Хозяин ветра. Глава 14. Обряд

Следующие дни были наполнены тягучим ожиданием. Костя жил как во сне. Он выполнял привычные дела: рубил хворост, носил воду, ел безвкусную кашу, но мысли его были заняты одним - предстоящим обрядом.
Помня наказ старухи, этнограф пошел за землей. Изба Бориса стояла на отшибе, заросшая крапивой по самые окна, будто природа хотела её присвоить, полностью поглотив.
Старик молча выслушал просьбу Кости, кивнул и жестом пригласил в сени. Вместо того чтобы просто указать нужное место, он сам опустился на корточки и начал медленно, почти с нежностью, выгребать землю из вмятины и ссыпать ее в пустую банку.
- С порога, говоришь, - бормотал он, не глядя на Костю. - Самый сок тут, у серёдки. Тут она, Дашутка-то моя, и лежала три дня.
Костя почувствовал, как по спине пробежали мурашки.
- Что с ней случилось?
Борис закончил насыпать землю, прикрыл банку тряпицей и медленно поднялся, костлявыми пальцами опираясь на ступеньку. Его мутные глаза наконец нашли Костю.
- Вышла она по надобности. А тут сразу, почитай, он и налетел - Пустотник-то. А она, надо сказать, така сладкоежка была! Любила, чтобы в чае мёд был налит - да побольше. Вот я и думаю: не иначе Шепчущий-то ветер этим ее и сманил. Видимо, вместе с шепотом почудился ей запах мёда, самый что ни на есть липовый, душистый. Она и пошла за ним.
Нашёл я её тут, на пороге. Лежит, головой вовнутрь, ногами на улицу. Рот открыт. И полон мёда.. - Борис сделал паузу, и в избе повис тяжелый звук его дыхания. - Только не жёлтого, а тёмного, как дёготь. И живого: он в горле у неё шевелился, как если бы под ним кучка опарышей была. Я пальцем попробовал выковырять, так оно, это «живое», обвилось вокруг пальца.
А глаза у ней были открыты, и там плавало то же самое, что во рту. Смотрела она этим мёдом на меня, и улыбалась так блаженно…
Старик замолк и бессознательно вытёр пальцы о грязный фартук.
- Так и померла тут, на пороге: ни в доме, ни на улице - меж мирами. Так что бери, собиратель, не стесняйся. Сюда многие за этой землей идут. У неё сила особая теперь - может и держать, и притягивать. Только смотри: сам не поддайся этому запаху.
Костя взял банку, поблагодарил и поспешил уйти, чувствуя на спине тяжёлый, пустой взгляд Бориса и представляя, как тёмный, живой мёд дышит в горле женщины.
После этого собиратель нашел лиственницу, о которой говорила бабка Настасья. Дупло дерева действительно напоминало разинутый, немой рот.
Теперь у этнографа было все необходимое для обряда, оставалось лишь дождаться признаков начинающегося Ветра. Рубил ли дрова, сидел ли на крыльце - Туманов теперь все время вслушивался: не начинается ли?
Наконец, в одну из ночей, его разбудила тишина - такая глубокая, что в ушах зазвенело. «Хозяин зашевелился. Пора!» - подумал Константин.
Адреналин хлынул в кровь. Костя оделся в темноте, ощущая, как ткань шершавой рубахи прилипает к влажной от холодного пота спине. Из рюкзака он достал свёрток с фалангой, завёрнутой в тряпицу. Кость была тёплой, живой. Молодому человеку показалось, что она слегка пульсирует. Он отбросил эти мысли и шагнул за порог в темноту.
Луна и звёзды исчезли, поглощенные бархатным мраком. Воздух стоял неподвижный, густой; им было трудно дышать, будто он состоял из мельчайшей чёрной пыли. Костя шёл, вытянув перед собой руки, и каждый шаг отдавался в тишине глухим эхом. Лес молчал, но это была внимающая, напряжённая тишина хищника, притаившегося в засаде.
Этнограф нашёл лиственницу по странному, сладковато-гнилостному запаху, который витал вокруг неё. Дерево высилось чёрным, искривлённым исполином.
Дрожащими руками Туманов рассыпал землю. Она падала на мох плотными, влажными комьями, с глухим шлёпком. Он очертил круг, стараясь, чтобы линия была ровной, и шагнул внутрь; встал вполоборота к дуплу, как велела Настасья. Не решаясь повернуть голову, он чувствовал его - чёрный овальный провал, из которого тянуло запахом старого погреба, сырой глины и чего-то сладковато-молочного, что резало ноздри. Сердце бешено колотилось, мешая сосредоточиться. Он заставил себя выдохнуть, сжал в кулаке фалангу, почувствовал её края, впивающиеся в ладонь, и медленно опустил ее в дупло.
И зашептал. Его собственный голос показался ему сиплым, чужим:
- Здесть… положено… что взято было…
Слова повисли в воздухе. Костя ждал. Тишина сгущалась, давила на барабанные перепонки. Ничего. Паника, липкая и тошнотворная, поползла из живота к горлу. Он ошибся? Не так сказал? Не тот круг? Земля не та? Мозг лихорадочно прокручивал инструкцию Настасьи.
И вдруг откуда-то справа донесся стук. Тук. Тук. Тук. Костя замер, не дыша. Это была проверка. Искушение обернуться, посмотреть было велико. Он вжал голову в плечи, уставился в темноту перед собой, стиснув зубы до боли. Стук переместился. Теперь он раздавался слева, ближе, будто кто-то невидимый обходил круг, постукивая палкой по стволам деревьев. Тук. Тук-тук.
Потом он раздался прямо за спиной - совсем близко. Тепло чьего-то дыхания коснулось его шеи. Костя вздрогнул всем телом, но не пошевелился. Внутри всё кричало, рвалось наружу. Он зажмурился и мысленно, с маниакальной настойчивостью, начал перебирать детали колки дров: вес колуна, звук удара, летящие щепки, запах свежей сосны…
Стук прекратился так же внезапно, как и начался. И тогда из дупла донёсся ответ. Негромкий, влажный, будто звук родился в глубине глиняного кувшина.
- Тук… тук…
Облегчение, смешанное с леденящим ужасом, волной накрыло Костю. Теперь надо было ответить. Он трижды стукнул о замшелый край дупла. Звук получился глухим, жалким. Шаг назад. Левой ногой, тяжёлой, словно вылитой из свинца, он разорвал линию круга. Второй шаг. И третий.
Он почувствовал, как из чёрного дупла на него хлынуло внимание, плотное, материальное, ползущее по его спине, цепляющееся за одежду, изучающее каждый мускул, каждую мысль.
Костя зашагал, потом побежал, спотыкаясь о корни, хватая ртом густой, будто желеобразный воздух. Ощущение, что его медленно, неотрывно провожает беззвучный, всевидящий взгляд из дупла, не покидало его ни на секунду. Казалось, если он обернётся, то увидит не дерево, а раскрытую пасть, и в её глубине - нечто, что смотрит на него с холодным, древним интересом.
И вдруг за спиной собиратель услышал звук. Шлеп-шлеп. И смех - детский, тонкий, злой смешок Аленки, который звенел то справа, то слева, то прямо у него в затылке.
Он добежал до своей избы, ворвался внутрь, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, скользя на пол. Сердце колотилось, вырываясь из груди. В горле стоял ком, руки тряслись. Но внутри, сквозь панику, пробивался слабый, хрупкий росток надежды. Он сделал это. Он вернул взятое. Петля должна была разомкнуться.
Туманов уснул, но сон его был беспокойным. Константин снова видел себя в кругу возле лиственницы, в дупло которой должен был опустить фалангу. Оно было похоже на экран включённого, но не транслирующего ничего телевизора - чёрный, мерцающий сгусток пустоты. Этнограф сжал в потной ладони мешочек с костью, собираясь вернуть взятое. И тут его левую лодыжку обхватило что-то холодное, мокрое, костлявое.
Костя вскрикнул и рванул ногу. Из земли торчала бледная, грязная кисть руки. Она медленно, с тихим хлюпающим звуком, разжимала пальцы, погружаясь обратно в грунт. И тогда дупло ожило: чёрная гладь его заколебалась, и в ней, как в грязном зеркале, проступил образ. Туманов увидел Катю. Она лежала на каменном столе, похожем на алтарь. Живот её был разрезан, и внутри, среди блестящих внутренностей, копошилось нечто маленькое, слепое, покрытое тонкой пергаментной плёнкой, испещрённой письменами, которые он не мог прочесть. Оно подняло голову, и на месте лица Константин увидел миниатюрную копию лица профессора Свиридова. И это личико при виде Туманова расплылось в карикатурной, жадной улыбке.
Костя закричал от ужаса - и проснулся. За окном уже было светло. Первое, что поразило Туманова, - звуки. Во дворе щебетали птицы. Этнограф вышел за ворота, и здесь его ждало новое открытие: лавка у колодца была пуста. Ни Петра, ни Аленки, ни Марфы, ни Лукьяна. По улице, сгорбившись, шёл Силантий с двумя ведрами. Он кивнул Косте обыденным, усталым кивком. Казалось, кошмар отступил.
Туманов вернулся во двор и, подходя к двери, почувствовал под ногами нечто странное. На тропинке, у самого его порога, лежал маленький сверток. Константин наклонился и поднял его. Развернув сверток, он похолодел. Внутри лежала костяная кукла - его точная копия. Фигурка определенно напоминала его. Узнавался и разрез глаз, и характерный изгиб брови, и даже родинка над губой.
Глаза смотрели пустыми костяными кружочками, и в каждом была просверлена дырочка. Из этих «зрачков» сочилась густое тёмное вещество, медленно стекавшее по щекам слезами запёкшейся крови.
Прямо на месте рта было отверстие - крошечное, ровное, словно проделанное шилом. И из этого отверстия медленно, миллиметр за миллиметром, выползала тонкая, белесая личинка. Личинка извивалась, пытаясь выбраться наружу, но её хвост всё ещё был скрыт в глубине чёрного ротика куклы.
В центре груди зияла аккуратная полость, внутри которой вместо сердца, лежал спирально закрученный, высохший червь - такой же, как и тот, что извивался в глазнице утопленника в Абухане. Червь был облеплен коричневой, зернистой икрой, мертвенно поблёскивавшей.
В руках кукла сжимала крошечную, вырезанную из берёсты книжку с едва читаемым названием на корешке: «Архаические культы Чернолесья».