Саквояж

САКВОЯЖ

Меня изготовили во Франции, в 1895 году, на фирме Louis Vuitton, разумеется, из наилучшей телячьей кожи! В то чудесное время я был буквально только что идеально сшит по заказу и окутан восхитительным ароматом свежего лака! Как звонко щёлкал мой замочек, как ярко сверкали стальные уголки! Помнится, в витрине рядом со мной стояла миленькая кокетливая дамская сумочка из амазонского питона. Oh la la, ma belle! Как молоды мы были!

Меня подарили Антону Михайловичу Викентьеву в честь блестящего окончания медицинского факультета Московского университета. Батюшкой, ce m;c;ne Михаилом Никитичем, пригрето было для молодого ce m;decin тёплое местечко на кафедре, должность внештатного лаборанта. Мог бы юный mon ami заняться наукой, принести пользу человечеству и славу семье. Наверняка были бы заграничные voyage, а там и Нобелевская премия! Увы, не оправдал Антон Михайлович надежд батюшки и моих, какой affront! Строптивый эскулап еще будучи студентом заразился народничеством. Вот и отправился в Зелёные Дали, подвизаться земским доктором. La cauchemar!

В моё вместительное нутро были уложены приборы, инструменты, медикаменты. Был у нас при себе и старенький потёртый чемодан, coffre, неизвестного происхождения. Но самое важное имущество врач Викентьев доверил только мне! Разумеется, вместились и le cognac, и le eau de Cologne.

Начались наши суровые лекарские будни. Деревенские жители не страдали ни благородной ипохондрией, ни чахоткой, ни апоплексиями. У них не болели зубы, их не брала никакая infection!

Но и на местных bogatyr нашлись свои напасти. Крестьяне попадали под лошадиные копыта, валились с крыш своих невысоких домишек, тонули в реке, боролись с медведями, охотились на волков, и в конце концов — умирали от столбняка или бешенства.

В нашем  участковом dispensaire с раннего утра мы оперировали: иссекали грыжи, удаляли камни, перевязывали ожоговых больных, вскрывали нарывы, рвали вросшие ногти, лечили переломы. Приходилось и роды принимать.  Право, это изматывает. После обеда амбулаторный приём вели, осматривали новых болезных и страждущих. А уж le soir, ввечеру, по вызовам разъезжали. Да и ночами-то покоя не бывало! Постучат в окна-двери, поголосят: «умирает, спасите, барин, будьте милостивы», и прыгает мой Антон Михайлович в повозку, да едет, куда попросят.

Хорошо ещё, батюшка Михаил Никитич милостью своею не оставил, коня подарил, да тарантас, да сани к зиме. И жертвовал много деньгами, помогал медикаменты из-за границы закупать, всё — наилучшего качества! Иначе Антону Михайловичу моему пришлось бы знахарством вместо врачевания заниматься.

Застали и epidemie, холеру, пропах я хлоркой да карболкой. На дифтерию нападали, врач мой поначалу бледнел, но твёрдою рукою трахеотомию проводил. В недрах-то моих и для малого хирургического набора место нашлось.

Тихо-мирно практиковали с Антоном Михайловичем в Зелёных Далях, пока не грянул 1904 год и русско-японская война. Написал врач Викентьев прошение и отправился в путь, long voyage, на Дальний Восток. Тряслись мы в санитарном поезде от Санкт-Петербурга по Транссибирской магистрали до железнодорожной паромной переправы у Танхоя, там на ледоколе через озеро Байкал, и вновь железною дорогой продолжили путь до Владивостока. Долго путешествовали, никакого le cognac на такой путь не хватит.

A la guerre comme a la guerre. На войне как на войне. Назначили врача Викентьева в подчинение главного хирурга Гюббенета Виктора Борисовича. В осаждённом Порт-Артуре в госпитале Антон Михайлович не покладая рук оперировал, тут-то и пригодились новенькие хирургические инструменты, предусмотрительно закупленные Михаилом Никитичем. Редкий день на казённой квартире ночевали, а то всё в ординаторской недолгим сном забывался. Впервые здесь довелось моему доктору пользоваться аппаратом Вильгельма Рентгена.

Чем закончилась русско-японская война, всем известно. Такой perdue monocle. Тягостным было наше возвращение домой после позорной сдачи Порт-Артура. На смену коньяку давно пришла la vodka.

Батюшка Михаил Никитич заметил, что сынок его посуровел, похудел, глаза из мечтательных в стальные превратились. А уж с какой горестию меценат на мои потёртые бока да потускневшие уголки взглянул, так тяжко вздохнул, понял, что мне нелегко с его непрактичным наследником.

Почистили меня, натёрли воском, откормили родители доктора нашего, да и отправились мы в Москву, на X Пироговский съезд, доклад делать о le probl;me земской медицины. Выступал Антон Михайлович долго, громко, горячо, хлопали ему, вопросы задавали. Сам профессор Александр Афанасьевич Нечаев приглашал в Санкт-Петербург, к себе в Обуховскую больницу работать. В общем, удался наш вояж.

Но Зелёных Далей избегнуть не вышло. Снова в стареньком тарантасе потрусили освещать тьму народную. А могли бы на кафедру, преподавать в столице, передавать опыт молодым, сверкать лаковой кожей, ослеплять великолепием французской фурнитуры изящные сумочки из змеиных шкурок.

Только однажды и Зелёные Дали раем покинутым остались. Началась la r;volution! Я-то обрадовался, «Марсельезу» вспомнил! Пока штыком в лакированный бок не получил. Жизнь, между прочим, Антону Михайловичу спас. А меня после подвига моего на чердак закинули. Вместе с приборами, инструментами, медикаментами. Печальные настали времена.

Сложно сказать, как долго длилось забвение. Не один десяток раз сменилась листва на вековом дубе за чердачным окном. Обветшал дом, родовое гнездо, покинутое хозяевами. Не сожгли, Бог миловал, и ладно. А однажды появился предо мною юноша, вылитый Антон Михайлович с мечтательным взглядом. Звонкоголосый, весёлый. Снял лоскуты пыли и паутины. Расчихался, фыркнул, что пахну старьём и плесенью. Утащил с чердака. Бережно вычистил мои бока, обработал постаревшую телячью кожу глицерином, теплым молоком, касторовым маслом. Залатал штыковую рану, заштопал изодранную подкладку. Укрепил и надраил фурнитуру. Да и выставил в витрину, как стоял я когда-то давным-давно во Франции.

Только вместо кокетливой дамской сумочки рядом мои сокровища на всеобщее обозрение выставлены.
Мой любимец, малый хирургический набор. Набор для трахеотомии. Потускневший рефлектор. Вот и стетоскоп деревянный акушерский, рядом с молоточком для проверки рефлексов.
Игла для кровопускания много дурной кровушки выпила, что твой vampire.
Заслуженные трудяги, стеклянные шприцы в своём стерилизаторе, многажды кипячёные в нём же на спиртовке. Их иглы по-прежнему остры. Здесь и тонометр Короткова, и ртутный thermom;tre. Компас Хирца, для удаления пуль из раневого канала, мы с Антоном Михайловичем на Пироговском съезде его покупали.
А это что же? Табачная клизма, конечно, давным-давно устарела, уж и не помню, когда её для оживления утопших применяли. Это не из моих запасов. Во всяком случае, Антон Михайлович таким Charlatanisme не увлекался.
Склянки с надписями опустели. Как и коробочки медикаментов. Нет уж в них ни лауданума, ни камфары, ни рижского бальзама, ни каломели. Высохли флаконы без кодеина, сальварсана, люминала, хинина.

Всё ж в музее гораздо лучше, чем на чердаке. Можно себя показать и на людей посмотреть. Да отчего-то пустота внутри гнетёт. Зудит в подкладке пятно от карболки. Ноет под заплатой штыковая рана. По ночам мерещится, надо на вызов с Антоном Михайловичем, да тарантас без лошади, пешком придётся добираться.
Се ля ви.