Хозяин ветра. Глава 15. Новый голос

Кукла-двойник уже несколько дней жила в избе. Костя поставил её на стол, и она наблюдала за метаниями этнографа пустыми костяными глазами. Каждую ночь ему снилось, что он сам становится таким - полым, набитым чужими страхами и обломками собственной жизни. Сон, костяной туннель, фаланга - всё это не было бредом. Это был язык, на котором с Тумановым разговаривал Хозяин ветра.
Все меньше времени оставалось для этих разговоров. Семь дней Константин должен был ждать, прежде чем дорога из Чернолесья откроется для него. Но теперь, спустя шесть дней, его терзала мысль, что он что-то упустил: какую-то деталь - крохотную, но очень важную.
Чтобы развеять сомнения, Костя направился к бабке Настасье. Изба была пустой. Он вышел во двор и позвал. В ответ - тишина. «Наверное, в лес пошла старая: опять мох или еще что понадобилось. Неугомонная!» - усмехнулся молодой человек и вернулся в дом, решив подождать старуху там.
Ждать в тишине было невыносимо. Чтобы отвлечься, он начал рассматривать полки, заставленные склянками и связками трав. И тут он заметил то, чего раньше не видел: под нижней полкой, на полу, под слоем пыли лежала толстая, потрёпанная папка из потемневшего картона, перевязанная суровой ниткой. В этнографе заговорило любопытство. Он осторожно вытащил папку и развязал узел.
Это была коллекция открыток, вырезок из газет, старых, пожелтевших фотокарточек. Они были навалены вперемешку, без порядка. Здесь были фотографии незнакомых людей; вырезки из советских газет с заметками об авиакатастрофах, крушениях поездов, исчезновениях людей в тайге; снимки тёмных пятен на снегу, странных отметин на коре деревьев.
В самом низу Костя нашёл семейную фотографию. Она была меньше остальных, с волнистыми краями. На ней было трое: молодые мужчина с женщиной, поразительно похожей на Настасью, и малыш пяти-шести месяцев от роду.
Он перевернул карточку: на обороте было написано: “Анисим, Мария и дочерь Настасья. Лето 1919 г.”. Этнограф озадаченно смотрел на снимок. Пазл не складывался. Сколько же лет старухе Настасье?
Костя несколько минут сидел, не шевелясь, потом стряхнул оцепенение: отложив фотографию в сторону, он быстро побросал все обратно, перевязал папку ниткой и вернул на прежнее место. Затем взял фотографию, выбежал из избы и понесся в сторону леса - туда, где на окраине деревни стояла заброшенная церквушка.
Она стояла на небольшой поляне, заросшая крапивой и чертополохом. Деревянная, покосившаяся, с провалившейся кровлей и пустыми глазницами окон. Колокольня склонилась набок. Крест на куполе был сломан и висел, цепляясь одним концом за гнилую балку.
Костя толкнул дверь и вошел. Внутри пахло сыростью, плесенью и тлением. Лучи слабого света, пробивавшиеся сквозь дыры в крыше, выхватывали из мрака облупленные фрески с ликами святых. На полу валялись обломки иконостаса. И повсюду была паутина, густая, седая, свисавшая тяжелыми клочьями.
А в углу, под самым распятием, из которого давно исчезла фигура Христа - остался лишь контур тела и два гвоздя, лежащих на полу, стоял массивный, дубовый сундук.
Костя подошёл к нему и, смахнув толстый слой пыли, откинул тяжёлую крышку. Внутри аккуратными стопками, лежали книги - толстые, в кожаных переплётах, с пожелтевшими страницами. Метрические книги. Церковные записи о рождениях, браках, смертях.
Этнограф нашел книгу 1919 года. Еще раз сверился с фотографией: судя по записи, Настасья родилась именно в этом году. Имена родителей тоже были известны, так что найти запись было делом нетрудным. Чернила на страницах поблёкли, но почерк писца был чётким, каллиграфическим. Нашел! Глазами он выхватил слова: “Анастасiя”, “Января 12”, “женскаго пола”, “Деревни Чернолесья”, “крнъ Анисимъ Иванъ Поздняковъ и жена его Мария ;едоровна”.
Костя задумался. Значит, бабка Настасья действительно родилась в это время - тогда ей должно быть...больше ста лет?! Он машинально продолжал перелистывать страницы и вдруг глаза его расширились. Он снова и снова вчитывался в запись: “Деревни Чернолесья крестьянина Ивана Анисимова Позднякова дочь Анастасiя от оспы 25 сентября”. Это был раздел «О умершихъ”.
Константин почувствовал, как волосы у него встали дыбом. Настоящая Анастасия, внучка Ивана, умерла в младенчестве, не дожив до года. Но кто тогда старуха, назвавшая себя бабкой Настасьей?
Туманов почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он вспомнил слова Настасьи: «Ты взял кость - ты согласился». Согласился на что? Он думал тогда, что речь идет об испытаниях в Чернолесье. Но что, если это было согласием на нечто большее?
С ужасом собиратель вспоминал истории бабки. Шаманы, призывающие Нечто. Нечто, которое теперь нуждалось в новом теле, в новом проводнике. Оно не просто забирало души - оно искало того, кто добровольно откроет дверь в Чернолесье: пройдёт испытания, выдержит Ветер, совершит ритуал… кто, по сути, подготовит себя, своё сознание к принятию. Всё сложилось в чудовищную картину.
Настасья. Вечная старуха, знающая всё. Не защитница - приманка. Ловушка. Маска, которую надевало Нечто, чтобы вести его, Костю, по нужному пути, чтобы он сам, своим тщеславием, своим страхом, своим отчаянием, расчистил место. Он снова посмотрел на фотографию: Мария, мать умершей Анастасии. Так значит, ее тело стало последней «оболочкой» Хозяина.
Он услышал шорох за спиной. Медленно, очень медленно, он обернулся.
В дверном проёме стояла она. Настасья выглядела иначе: точь-в-точь Мария на фотографии. Она стояла прямо, и платок с её головы сполз, открывая волосы - чёрные, как смоль, ниспадающие тяжёлыми волнами. Лицо её было гладким, молодым, и только глаза по-прежнему смотрелись двумя бездонными, тёмными колодцами, в которых плавала древняя, нечеловеческая усталость. Она улыбнулась.
- Спасибо, собиратель, - произнесла она. - Ты был очень старательным учеником. Ты всё сделал правильно.
Туманов не верил своим ушам: Настасья говорила его собственным голосом. «Да что же это?» - хотел он крикнуть - и не мог. Нечто продолжало:
- Слишком долго я в этой оболочке. Ты появился очень кстати: мне нужен был тот, кто захотел бы войти в Чернолесье не по принуждению, а по своей воле – и ты это сделал.
Настасья сделала шаг вперёд. Её тень поползла по полу, длинная и искажённая. Она не соответствовала фигуре: у тени были слишком длинные, тонкие конечности, и голова покачивалась на несуществующей шее.
- Обряд у лиственницы был не возвратом долга, - продолжал голос. - И семь дней - это не просто срок ожидания. Это срок вызревания.
Она была уже в двух шагах от него. Костя чувствовал исходящий от неё глубокий, вселенский холод пустоты.
- Что вызревает? - беззвучно, одними губами спросил он.
В ответ Нечто протянуло руку, коснулось лба собирателя. И мир перевернулся.
Костя ощущал всё с невыносимой, мучительной остротой. Он чувствовал, как что-то тёмное и вязкое, как чёрный мёд из рассказа старого Бориса, поднимается по его позвоночнику, заполняет грудную клетку, обволакивает сердце. Он чувствовал, как его собственные воспоминания - о Кате, отце, матери, Свиридове - отрываются и уплывают, как льдины в чёрной воде, а на их место приходят другие: видения леса, шелест тысяч голосов в Костяном ветре, вкус чужих страхов, сладость чужих сожалений.
Перед его глазами проплывали все новые и новые образы. Он видел, как шаманы танцуют у пещеры. Видел, как первый Хозяин - молодой шаман - стоит над бездной и протягивает к ней руки. Видел, как бездна входит в него...
А потом он увидел себя. Со стороны. Он видел, как его тело, тело Константина Туманова, медленно поднимается с пола и поворачивается к нему.
- Не бойся, собиратель, - улыбнулся «новый» Костя. - Ты станешь частью чего-то большего. Ты хотел узнать тайны Чернолесья? Теперь ты - одна из них. Ты хотел, чтобы твоё имя не забыли? Его не забудут. Его услышат в шепоте Ветра.
Хозяин ветра развернулся и направился к выходу из церкви, оставив его, последний осколок этнографа Константина Викторовича Туманова, в холодной темноте церкви, наедине с пустым сундуком и метрическими книгами, которые открыли ему зловещую тайну за мгновение до того, как она его поглотила.
Снаружи донеслись звуки. Щебет птиц. Шорох листвы. И тихий, начинающий набирать силу стук. Туки-тук. Туки-тук. Ветер снова менялся. У него появился новый голос. И новое лицо для приманки.
А в заброшенной церкви, в углу, на пыльном полу, лежала маленькая, никому не нужная костяная кукла. И из её чёрного ротика медленно, преодолевая сопротивление, выползала на свет свежая, липкая, слепая личинка.