Конечная 2015

А тогда казалось, что всё будет иначе. Что однажды я окажусь у незаметного до сегодня перрона. И пока буду думать о том, как тут очутился, бесшумно подойдёт поезд из одного вагона. Как раньше рисовали на картинках. На синем корпусе белой краской – надпись: «Конечная».
Я часто представлял это, стоя на платформе после работы. В кармане лежал телефон, вибрирующий от напоминаний о дедлайнах, а в голове крутилась мысль: хоть бы этот поезд существовал. Хоть бы вместо электрички, битком набитой уставшими телами, пришёл он.
И он пришёл.
Он появился с грохотом, вынырнув из сгущающихся сумерек, как субмарина из толщи воды. Старый, облупленный, с грязными мутными окнами. Вагон действительно был один. Я оглянулся на людей вокруг: они стояли, уткнувшись в телефоны, и не видели его. Но когда двери с шипением разошлись в стороны, из нутра вагона пахнуло теплом, шампанским и хвоей. И мы все, как загипнотизированные, шагнули внутрь.
Похоже, что всё это сон.
Двери закрылись, отрезав нас от перрона. Внутри горел мягкий, янтарный свет, играла рождественская музыка. Нас было человек десять, такие же обычные люди, как и я. Женщина напротив расстегнула строгий пиджак и, не церемонясь, стянула его с плеч, бросив на пол. Под ним оказалось алое вечернее платье, усыпанное блестками, а пиджак утянул под сиденье сквозняк.
— Успели! — рассмеялась она, и в руке у неё откуда-то появился бокал с золотистой жидкостью.
Поезд дёрнулся и начал набирать скорость. За окнами мелькали огни — сполохи, галактики, неоновые прожилки чужого манящего мира.
Мужчина, ещё минуту назад поправлявший галстук, теперь был в смокинге. Он достал из кармана свой ноутбук, посмотрел на экран, где горела таблица Excel, и с размаху швырнул его в приоткрытое окно. Раздался звон разбитого стекла, но оно тут же срослось обратно. За ним полетели ежедневники, папки с договорами, степлеры. Люди хохотали, вырывая друг у друга из рук смартфоны и выбрасывая их в чёрную, стремительно несущуюся пустоту за окном.
— Тебе это не понадобится — крикнул мне парень в кожаной куртке с шипами, выхватывая мой рюкзак. Он расстегнул его и вытряхнул всё содержимое в окно. Документы, пропуск, ключи от квартиры. Я попытался возмутиться, но горло сдавило спазмом.
В вагоне не осталось ни совести, ни стыда, ни страха.
Люди обнимались, целовались, танцевали. Праздничная музыка пульсировала в стенах. Они доставали откуда-то бутылки с искрящимся вином, мандарины, хлопушки. Они срывали с себя офисную оболочку, как змеи сбрасывают кожу, обнажая настоящую, хищную сущность.
Мне протянули бокал. Жидкость пахла горючим и мёдом. Я сделал глоток. Внутри разлился жар.
Всё это было неправильно.
Я смотрел на них и чувствовал, как мой рассудок плавится. Поезд взлетел над землей, понёсся вверх, сквозь облака, сквозь ночную мглу, оставляя в небе след расширяющейся спирали. Стальной нос пронзал звёздную пыль, пыль древних цивилизаций и богов.
Туда, за грань беззвёздной пустоты, сквозь леденящий холод, где заканчивается и она.
— Мы едем к конечной! — проорал кто-то мне в ухо, обдавая перегаром и радостью.
А потом свет начал мигать.
Сначала редко, потом всё быстрее, превращая веселье в рваную, дергающуюся пляску. Их лица в стробоскопе стали уродливыми, безумными масками. Рты раскрывались в беззвучном хохоте, глаза вылезали из орбит. Я отшатнулся к стене. Музыка превратилась в скрежет металла. Поезд трясло.
— Ты чего? — спросила женщина в алом платье, но её голос звучал, как серый шум. — Веселись! Мы ведь уже почти на месте!
Её рука потянулась ко мне. Кожа на её пальцах показалась восковой, ненастоящей. Воздух стал густым, как сироп. Я не мог дышать. Я видел, как за окном мелькнула фигура — огромная, бесформенная, холодная, тёмная.
Сердце ударило в ребра и остановилось.
Я потерял сознание.
Очнулся от холода и боялся пошевелиться.
Абсолютная тишина. Не было слышно ни стука колес, ни музыки, ни дыхания. Только свист ветра где-то снаружи.
Я открыл глаза. В вагоне было темно, лишь бледный, мертвенный свет луны пробивался сквозь наледь на окнах. Свет обесточен. Повсюду иней. Тонкие острые кристаллы льда покрывали поручни, сиденья, стены. Моё дыхание вырывалось густым белым паром.
Пассажиров не было. На полу, где они танцевали, лежали груды пепла и замерзшие лужицы. От их нарядов не осталось и следа. Только промозглый, могильный холод.
Я поднялся. Ноги не слушались. Я подошел к двери и с трудом разжал обледеневшие створки. Они открылись с душераздирающим скрипом.
Снаружи была снежная пустыня. Поезд стоял, вкопанный в глубокий сугроб: его колеса утонули в снегу, рельсов не было и в помине. Вокруг, до самого горизонта, простиралась снежная чистая равнина. Ни следов, ни столбов, ни жизни.
Я спрыгнул в снег. Он доходил до колен и обжигал даже сквозь брюки.
И тут я понял.
Нет больше работы. Нет телефона. Нет долгов, планов, кредитов, совещаний. Всё, что связывало меня с прошлой жизнью, осталось там, в безумном хороводе. Я осмотрел свои руки — были пусты.
Вдалеке, на линии горизонта, пульсировало тусклое зарево. Город. Там, судя по всему, горели праздничные огни. Там праздновали Новый год. Я это откуда-то знал.
Поезд был мёртв. Пустая, обледеневшая скорлупа, доставившая меня на «Конечную».
Я снял с себя офисный пиджак и бросил его в снег. Он мне больше не нужен.
Впереди был город. Впереди был свет.
И пошёл. Снег скрипел под ногами, холод жёг лёгкие, но я улыбался. Потому что этот мороз был настоящим. А значит, я всё ещё жив и новая жизнь впереди.