Хозяин ветра. Глава 11. Приглашение

После исчезновения фигурок деревня затаилась. Люди больше не собирались у избы Лукьяна, не шептались о чуде возвращения. Теперь они обходили её стороной, широкой дугой, хотя улица была узкой, и это заставляло их прижиматься к противоположным заборам. Взгляды жителей, скользившие по дому старика, были быстрыми.
Аленку и Петра тоже сторонились, однако с ними поддерживали видимость общения. С девочкой здоровались, но не заглядывали при этом в глаза. Петру кивали, спрашивали о делах. Разговоры были пустыми, выхолощенными: о погоде, которую все и так видели, о дровах, которых у всех не хватало. Слова падали в пространство между людьми и возвращенцами, не задевая, не цепляясь, не требуя ответа по сути. Это был ритуал отгораживания, возведение стены из вежливых, ничего не значащих фраз.
А потом началось неладное: возвращенцы стали сходиться. Выглядело это вполне невинно, и оттого было ещё тревожнее. Петро, по своему обычаю, сидел, не двигаясь, на лавке у колодца. Аленка подошла и села рядом на самый край лавки. Охотник молча повернул голову: движение было плавным, почти бесшумным, с едва уловимым хрустом - и улыбнулся все той же натянутой, чужой улыбкой, от которой по спине пробегали мурашки.
На следующий вечер к ним присоединился Лукьян. Старик появился словно из ниоткуда, просто возникнув из сгущающихся сумерек, и сел на лавочку, опираясь на посох. Трое теперь сидели в ряд, создавая странную, завершённую композицию. Их головы были слегка наклонены под одним углом, глаза - полузакрыты, веки не дрожали.
Мимо, стараясь ступать бесшумно и сторонясь сидевших, прошла Марфа. И тогда Костя, наблюдавший за этой сценой, увидел, как все трое синхронно, с жуткой отлаженностью марионеток, повернули головы в её сторону. Их взгляды - тяжелые, будто тёплая смола - прилипли к женщине.
У Марфы перехватило дыхание. Лицо ее исказилось немым, животным страхом. Она замерла на месте, прижала руки к груди и побежала, не оглядываясь, почти не дыша. А трое на лавке медленно, так же синхронно, вернули головы в прежнее положение и снова замерли, уставившись в одну точку.
Следующим после Марфы попал под этот взгляд кузнец Силантий. Он шёл, глядя в землю, стараясь не замечать троих на лавке, но, едва поравнявшись с ними, почувствовал, как по спине разливается холодный пот. Он поднял глаза и увидел, что все трое смотрят на него - и не просто смотрят, а словно видят его насквозь, до последней косточки, до самой глухой мысли, что застряла где-то в уголке сознания.
Силантий замер. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но ударить он никого не мог: ноги словно вросли в землю. Возвращенцы молчали. Только их глаза, одинаково мутные, словно затянутые плёнкой, медленно скользили по нему, будто ощупывая.
Кузнец не помнил, как сорвался с места. Он бежал, спотыкаясь, задыхаясь, и лишь у своего дома осмелился оглянуться. Трое на лавке уже снова сидели неподвижно, будто и не двигались вовсе.
Так было со всеми. Девчонка Феня, несшая воду, уронила ведро, когда их взгляды коснулись её. Вода разлилась по пыльной дороге, но она даже не наклонилась поднять емкость - просто отшатнулась, зажмурилась и, всхлипывая, побежала прочь.
Дети теперь не подходили к колодцу ближе, чем за три дома. Те, кто осмеливался бросить взгляд на сидящих, потом не спали ночами, потому что в темноте им мерещилось, что кто-то стоит у кровати и смотрит - так же молча, так же пристально.
Но пристальнее всего возвращенцы следили за Настасьей. Сначала разница была почти незаметна. Просто каждый раз, когда она проходила мимо, их головы поворачивались за ней чуть медленнее, чем за другими, и возвращались в исходное положение с едва уловимой задержкой.
Однажды Настасья обернулась: не побежала, как другие, а ответила взглядом на взгляд. С той поры слежка стала открытой. Старуха начала чувствовать их взгляд за пределами этого проклятого места. Стоило ей выглянуть в окно своей избы, как сразу же она замечала неподвижную фигуру Петра, обращённого лицом к её дому. Работая на огороде, она ощущала чье-то присутствие. Поворачивалась - и видела, как в тени старой ракиты, у плетня, на нее смотрит Аленка.
Однажды Настасья, замесив тесто, подошла к кадке с водой во дворе и увидела Лукьяна. Старик стоял по ту сторону невысокого плетня. Его костлявые руки лежали на жердях, а мутные глаза, не мигая, смотрели прямо на неё через щель - дед наблюдал.
Как-то бабка, сославшись на плохое самочувствие, два дня не выходила из избы. На третий вечер, выйдя на крыльцо, она увидела, что возвращенцы уже стояли у её калитки, выстроившись в линию, тихие и неподвижные. Старуха-соседка, принесшая в это время лечебный отвар, увидела их и с воплем отшатнулась, пролив лекарство. Возвращенцы даже не повернули голов на её крик. Их внимание было приковано к Настасье.
После этого случая старуха стала находить у порога мелкие предметы: обломок глиняной чашки, пожелтевший зуб коня, лоскут ткани с выцветшим узором. «Это их подношения, - объясняла она Косте, сидя на крыльце. - Они зовут: хотят, чтобы я села с ними». Настасья жгла находки в печи и делала вид, будто ничего не происходит.
Жители Чернолесья встревожились: бабка Настасья была опорой, и терять эту опору никому не хотелось. Кучками собирались жители - так, чтобы оказаться вне поля зрения возвращенцев, и шептались:
- Надо что-то делать, - торопливо говорила Марфа. - Но что?
- Что делать-то? Выгонять их? - вторил ей Силантий. - А кто подойдёт? Я? Не подойду. На Петра этого... руку не подниму: это ж не человек. Он вроде как и не дышит... а смотрит-то как! Ведь это ужасть!
- Они её в круг свой зазывают! Надо вырвать её отсюда! Увезти в город, к попу, к знахарке, куда угодно! - горячо шептала Авдотья.
Но идея увоза разбивалась о простой, бытовой ужас: чтобы увезти Настасью, нужно было пройти мимо них. А на главной дороге, у колодца, они сидели теперь почти постоянно, и их молчаливое присутствие для всех было непроходимым заслоном.
За этим немым спектаклем наблюдал Константин Туманов - и оказывался перед дилеммой. Этнограф понимал, что пора бежать из Чернолесья, пока он окончательно не сошел с ума. Но на другой чаше весов была судьба бабки Настасьи, к которой уже успел привязаться. Теперь она была его последним ориентиром в этом странном мире, где стерлись все границы. Он ловил каждое её слово, вчитывался в каждую морщину на её лице, пытаясь найти выход.
Парадокс: его поведение стало похожим на поведение Петра или Аленки, но с одним отличием - в нём кипела мысль. Он теперь тоже мог часами сидеть на лавке у своей избы, уставившись в одну точку. Костя изучал узор трещин на бревне, считал капли на карнизе, следил за полетом вороны: для него это было упражнением по удержанию внимания, по сохранению островка личного сознания в океане коллективного безумия.
Он перестал записывать в блокнот «объективные данные». Теперь он писал для себя короткие, обрывистые фразы: «Ветер - не причина, а инструмент. Как скальпель. Кто держит руку?»; «Круги. Всё движется по кругу. Спираль? Разгадать сон»; «Почему в Чернолесье? Почему здесь все это происходит?». Вот и сейчас этнограф сидел, раздумывая над последней фразой, которая теперь звучала в голове рефреном, как молитва.
Внезапно тишину разорвал звук - хруст, резкий, как будто под ногой лопнул тонкий лёд. Костя поднял голову. У колодца, на той самой лавке, где сидели возвращенцы, произошло движение. Петро, Аленка и Лукьян по-прежнему были там, но теперь к ним присоединилась четвёртая фигура. Она сидела на краю лавки, спиной к Косте, её плечи были опущены, руки сложены на коленях. Как она там оказалась? Этнограф моргнул. Только что её не было: он точно помнил.
Сердце Кости заколотилось. Почему их четверо? Кто четвертый? Он встал, сделал шаг вперёд, но ноги отказывались двигаться дальше. Костя заставил себя подойти ближе, обходя колодец по краю, прижимаясь к заборам. «Марфа!» - вырвалось у него хрипло. Он приблизился ещё на шаг. Теперь этнограф отчетливо видел профиль женщины. Лицо было её, но глаза - нет. Они были затянутыми той же мутной плёнкой, что и у Петра с Аленкой. А в центре, где должен был быть зрачок, вместо чёрной точки зияла крошечная трещина - тонкая, как паутина, но глубокая, будто вырезанная искусной рукой мастера. Из этой трещины сочилась не кровь, а что-то тёмное, вязкое, как смола, и оно стекало по щеке, оставляя след, похожий на слёзы.
Паника ударила в виски. Костя отступил, споткнулся о корень, упал на колени. Возвращенцы синхронно повернули головы - все четверо, включая Марфу. «Они берут нас по одному, - пронеслось в голове. - И я могу стать следующим». Константин вскочил и побежал к своей избе, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за ним с грохотом, засов щёлкнул, как выстрел. Он схватил рюкзак, побросал в него самое необходимое: блокнот, фонарь, остатки еды. Руки дрожали, и в голове была лишь одна мысль: «Бежать. Прямо сейчас».