поднял руку и коснулся обломка. Пальцы скользнули по дереву, по щепе на изломе, по тому месту, где волокна расходились, как нити на истлевшей ткани. Он не попытался вытащить обломок, потому что решение вытащить не пришло, как не приходило ни одно разумное и самостоятельное решение с того момента. Обломок копья покачнулся в груди при движении, и рёбра скрипнули тихо, как скрипит половица в пустом доме. Он пошёл дальше, и обломок пошёл вместе с ним, став частью тела.

На краю пустоши, там, где камни уступали место обрыву, он поднял взгляд и увидел очертание на гребне, высокое и неподвижное. Оно наблюдало и стояло там, где ничего не должно было стоять. Было ли это чем-то новым, или раньше как и всё исчезало, долго задавался такими вопросами, и он не знал, что делать с этим. Очертание сдвинулось, и это движение было медленным. Тогда он моргнул и на гребне никого не было, и обрыв был пуст, и ветер, которого не было, не шевелил ни одной травинки на этом склоне.

И тогда его осознание стало угасать, медленно, почти незаметно, пока от пламени не остаётся лишь красный тлеющий уголёк. Он перестал различать очертания, перестал слышать шорохи, перестал ощущать наличие собственного движения. Лишь ноги продолжали свой шаг, потому что они всегда подчинялись тому внутреннему закону. А после исчезло и это, осталась только темнота, безмолвная и лишённая зримости, без единого признака бытия. Темнота стала последней чертой, что ещё могло называться его состоянием.

Затем веки разомкнулись, присутствовало иное, едва уловимое, почти невесомое осознание: он уже просыпался так прежде, это уже повторялось, и повторится вновь, и это знание стало единственной нитью, связывающей его с самим собой.

Он не ведал, когда ему придётся вновь оборвать чужую жизнь. Но точно знал - это случится вновь и это станет неизбежно. На обочине дороги, там, где лес расступался шире, он увидел череп, вросший в землю. Трава проросла сквозь его глазницы, и челюсть была приоткрыта, как будто череп пытался сказать что-то и не успел. Над головой, как всегда, висел извечный молчаливый наблюдатель. Он не двигался, не менял положения — просто был, как напоминание о том, что в Долине Нежити даже небо принадлежит не мёртвым, а чему-то более древнему и безразличному. Его свет падал на череп, и в глазницах застыла фиолетовая тень — будто Рэнгор смотрел на него в ответ.