Опыт интимной топографии

Опыт интимной топографии

Мы с Наташкой — фланёры. Слово это, надо признаться, я произношу с некоторой неловкостью, ибо для наших с ней перемещений оно чересчур изящно, даже галантно. И всё же точнее не скажешь: мы предаёмся бесцельному, но внутренне напряжённому блужданию по закоулкам, словно пытаемся вычитать в городском ландшафте некий полустёртый текст. Наш город — Москва, и мы всё ещё делаем вид, что знаем её наизусть, хотя всякий раз застигаем самих себя врасплох на какой-нибудь кривой улочке.

Но время — этот безжалостный архитектор и, добавлю, неутомимый перепланировщик — перестроило не только город, но и нас самих. Мы вступили в тот элегантный возраст, когда душа всё ещё просит открытий, а тело настойчиво требует не просто карты местности, но карты совершенно особого свойства — санитарно-топографической. Я помню эпоху, когда вопрос этот решался с простотой, достойной лихих геодезистов: любой угол, любая подворотня, любой куст. Но город приобрёл лоск, а мы — брезгливость и, увы, определённые невралгические особенности. Теперь наши маршруты определяются не столько красотой архитектуры, сколько доступностью известных заведений.

Наташка, следует признать, достигла в этом вопросе подлинной виртуозности. Она составила свою собственную, альтернативную карту столицы — карту, где памятники архитектуры и культурные доминанты служат лишь вехами на пути к заветной цели. Она ориентируется в этом мире, как заправский штурман, как лоцман, ведущий судно сквозь рифы общественных пространств. Это целая наука, почти искусство — вслушиваться в её интонацию, когда она изрекает с видом знатока: «В этом торговом центре — просто прелестное местечко, и всё так по домашнему. И бумага всегда трехлойная. А вот в том парке — сразу направо, но, голубчик, там такая антисанитария, что лучше уж потерпеть до ресторана. В ресторане на нас не смотрят — мы для них пустое место, что, в сущности, и к лучшему. А вот сюда — не советую, могут погнать ссанными тряпками».

Однажды она поведала мне историю, которая врезалась в память своей неожиданной, почти богословской глубиной. Зашла она в общественный туалет из тех, что ещё хранят дух советского коммунального ампира — с вечной сыростью, кафельной плиткой и запахом хлорки, смешанным с какой-то усталой безнадёгой. Только устроилась, как слышит — за стеной, в подсобке, разговаривают уборщицы. И тема их беседы была столь высока, столь проникновенна, что Наташка, по её собственным словам, «аж заслушалась». Они говорили о  божественной природе любви.  Не по-церковному, не по-книжному, а по-бабьи мудро, с той теплотой и знанием жизни, какое даётся лишь многолетним стоянием у края чужой нужды. И так это у них выходило, что она сидела в своей кабинке, боясь спугнуть звук, боясь выйти, чтобы не разрушить это нечаянное таинство. Так и просидела, внимая, пока те не замолчали. Вот ведь как: ищешь уединения для самого низменного, а находишь пищу для размышлений о вечном. Я потом долго думал: быть может, именно в таких местах — на границе стыда и облегчения — и открывается подлинная метафизика быта.

А недавно мы оказались в Петербурге. Северная столица встретила нас  интуитивно-настороженно. А Наташку, как назло, приспичило. Мы огляделись: гранит, вода, пустота. Ни одного приветливого огонька, ни одной спасительной вывески. Не в скверике же, в самом деле, приседать под кустом? Это было бы оскорбительно для великого города, для его теней и призраков, для всей той литературы, что насквозь пропитала эти набережные.

Вдруг видим — кабачок. Закрыт, но внутри уже теплится жизнь: четыре молодых человека, зевая и перебрасываясь ленивыми репликами, выносят на веранду стулья, готовятся к трудовому дню. Двери приоткрыты ровно настолько, чтобы пропустить отчаявшуюся душу.

Наташка, доведённая до той степени отчаяния, которая уже граничит с просветлением, вдруг приобрела вид человека, у которого все документы в порядке, а цель визита не подлежит обсуждению. Она вошла в этот полусонный кабачок и двинулась вглубь той самой «плавающей походкой», которая свойственна дамам, преодолевающим большие расстояния в неизвестность. Официанты замерли со стульями в руках, удивлённо провожая её взглядом, но она лишь небрежно махнула им рукой — дескать, свои, не мешайте, — и скрылась в недрах заведения.

Через некоторое время она явилась обратно. Всё та же плавающая походка, но теперь в ней читалось достоинство свершившей миссию, почти царственная невозмутимость. Она вновь махнула им ручкой, на сей раз прощально.

И тут она услышала слова, в которых было всё — и восхищение её наглостью, и лёгкое осуждение, и признание некоей высшей правоты:
— А шила-то в мешке не утаишь! Заходите ещё, сударыня. Заодно и пообедаете!

В этой фразе мне почудилась квинтэссенция петербургского характера: умение заметить сокровенное за фасадом, назвать вещи своими именами и при этом сохранить дистанцию. Наташка вышла победительницей, и мы ещё долго шли молча, каждый о своём.

И вот я думаю: а не пора ли нам с Наташкой систематизировать наш опыт? Не создать ли нам «Путеводитель по столичным клозетам»,  где будут собраны не только адреса, но и тончайшие нюансы: уровень чистоты, градус равнодушия персонала, акустические особенности, даже философский потенциал места? Ведь это целый пласт краеведения, не изученный, но насущный, как дыхание. Можно ли рассчитывать на коммерческий успех?

Впрочем, не знаю. Думаю, мы просто стареем, и наши путешествия всё больше напоминают паломничество к святым местам, где святость измеряется не высотой куполов, а глубиной фарфоровой чаши.