Рояль

Лунный свет из окон Петербургской филармонии падал на поверхность рояля. На своём пути он выявлял все трещины и выбоины по всему корпусу инструмента. Рояль был похож на лицо умудрённого жизненным опытом пилигрима, который познал своё предназначение в этом мире порока и святости.

Этот инструмент создал корабельный плотник по имени Себастьян. Ещё в царские времена он был списан на берег из-за перенесённой тропической лихорадки. Болезнь привела к тяжёлому истощению организма. В доках северной столицы он должен был восстанавливать свою былую богатырскую удаль, занимаясь разборкой или восстановлением палубников. Родители дали ему имя, которое было вхожим как в музыкальных кругах, так и на бескрайних морских просторах. Поэтому ему были присущи качества музыкальной романтики, и в этот загадочный мир он вошёл с именем Себастьян.

В его жилах спокойно текла русско-датская кровь, как киль корабля. Компасная стрелка его судьбы была направлена в сторону судового зодчества. Всё это впиталось с колыбельных песен матушки и с морской походкой отца, который стопами ног искал палубную твердь.

Однажды в порту Неаполя, во время одного из морских походов, он услыхал чудную мелодию. Она изливалась из изысканного рояля, словно утренний туман над водной гладью. Музыкант виртуозно перебирал клавишами, как ангел крыльями, ведь это была вотчина непревзойдённого Карузо. Бутылка гавайского рома свела плотника и маэстро в дружеской незатейливой беседе. Языковой барьер между ними тотчас развеялся после возлияния жизнеградного напитка.

Маэстро увидел неподдельный интерес нового друга к музыкальному Олимпу. Он разрешил Себастьяну на правах обладателя осмотреть внутреннюю душу его величества рояля. Рояль был белоснежным, как лебедь в весенний период, и торжественно выплывал из глубины зала. Себастьян прикоснулся к нему как к давнему приятелю и начал осмотр. Он опробовал клавиши, произвёл технические замеры локтем, пальцами и даже выдернутыми волосами из бороды, завязывая узелки после расчётов. Своим новым багажом познаний он остался очень доволен: он светился и смеялся, как младенец, который увидел материнскую грудь после пробуждения от ангельских снов счастья.

На прощание неаполитанский друг сыграл Себастьяну «Матросское яблочко». И тут произошла искра творческой молнии. Вокруг рояля и по всей длине набережной, в радиусе звучания матросского задорного танца, в пляс пустились не только легаты с родины этого произведения, но и моряки других флотских стран. Эта мелодия напомнила всем всенародную Марсельезу, которая тоже в своё время объединила людей в благородных порывах.

Эти воспоминания часто всплывали в творческой натуре Себастьяна во снах и наяву. Когда он сошёл на берег подчистую из-за прогрессирующей болезни, он решил заполнить свой досуг созданием неповторимого музыкального Орфея. По воле случая в портовых складах он нашёл забытые детали с корабля «Святой Павел». Их хранили по давности времени в забвении и привезли их в память об императоре. Древесина отлично сохранилась и по структуре пород идеально подходила для творческих планов.

Уже ничем не сдерживаемый талант корабельного зодчего создал корпус инструмента. Но этому телу нужна была душа, которая прошла через вековую боль страданий, но сохранила материнскую незлопамятную и бескорыстную любовь к своим детям, которые запутались в паутине всевластия и злата.

И это было не случайностью. У портового кузнеца в куче металлолома он обнаружил кандалы из сибирских каторжных острогов. Он переплавил эти оковы, а также некоторые металлические детали с кораблей. Те корабли вышли во вселенские водные просторы райских миров покоя и вечной памяти в сердцах людей. Из вновь обновлённого металла, с ювелирной скрупулёзностью в шлифовке, на мирское обозрение появились струны. При малейшем дуновении ветра они уже издавали божественный резонанс звучания, не говоря уже о маэстровских переборах пальцев. Пробные испытания приводили всех в неописуемый восторг, когда рояль полностью был готов, и дитя музыки трепетно желало выпорхнуть из ясельного гнёздышка.

Родитель музыкального шедевра проявил настойчивость. Молва о его чудном творении прошла вольной по городу, и все разговоры только и были о нём. Он пожелал, чтобы первый концерт услыхали все жители Северной Пальмиры, а не только элита избранных в стенах концертных залов, которые этим показывали свою значимость не духовную, а престижную. Сказочное творение установили на верхней палубе недавно спущенного судна. В виду такого судьбоносного момента мосты развели в дневное время, чтобы обеспечить всеохватывающий проход во все уголки города. Честь исполнения музыкальных произведений оказали трём великим пианистам тех времён, и они должны были сменять друг друга по мере усталости.

Когда из души рояля прозвучали первые нотки аккордов, словно голубь с оливковым листком в клюве стал вестником чего-то нового и светлого, в этот миг птицы перестали летать, а живность и люди замерли в добром оцепенении. Весь город заполнялся мелодией, словно туманом в безветренную погоду. Она заполняла собой брусчатые мостовые и водные каналы. От этих звуков хотелось одновременно и плакать, и смеяться: все чувства перемешались, но в тот же миг стали понятными и чистыми. Гармония звучания переходила в шторм позитивных волн до самого пенного гребня эйфории, а потом резко сменялась гладким штилем рассудительного спокойствия.

Со стороны казалось, что рояль навязал пианистам свою волю исполнения данных произведений, а они в этот момент механически и безропотно выполняли его манеру игры. Иногда в паузах между классическими сочинениями звучала спонтанная импровизация, которая могла растрогать любое окаменевшее сердце.

Все ангелы сошлись над Невой, чтобы закрыть город от посторонней негативной суеты извне. Они расправили свои белоснежные крылья, так что глазам становилось больно от белизны. Время потеряло свою значимость: оно остановилось в момент первых дуновений божественно мелодичных звуков. Сверху музыкальный апогей был похож на лебединое крыло, излучающее свою белизну. Во время звучания так и хотелось, чтобы оно встрепенулось и улетело за облака.

Под нотной полкой был запечатлён герб этого детища. В середине, в золотом тиснении, из глубины светились инициалы Павла I. Над ними располагались орлиные крылья, внизу — якорь, а вокруг этих символов в серебре ровным кругом опоясывали кандалы. Это был царь, который мечтал сбить оковы со своего преданного народа, потом поднять якорь со дна безвольности и в тот же миг подарить крылья процветания державе.

Этот день запомнился горожанам на долгие годы. Если кто-то вспоминал о нём, у него начинали от восторга светиться глаза, и душа начинала петь, и эта волновая эпидемия передавалась окружающим. Шедевр музыкальной вершины был востребован во многих залах искусства. Народ ходил на его исполинское звучание, чтобы излечивать души, сея в них добро и любовь.

Даже в трудные времена никто не мог вообразить, глядя на его шикарный корпус, пустить его в топку печурки. Наоборот, кто-то садился за клавиши этого божественного инструмента, и он своим резонансным звучанием согревал лучше всяких буржуек. Полные залы заполнялись людьми, которые забывали о лишениях ещё пару дней после исполнения. Он оберегал город, привлекая на свой мелодичный лад ангелов-хранителей, и они не отвернулись в трудные времена испытаний. Он прошёл достойный светлый путь. И в данный момент он почивает на лаврах доброй памяти людей в зале филармонии на видном месте как памятник в назидание будущим поколениям.

07. 05. 2026