Ангел 31, новая ред

31.
«После этого точно новым нежным светом засияла вся душа, - читаем в ответном письме Петровской, которое она отправила ему скорым поездом. - Всё темное, сказанное и недоговоренное, медленно упало на дно… Если мы не расстались в эти два года, если после них мы всё так же непобедимо влечемся друг к другу – неужели уж в этом не скрыто светлое, радостное обещанье? Были минуты страшной душевной усталости и упадка, когда охватывало тупое равнодушное «все равно», но эти дни как лучи, осветили всю тьму, как весна, оживили душу.»
Призываю читателя вдуматься в ситуацию. Два молодых ещё человека: она неформально уже разведена с мужем (оба ждут решения Святейшего Синода), он - женат, но любит другую, то есть её, Петровскую.  Ни у неё, ни у него нет детей, ответственность перед которыми, как правило, удерживает от резких шагов. Что им мешает соединиться?
Не будем ни умничать, ни судить, сосредоточимся на основном. Вот Петровская пишет о своем разговоре с мужем – человеком, благородно взявшим на себя вину за развод перед Святейшим Синодом: «Он говорил мне: «Были дни, когда я надеялся (!) и думал, что ты можешь расстаться с ним. Ни в чем внешнем это не выражалось, но я улавливал в тебе какое-то смутное внутренне колебание. Теперь уж я убедился, что это бесповоротно, и страшным кажется мне, когда вдруг в одном человеке сосредоточивается всё, вся жизнь, все желанья, все чувства, мысли». Мне хотелось повторять за ним как молитву – «да, вся жизнь, все желанья, все чувства»…»
Трудно определить, кто тут прав и кто виноват. Такова жизнь, она непредсказуема, и если даже человек на всем ее протяжении сдерживается от страстей – они его всё равно когда-нибудь настигнут. Но знаете, чем дальше мы продвигаемся в своем повествовании, тем более загадочной представляется фигура Сергея Соколова-Кречетова. «Он говорил мне: «Были дни, когда я надеялся (!) и думал, что ты можешь расстаться с ним.»
Что это? С одной стороны, уж больно похоже на Каренина из толстовского романа о любви замужней женщины. На всякий случай не станем сбрасывать элемент ролевого поведения, тем более что Кречетову такое было свойственно, это отмечают все мемуаристы.
Вот что, к примеру, пишет Андрей Белый: «Однажды, влетев на трибуну, чтобы защитить Мережковского, он, пнув героически пяткой прямо в доски помоста и пнув большим пальцем себе за спину, в ту сторону, где, пришибленный его комплиментом, сидел Мережковский, бледнеющий от бестактности, дернул он, точно «Дубинушку»: по адресу Мережковского и Зинаиды Гиппиус:
— «Они люди святые!»
Бац — в пол ногой: и — бабац: себе за спину пальцем большим:
— «Эти люди овеяны высями снежно-серебряного христианства!»
Д. С. Мережковский — так даже лиловым стал; «Гриф», озираясь надменно, с трибуны слетел: победителем!
Точно такие ж обложки он «ляпал» на книги: и марку придумал издательства своего: жирнейшую «грифину», думая, что «Скорпиона» за пояс заткнул он; «Скорпион» — насекомое малое; «Гриф» — птица крупная.»
При всём своеобразии письма Белого, тут просматривается довольно чёткая характеристика. Существуют  люди, которые всегда «в образе», что было присуще Кречетову. В то же время, это далеко не основная черта его индивидуальности. Помните, как поразились мы, когда словно океанское дно после ядерного взрыва, обнажились на мгновение подлинные мотивы поступков Брюсова?
«Есть какие-то истины – дальше Ницше, дальше Пшибышевского, дальше Верхарна, впереди современного человечества. Кто мне укажет путь к ним, с тем буду я.»
Вот и в Сергее Соколове-Кречетове было свое, индивидуальное, основное, направляющее. Только на первый план оно выступит не сразу,  а когда для него настанет пора. Но тут же станет ясно, что поэтические образы, казавшиеся декадентской публике позерскими и нарочито преувеличенными,  над которыми они потешались, на самом деле выражают подлинное внутреннее направление этого человека:
       
«Не говори, что я умру,
Не то я смерть низвергну с трона,
Гремя, покатится корона,
Пятой во прах её сотру.
Не говори, что я умру.»

А вот что Сергей Алексеевич писал в августе 1914-го:
«Весть о новой войне наполнила меня чувством странного освобождения.
Если проснувшемуся славянству, если великодержавной России пробил час решать мировые задачи, хорошо, что они встали все разом.
Не надо постепенности. Слишком долго мы жили постепенностью, задерживаясь на вселенском нашем пути. Если рвать путы, то все. Если рушить врагов, то всех. Россия переживает неслыханное объединение…
Теперь или никогда Россия достойна свершить всемирный свой подвиг.
Преклоним головы. Да совершится Суд Божий! Расколов германский шлем и дав естественные очертания славянству, твердою рукой возьмет она свое древнее наследие Византии.
Третий Рим - наша мечта веков. Все наше историческое существование она неизбывно предносила нашим взорам. О ней думали цари, ею грезили в темных кельях монахи, о ней пели калики переходные, сказатели стихов народных. И над пеплом второго Рима создаст Россия третий.»
Далее там говорится еще и о Босфоре с Дарданеллами.
Так что, какие там жены, с их изменами - что Петровская, что Рындина, какое там «столоверчение». И какое там декадентство! Вся его невротическая конструкция, всё психофизическое существо этого человека по большому счету жаждало не женской любви, не поэтической славы - то были игрушки.
Его природное естество ожидало именно громкого часа.
«Так писал я, повинуясь смутному наитию, в первый день войны с Германией», - начнет он в будущем, когда полной чашей хлебнет военного лиха и будет тяжело ранен в голову. И закончит: 
«Так с еще большей верой хотелось повторить и теперь.»
Этим и жил Сергей Соколов. Убежденность его не поколебалась даже в годы, когда почти всю эмигрантскую верхушку перевербовали большевики…