Хозяин ветра. Глава 12. Петля

Солнце, бледное и холодное, висело над Чернолесьем и подсвечивало мир мёртвым, меловым светом. На земле черными липкими лужами растекались уродливые тени от изб, заборов, четырех фигур у колодца. Косте, выглянувшему в окно, показалось, что еще минута - и тень от дома Лукьяна поглотит тень его собственной избы.
Этнограф на долю секунды прислушался к себе: не было больше ни страха за Настасью, ни жажды научной славы, ни чувства долга перед отцом. Остался лишь животный страх, настойчиво шепчущий: «Беги, пока можешь».
Возвращенцы по-прежнему сидели у колодца, подставив лица бледным лучам. Они не двигались, но Костя поймал себя на мысли, что их тени - длинные, чёрные полосы - дрогнули, когда бросил на них взгляд.
Он действовал с ледяной, отчаянной собранностью: вылез через крошечное оконце в сенях и, пригнувшись, через огороды направился к ручью. Солнце ударило в спину, осветив его предательство. Когда последняя изба скрылась из виду, Константин встал на ноги, отряхнулся, почувствовав облегчение, и пошёл против течения, стараясь не смотреть в воду цвета крепкого чая. Скоро журчание сменилось низким, нарастающим гулом. Абухан.
Река в этом месте была спокойная, широкая, тёмная, напоминавшая зеркало, отражавшее свинцовое небо и чёрные ели по берегам с пугающей чёткостью. Молодой человек старался не заглядывать в него. Он уже знал, что этому зеркалу лучше не верить. Время от времени оно показывало то, чего не было в действительности: то верхушка ели качнется, хотя в реальности ветра нет, или под толщей воды проплывет тень - неестественно крупная и плавная.
Костя ускорил шаг, глядя под ноги - и оступился. Едва не упав в воду, он успел ухватиться за корягу и, тяжело дыша, глянул на водную гладь прямо перед собой.
В метре от берега, в толще тёмной, почти чёрной воды, лежало тело. Оно было развёрнуто лицом ко дну. На мужчине была поношенная камуфляжная куртка, на спине покоился рюкзак. Волосы разметались в воде, как водоросли.
Костя несколькими быстрыми движениями сбросил свой рюкзак на берег, рванул шнурки на ботинках, скинул куртку и прыгнул. Он гребнул два раза, стараясь приблизиться к неподвижной фигуре, и протянул руку, чтобы ухватить ее за плечо или рюкзак. Его пальцы коснулись ткани куртки. Она была обжигающе холодной и скользкой, как кожа речного угря.
И в этот момент тело в воде медленно, с противным, замедленным сопротивлением, начало поворачиваться. Сначала показалась щека - мертвенно-белая, с синеватыми прожилками. Потом угол рта, неестественно оттянутый вниз тяжестью воды. Глазная впадина. И, наконец, то, что в ней плавало.
Водоворот от движения закрутил мутную взвесь, но Костя ясно увидел: в пустой глазнице, где должно было быть яблоко, извивался бледный, слепой червь. А во втором глазу, ещё целом, но затянутом молочной пеленой, отражалось его собственное, искажённое ужасом лицо, склонившееся над утопленником.
Это было его лицо. Его собственный труп. В сознании что-то хрустнуло и рассыпалось, как перемороженное стекло. Костя издал короткий, хлюпающий звук, будто его самого наполнили этой чёрной водой. Он рванулся назад, к берегу, но ноги запутались в подводных корнях, которые вдруг ожили и обвили его лодыжки с цепкой силой. Этнограф боролся, молча, отчаянно вырываясь из холодных объятий воды. Его взгляд, помимо воли, снова прилип к тому, что, мягко покачиваясь, лежало на воде.
Труп теперь был повёрнут почти полностью. Он лежал на боку, и его полуоткрытый рот был полон ила. Изо рта медленно выползала маленькая, чёрная, раздувшаяся пиявка. Рука трупа, которую Костя только что трогал, теперь лежала ладонью вверх, и пальцы на ней, бледные, сморщенные, медленно начали сжиматься и разжиматься – это был приветственный жест. И вдруг утопленник подмигнул молодому человеку оставшимся глазом.
Дикий, первобытный ужас вырвал Константина из водяных пут, и он с ревом, в котором было всё: отчаяние, ярость, отрицание - вырвался на берег. Этнограф обернулся. Труп был там и лежал по-прежнему лицом вниз. Только теперь тело находилось чуть ближе к берегу: за время этой короткой, кошмарной борьбы течение поднесло его на полметра ближе.
Туманов подхватил рюкзак и быстрым шагом пошел прочь. Когда силы стали иссякать, а паника немного отступила, он наткнулся на пень с необычными грибами. Костя наклонился, чтобы рассмотреть их получше, и вдруг увидел пуговицу с трещинкой между отверстиями. Это была его пуговица, потерянная во время первого похода за мхом. Он поднял её, холодную и влажную. Как она оказалась здесь, за десяток километров от деревни?
Подозрение ледяной иглой пронзило его. Этнограф снова побежал - сломя голову, не разбирая пути. Ветки хлестали по лицу, оставляя на нем царапины. Туманов спотыкался, падал, поднимался и бежал снова. Паника перешла в истерическую ярость - на этот лес, на себя, на отца, на Свиридова и Белоусова, воспоминания о которых теперь казались смешными и ничтожными.
И вдруг лес расступился. Перед Костей была поляна, и на обочине высился покосившийся столб с полустёртой надписью «Чернолесье». За ним шла колея, ведущая к селу. Облегчение хлынуло такой волной, что подкосились ноги: дорога - та самая, по которой он несколько недель назад шел в это проклятое место.
Туманов упал на колени у самого столба, судорожно глотая воздух, и засмеялся тихим, срывающимся, истерическим смехом. Он сделал это. Теперь можно вернуться в город и написать… что? Неважно: об этом можно подумать после возвращения.
Константин поднялся, отряхнул штаны, почувствовав на мгновение почти детскую гордость: выжил, переиграл. Он обернулся, чтобы бросить последний взгляд на черную стену леса, которая уже не имела над ним власти.
И застыл. Его взгляд, скользнув по колее, упёрся в точку метрах в ста впереди. Столб. Тот же самый. Или точная его копия. Костино сердце, только что ликовавшее, сжалось в ледяной ком. «Нет, - прошептал он. - Этого не может быть. Это другой». Но в глубине души он уже знал правду. Он посмотрел вперед: и там виднелся такой же брус с заостренной поперечиной. Этнограф вернулся: сделал шаг вперёд, потом ещё, и медленно, как во сне, пошёл по колее.
С каждым шагом кошмар становился все очевиднее. Вот глубокий след от телеги, который он заметил, подходя к первому столбу. Вот та же сломанная ветка у дороги. Тот же скол на верхушке. Та же полустёртая буква «Ч», выцарапанная, кажется, тем же самым гвоздём. Он обошёл его. С обратной стороны столба, в тени, кто-то недавно примял мох: это он сам, падая на колени, опёрся на него рукой.
Из Чернолесья не было выхода. Это была петля из одинаковых столбов, каждый из которых указывал на деревню. Этнограф сел, уставившись в землю, и почувствовал, как из него уходят последние остатки прежней личности Константина Туманова, аспиранта, неудачника, собирателя чужих сказок.
Откуда-то из глубины чащи донёсся знакомый звук. Скрип-скрип. Скрип-скрип. Так скрипел нож для резьбы по дереву, когда Лукьян работал.
Костя не помнил, как встал и поплёлся обратно, к деревне. Он шёл, как сомнамбула, не видя дороги. Ноги сами вынесли его на утоптанную улицу. Солнце стояло теперь низко, бросая косые, багровые лучи. На лавке у колодца сидели все те же четверо: Петро, Аленка, Марфа и Лукьян. На коленях у старика лежала почти законченная деревянная фигурка. Фигурка человека в куртке, с рюкзаком за спиной, плывущего по волнам лицом вниз.