Хозяин ветра. Глава 9. Возвращенцы

Безмолвие опустилось на Чернолесье внезапно. После трех суток беспрерывного шепота, вгрызавшегося в стены и в самую подкорку мозга, эта новая тишина оглушала, как если бы у человека, привыкшего к реву водопада, вдруг лопнули барабанные перепонки. Сначала в избах не шелохнулись, боясь, что это затишье - лишь передышка. Потом кто-то в конце деревни осмелился отодвинуть засов. Воздух был чист, холоден и пуст: ни стука, ни шепота - только далекий, естественный скрип обледеневших веток.
К утру следующего дня деревня выдохнула. Люди, бледные, с ввалившимися глазами, по одному выползали из своих укрытий. Они стояли посреди улицы, бессильные и растерянные, как после долгой, смертельной болезни, - и молчали. Все слушали тишину, проверяя, не притаился ли в ней обман.
Старая Устинья, чей дом стоял напротив колодца, вышла на крыльцо. В руках она сжимала горсть обычной поваренной соли, крупной, серой, с остатками влаги. Медленно, с каменной сосредоточенностью, старуха начала сыпать соль тонкой струйкой прямо на ступеньку, чертя ею линию поперёк порога. Спустилась на ступеньку ниже и провела вторую линию. Потом третью. Каждое движение было тяжёлым, точным, лишённым суеты. Это был обряд для «отсечения следа», перенятый от бабки.
Через минуту из соседней избы вышла Марфа и вынесла горсть золы из холодной печи. Женщина молча рассыпала её перед порогом, потом взяла веник и, пятясь, смахнула золу наружу, словно выметая невидимую грязь.
Потом появился Сидор, молча снял с плетня старый, проржавевший серп и воткнул его лезвием в землю у калитки. Никто не говорил ни слова. Деревня совершала немую, разрозненную литургию защиты: каждый - тем, что помнил, что считал действенным. Ритуалы были разными, но смысл был один - отделить своё от не-своего, отсечь. Люди строили барьеры из соли, золы и железа, пытаясь очертить границы своего мира.
Бабка Настасья стояла на крыльце своей избы. Она не смотрела на копошащихся соседей. Её взгляд, тяжелый и неподвижный, был прикован к лесу. Старуха не молилась - она вслушивалась в то, что могло скрываться за обманчивой тишиной. Ветки не шевелились, птицы не пели. Лес выдохнул Ветер и теперь ждал. И Настасья ждала вместе с ним, зная, что в таких паузах редко рождается покой. Чаще - что-то новое.
А на следующий день это «новое» пришло. Петра нашли спящим на завалинке собственного дома, на рассвете. Охотник лежал в той же пропахшей дымом и потом телогрейке, в которой ушел на промысел за две недели до Ветра, и спал мертвым сном. Когда его растолкали, он проснулся не сразу: сначала открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в свинцовое небо, не моргая. Потом медленно сел, улыбнулся смущенно, виновато, но уголки гул не дрогнули - улыбка осталась натянутой, как маска.
- Заблудился тогда в тумане, - прохрипел он. - И не понял, как сейчас обратно выбрался.
Соседи обступили его: всем хотелось узнать детали. Петро отвечал на вопросы, расспрашивал о делах, о корове, о соседях. Он смотрел на жену Матрену, на дом, на людей, но казалось, что видит он при этом что-то иное, далёкое или не видит ничего вовсе. Не было в его взгляде и обычной, житейской озабоченности - той самой, что заставляет человека хмурить брови, думая о недоделанной работе или продрогшей скотине. Взгляд Петро был ровным и немым, как поверхность озера в безветрие. Матрена, рыдая, повела мужа в избу отпаивать чаем.
- Он… словно пустой, - тихо сказал Константин, стоящий рядом с Настасьей и наблюдавший за происходящим. Старуха лишь кивнула, не отрывая взгляда от леса.
Через два дня после этого вернулась Аленка, девятилетняя дочка плотника Семена. Она пропала прошлой осенью: пошла по грибы да и сгинула. Искали тогда всем селом - ни косточек, ни тряпочки. А теперь она просто сидела у колодца, болтала босыми ногами и напевала тоненьким, монотонным голоском. Песенка была незнакомой - тягучей, с неравномерными паузами. На ней было то же самое осеннее платьице и тот же светлый платок на голове.
Когда девочку увидела соседка, вышедшая за ворота, раздался сдавленный, животный вопль. Мигом собралась толпа. Жена Семена, Агафья, выбежала и, увидев дочь, осела посередь улицы. Женщина поползла к колодцу на коленях, не в силах встать, протягивая вперед дрожащие руки. Потом ухватила девочку и обняла так, что у той, казалось, вот-вот косточки затрещат.
Аленка обняла мать за шею тонкими, холодными ручками и прижалась щекой к её мокрому от слёз лицу. И прошептала прямо в ухо - тихо, но так чётко, что слышали все стоявшие рядом: «Не плачь, мамочка. Я же обещала вернуться - вот и вернулась». И улыбнулась. Улыбка была милой, детской, но глаза оставались широко открытыми, неморгающими, и в их глубине не читалась ни радость встречи, ни облегчение - лишь тихое, бездонное спокойствие.
Вечером в избе Петра собралась вся семья. Матрена поставила на стол горшок со щами - мужнины любимые: с солониной и квашеной капустой.
- Ешь, отец, - сказала она, наливая ему полную миску.
Петро взял ложку, зачерпнул, поднёс ко рту - и вдруг замер. В его глазах мелькнуло удивление.
- Жена… - начал он. - А где грибы?
Матрена застыла с половником в руке.
- Какие грибы?
- В щах всегда были сушёные боровики. С самого… - он запнулся, будто искал точку отсчёта, - …того раза, как мы с Федотом набрали полные корзины у Чёрного ручья. Помнишь? Ты еще тогда сказала, что без грибов щи - не щи.
В избе стало тихо: даже дети притихли, чувствуя взрослую, тягучую неправоту. Матрена медленно опустила половник. Губы её задрожали.
Федот был братом Матрены. И боровики у Чёрного ручья они вдвоем набирали, еще когда Петра не было и в помине. Это была её история, её воспоминание о покойном брате. Петро знал о боровиках у Черного ручья со слов жены. А самое главное - он терпеть не мог грибы, всегда говорил, что они «землёй отдают». И Матрена вот уже двадцать лет готовила грибы в отдельной сковородке - для себя и детей.
А теперь муж спрашивал про грибы с лёгкой, почти ностальгической улыбкой. Матрена не стала ничего спрашивать. Она лишь тихо сказала:
- В этот раз не положила… грибов не было.
А на другом конце деревни в это время Аленка внезапно замерла у кровати: она задумчиво смотрела на свою старую тряпичную Любатку, лежащую на подушке. Мать сохранила игрушку, будучи не в силах расстаться с памятью о пропавшей дочери, и после возвращения девочки положила ее на прежнее место.
- Мама, - произнесла она тихо. - А где моя кукла?
- Какая, милая? - голос Агафьи дрогнул. - Вот же Любатка твоя…
- Нет. - Девочка медленно повернула к матери голову. - Не тряпичная. В голубом платьице с кружевным воротничком. У неё волосы настоящие, соломенные, и их можно заплетать.
Агафья почувствовала, как по спине пробежал холодок тревоги. Такой куклы в их доме отродясь не было. Неужто дочь умом двинулась?
- Бабушка Сима подарила её мне на пятилетие, - продолжала Аленка. - Помнишь? Она достала её из сундука и сказала: «Вот, внученька, береги». А у куклы… - девочка подняла руку и показала на свой собственный мизинец, - …отколот был мизинчик на левой руке. Я его смолой потом приклеила, но он всё равно отвалился, и я спрятала его в старую коробочку из-под спичек. Где коробочка, мама?
Агафья не могла пошевелиться. Её мозг лихорадочно цеплялся за слова дочери. Сундук. Мизинчик. Спичечный коробок. Детали были чудовищно конкретны, однако в них была страшная трещина: бабушки Симы в их роду не существовало. Её мать звали Прасковьей, а свекровь - Евдокией. Но имя «Сима» было сказано так просто и естественно, как будто постоянно звучало в этой избе, и от этого было только страшнее.
Горло Агафьи сдавила ледяная судорога. Она смотрела на своего ребенка, свою кровиночку, которая стояла у кровати и требовала вернуть вещь, которой никогда в их доме не было.
- Я… я поищу, - выдавила она наконец. Аленка удовлетворенно кивнула - коротко и деловито. Потом развернулась, спокойно улеглась в кровать и закрыла глаза. Через минуту её дыхание стало ровным и глубоким: она спала.
Спала и вся деревня: люди и собаки, уставшие от трех суток борьбы с беспрерывным шепотом, наконец успокоились. Все, кроме Настасьи. Она сидела у окна, вглядывалась в лес - и слушала.