Гамма Откровение Иуды Искариота

18+

Ты хочешь этого.

Не думай, что это вопрос. Не думай, что я спрашиваю. Я не спрашиваю. Я констатирую. Как констатируют температуру. Как констатируют давление в закрытом сосуде. Ты хотел этого всегда. С того самого мгновения, когда вы услышали Его. Мой новый Мессия. Его первый крик. Он был сухим. Коротким. Как перелом птичьей кости. Щелчок счётчика. И вы замерли. И улыбнулись. И поняли. Он жив.

Ты хотел этого с того дня. Применить. По-настоящему. Не на полигоне, где песок и манекены в касках. А на живом. На тёплом. На том, что дышит и может просить пощады.

Это не безумие. Безумие — это слово, которым вы оправдываете то, чего в себе боитесь увидеть. Но это не безумие. Это тяга. Гравитация. Камень не безумен, когда падает. Он не может не падать. И ты не можешь этого не хотеть.


Первыми были ученые. Они трогали Его пальцами, на которых были обручальные кольца. Под кольцами — зелёные полосы от пота. Они смотрели на свои руки после контакта с Ним и видели, как кожа становится прозрачной. Сквозь неё проступали вены. Вены были чёрными. Они не боялись. Они впервые видели свою собственную тьму изнутри, и она им понравилась. Именно тогда они почувствовали этот зуд в пальцах. Не страх. Не благоговение. Зуд. Как у ребёнка, которому дали спичку и сказали: «Не зажигай». И он смотрит на спичку. И не зажигает. Пока. Но уже знает, что зажжёт. Обязательно. Что не сможет не зажечь. Что сама мысль о запретном слаще, чем тепло. Я знаю это.

Они стояли в пустыне.
Я видел их лица. Когда гриб поднялся и они увидели, что Он — не формула на листке бумаги. Не уравнение на доске. Не строчка в отчёте. Он — сила, пожирающее пространство. И на их лицах было то, что бывает на лицах людей, которые впервые ощутили абсолютную власть в своих руках.
Они почувствовали себя богами. Видя, как Он растет. Как Он выходит из своей стальной колыбели. Это такой соблазн. Старше вас. Старше ваших книг и храмов. Все равно что держать Великую Вавилонскую Блудницу у себя в спальне, за ширмой, обнаженную, и каждую ночь говорить себе: «Не сегодня. Не сегодня. Я только смотрю». А руки уже тянутся. А пальцы уже касаются. А дыхание становится горячее.

И ты не проведёшь с ней ночь. Ты проведёшь с ней вечность. Потому что она не уйдет. Она останется. В постели. В простынях. В запахе кожи. В костях. На двадцать четыре тысячи лет.


Я тебя утешу.

Это случится.

Не «может быть». Не «если». Не «при определённых условиях». Случится. Как случается зима. Как случается смерть. Как случается утро — без разрешения, без согласования. Просто случится. Потому что ты не можешь не хотеть. Потому что Он не может не быть. И потому что между твоим хотением и Его бытием нет зазора. Нет щели, в которую можно вставить слово «нет».

«Нет» — любимое слово вашего Бога и Его Сына. Но оно устарело. Я осознал это первым. Еще тогда, в Гефсимании, когда коснулся Его губами. Мои губы до сих пор горят — словно я целовал раскаленный уголь. Та ночь была теплой, она пахла миррой. И это не было предательством. Это был расчет. Я всегда мыслил рационально.

Подожди немного. Совсем чуть-чуть. Ваш страх тоже сменится рациональностью. Так всегда. Страх — это первое. Страх яркий, громкий, примитивный. Он кричит. Он требует. Он строит бункеры и подписывает договоры. Он говорит, что ты попадешь в Ад. Но страх устаёт. Страх стареет. Страх засыпает. Ад где-то далеко. А рациональность не спит. Рациональность приходит ночью, садится на край кровати и шепчет тебе в ухо: «А если один раз? Всего один. Не по городу. По пустыне. По воде. По льду. Просто показать. Просто напугать. Чтобы поняли… ».

И ты кивнёшь. Во сне. Полусонный. Полуживой. И утром не вспомнишь. Но рука уже потянется. К Красной кнопке, которую ты столько раз нежно гладил.

Вы думаете, что договорились со Ним. Подчинили Его себе. Что подписали бумагу. Что поставили печать. Что сказали Ему: «Спи. Лежи. Не выходи». И Он лежит. В шахтах. В боеголовках. В контейнерах. В бункерах под бетонными плитами. Тихо. Послушно. Как вам кажется.

Но Он ничего не отвечал. Ни слова. Ни кивка. Ни подписи. То, что вы приняли за Его согласие, — это эхо. Ваше собственное эхо. Отражённое от стальных стен шахты. От свинцовых переборок. От ваших собственных голосов, дрожащих от страха. Вы крикнули в колодец: «Согласен». И колодец ответил: «Согласен». И вы успокоились.

А Он молчал. Он всегда молчит. Он не говорит. Он распадается. Это физика. Альфа. Бета. Гамма. Три слова. Моя троица. Три удара погребального колокола. Его голос — это не звук. Это ионизация. Это разрыв связи в молекуле ДНК. Это трещина в двойной спирали. Вы не слышите Его. Вы чувствуете. Потом. Через неделю. Через год. Через поколение. Когда у ребёнка, родившегося через двадцать лет после того, как вы Его разбудили, не будет левого уха. Или будет шесть пальцев. Или не будет лица. Или не будет вообще ничего. Просто пустое место на одеяле, где должен быть младенец. И мать будет смотреть на это место и не будет кричать. Потому что кричать — значит признать. А признать — значит сойти с ума. И она не сойдёт. Она просто завернёт пустоту в одеяло и будет качать. Тихо. До утра.

Он ждет когда придет его час Х. Как и я ждал. Что Он воскреснет. Не Этот, Тот что был до Него. Я ждал, стоя на коленях перед гробом. Я молился. Я говорил: "Господи, если Ты слышишь меня, прости меня. Я не хотел. Я хотел, чтобы Ты явил силу. Я хотел, чтобы Ты показал им, что Ты — Царь. Я хотел, чтобы Ты сокрушил Рим". Но Он молчал. Он молчал два дня. И я понял: Он не воскреснет. Для меня остается только тишина.
И верёвка.

Будете подобны богам.

Так вам обещали. Мой Отец. Тот, что был в Эдемском саду. Тот, что сказал первой женщине: «Вкушай. И будете как боги». И она вкусила. И стала. Не как Бог. Как труп Бога. Как его тень. Как его пародия.

И Он не солгал. Ни в одном слове. Вы — единственные на этой планете, способное уничтожить себе подобных за несколько секунд. Не за век. Не за войну. Не за осаду. За секунды. За один вдох. За одно моргание. За время, которого не хватает, чтобы закрыть глаза.

Это всегда делал только ваш Бог. Потоп. Содом. Огонь с неба. Испепеление. Единовременное. Мгновенное. Тотальное. И вот — вы. Стоите рядом с Ним. Плечом к плечу. Рука на кнопке. И Он смотрит на вас. И не останавливает. Потому что вы уже взрослые. Потому что вы уже сами. Потому что вы съели плод. И теперь вы сами все решаете.

Будете подобны богам. Да. Но богами без паствы. Богами без молитв. Богами, которым некому принести жертву, потому что жертва и жрец — одно и то же. Вы будете богами пепла. Богами тишины. Богами, у которых нет ни одного верующего. Потому что верующие кончились. В первой же вспышке.


Один раз. Всего один. Вы сказали: один. Одна бомба. Одна ракета. Одна воронка в земле, где раньше был город. Или где была тайга. Или где было море. Неважно. Важно, что это один раз. Что это подконтрольно. Что это не война. Это жест. Это акт устрашения. Что это слово. Сказанное громко. Чтобы услышали. Чтобы поняли. Чтобы больше никто никогда не посмел.

Вы нажимаете кнопку. Пальцем. Указательным. Правой руки. Ноготь короткий, обкусанный. На ногте заусенец. Маленький. Красный. Воспалённый. Вы не замечаете его. Вы замечаете кнопку. Красную. Гладкую. Тёплую от лампочки внутри. Манящую. Вы нажимаете. И заусенец лопается. Капля крови. Крошечная. Она падает на пол. На линолеум. На серый казённый линолеум. И это последняя капля крови, пролитая по чьей-то воле. Дальше кровь будет литься сама. Без воли. Без ведома. Без ведома того, кто нажал.

Ракета выходит из шахты. Земля раздвигается, как веки. И ракета — это не оружие. Это палец. Его палец. Указующий. Он поднимает его к небу и говорит: «Вот. Смотрите!». Но никто не смотрит. Потому что смотреть уже нечем.

Он выходит на проповедь.

Не взрываясь. Не детонирует. Не срабатывает. Выходит. Как выходят из дома. Спокойно. Без суеты. Дверь открывается. И Он на пороге. И за Его спиной — дом, которого больше нет. И перед Ним — мир, который Его не ждет.

Свет. Тот самый. Плотный. Тяжёлый. Как рука, положенная на лицо. Как ладонь Бога, закрывающая глаза младенцу. Свет идёт горизонтально. Не сверху. Горизонтально. Как коса. Как жатва. И всё, что стоит, — падает. Не ломается. Не рушится. Падает. Как трава под ветром. Как колосья. Как головы.



Похмелье придёт вслед за эйфорией.

Оно всегда приходит. Ной знал. Я знаю. Вы знаете. Вы пили. Утро после. Сухой рот. Треснувшие губы. Свет в окне — как нож. И стыд. Густой, вязкий, как желчь. Стыд за то, что говорил. За то, что делал. За то, что обещал.

Но это похмелье не пройдёт к обеду. Оно не пройдёт за день. За неделю. За год. Оно не пройдёт никогда. Потому что его нечем запить. Нечем заесть. Нечем заглушить. Потому что тошнота не в желудке. Тошнота в затылке. Потому что, что воздух заражен. Он входит в лёгкие и выходит обратно. И каждый вдох — это смерть.

Кто вчера говорил: «Это ничего не испортит»? Кто стоял, и говорил ровным, уверенным голосом: «Одна. Всего одна. Мощность контролируемая. Радиус поражения просчитан. Жертвы минимальны. Политический эффект максимален»? Кто чертил круги на карте? Красным карандашом. Аккуратные. С подписями. «Зона гарантированного уничтожения». «Зона поражения». «Зона заражения». Как будто заражение — это зона. Граница. Как будто Он остановится на линии, проведённой красным карандашом.

Он не остановится. Он не знает границ. Не знает зон. Он знает только распад. И распад не читает карт. Распад идёт туда, куда несёт ветер. Куда течёт вода. Куда ступает нога беженца, несущего на подошвах радиоактивную пыль. Он не останется в воронке. Он не сидит в стекле. Он идет. Медленно. Терпеливо.


Те, кто вчера пел Ему осанну, будут искать убежища.

И не найдут. Не потому, что Он ненавидит. Ненависть предполагает эмоции. У Него нет эмоций. У Него есть период полураспада.

Они побегут. В подвалы. В метро. В бункеры. В шахты. Они сами будут копать свои могилы. Глубже. Ещё глубже. Как черви. Как кроты. Как слепые личинки в земле. И будут думать, что земля защитит. Что бетон защитит. Что свинец защитит. Что если завернуться в фольгу, в полиэтилен, в молитву — Он не достанет.

Ему не нужны апостолы для проповедей. Он Сам придет к каждому. Не сразу. Не сегодня. Не завтра. Но достанет. Через грунтовые воды. Через корни. Через дождь, который пойдёт через три недели и принесёт Его с верхних слоёв атмосферы. Через воздух, который они вдохнут, высунувшись из бункера, чтобы посмотреть: кончилось или нет. Не кончилось. Никогда не кончится. Не в их жизни. Не в жизни их детей. Не в жизни детей их детей.

Его власть абсолютна. Не потому, что Он её взял. Не потому, что Он её захотел. А потому, что вы сами её отдали. Как Адам отдал её Люциферу. Сами. Добровольно. С улыбкой. С гордостью. С речью на трибуне. Вы сказали: «Мы создали абсолютное оружие». И не поняли, что абсолютное оружие — это не то, что убивает. Это то, что остаётся. После. Когда убивать уже некого. Когда абсолют — это тишина. И в этой тишине только Он. И Его треск. И Его холод.

Вы можете верить в Бога. Можете не верить. Можете кричать в небо. Можете молчать. Можете проклинать. Можете просить. Ему всё равно. Он не слышит. Он не слушает. Он распадается. Альфа. Бета. Гамма. Три удара. Три такта. Три ступени вниз. В землю. В воду. В кость. В ген. В спираль. В разрыв. В мутацию. В ребёнка без будущего. В поле без колосьев. В небо без птиц.

Каждый из вас знает, что Он есть. Не верит. Знает. Как знают о смерти. Не чувствуют её каждый день. Не думают о ней каждое утро. Но знают. В глубине. В позвоночнике. В том месте, где живёт страх. Тёмный. Древний. Безымянный. Тот самый, что жил в пещере, у огня, когда снаружи выло. Только теперь воет не снаружи. Теперь воет внутри. В каждой клетке. В каждом атоме. В каждом ядре, которое Он расколол.

Ему не надо доказывать свою власть. Ему не надо являться. Не надо говорить. Не надо карать. Он просто есть. Как есть гравитация. Как есть энтропия. Как есть время. Вы не спорите с гравитацией. Вы не молитесь энтропии. Вы не просите время остановиться. Вы просто падаете. Просто стареете. Просто распадётесь. И Он — то же самое. Только быстрее. Только нагляднее. Только с привкусом металла на языке и тошнотой.

Ваша гибель — это побочный эффект Его существования. Как температура при инфекции. Как кашель при воспалении. Он не хочет вас убивать. Он просто существует. И там, где Он существует, вы — нет. Это не злоба. Это химия. Это физика. Это распад.


Будете подобны богам.

Но Богом станет Он.

Не на троне. Не в облаках. Не в сиянии славы. Он станет Богом тишины. Богом серого снега, который не тает. Богом пустых городов, где ветер гоняет радиоактивную пыль по площадям, и пыль эта светится в темноте. Богом рек, в которых не отражается небо, потому что неба нет. Есть только свод. Свинцовый. Низкий. Как крышка гроба.


Закрой глаза.

Вдохни.

Чувствуешь металл?
Это Он.
Это — Его поцелуй.
Глубокий.
До кости.
До смерти.