Окно на космодром

Лето было жарким. Пыль висела над космодромом, как золотая вуаль, лениво оседая на листьях старого тополя. В открытое окно тянуло нагретым металлом, полынью и ещё чем-то — быть может, самим временем, которое здесь, на окраине города, текло медленнее.

В комнате было прохладно. Чай в тонких чашках остывал незаметно. Двое сидели у окна и смотрели, как вдалеке, за полосой выгоревшей травы, дремлет стартовый комплекс.

— Ты видел вчерашний отчёт? — спросил первый, не поворачивая головы. — Снова двое подрались у входа в распределитель. Из-за талонов на белковую пасту.

— Видел, — отозвался второй, помешивая чай, хотя мешать было нечего: сахар в этом цикле не использовали. — Талонов было достаточно. Им просто нужно было подраться.

— Зачем?

— Привычка. Древний механизм. Когда-то агрессия помогала делить ресурсы. Теперь ресурсы делят автоматы, а механизм остался. Как аппендикс. Ноет иногда.

Они помолчали. Ветер шевельнул занавеску, и по стене пробежала прозрачная волна света.

— Их всё меньше, — сказал первый. — Вчера по кольцу шёл. Весь нижний сектор почти пуст. Только в центре, у фонтана, несколько... ну, ты понимаешь. Из старых.

— Понимаю, — кивнул второй. — Те, что ещё просыпаются и идут зачем-то на площадь. Стоят. Смотрят. Потом расходятся.

— Одна женщина всё ждала кого-то. Подходила к разным людям, спрашивала: «Вы не видели моего сына? Он обещал приехать». Потом села на бордюр и замолчала. Я подошёл. Говорю: «Вам помочь?» Она подняла глаза — а там пусто, как в старом колодце. Говорит: «Он на поезде. Задерживается». И смеётся. Тихо так. Страшно.

Второй отпил чай и посмотрел в окно. За полосой пыли, над космодромом, дрожал горячий воздух.

— Они доживают, — сказал он. — Это естественно. Мы не виноваты, что бытие стало другим.

— А они — виноваты? — первый наконец повернулся от окна. Лицо у него было спокойное, без вызова. — Мы ведь когда-то были... ими. Или почти.

— Почти — это не они. Мы прошли через Шлюз. Они остались перед ним.

— Шлюз, — первый усмехнулся. — Красиво звучит. А по сути — просто несколько поколений. Иначе воспитанных. Иначе думающих. Иначе устроенных.

— Вот именно. Иначе. У них внутри — страх. У нас — понимание, что страх можно распознать и отложить. У них — жажда власти. У нас — ответственность как фон, как воздух. У них — «я». У нас — «мы», но без муравейника.

— Ты сейчас говоришь как учебник.

— Потому что я его писал.

Оба засмеялись. Смех был тихий, без превосходства. Так смеются взрослые, вспоминая детские страхи.

— Знаешь, что меня пугает? — сказал первый, снова глядя на космодром. — Не то, что они есть. А то, что они остаются. В их головах всё ещё работает старая программа: накопить, захватить, защитить. Они не могут иначе. Но мир не отвечает им. Он не воюет. Он просто их не замечает. И они гаснут. Медленно. Как лампы, которым перестали подавать ток.

— Это не страшно, — второй поставил чашку на подоконник. — Это называется эволюция. Динозавры не страдали, когда приходили млекопитающие. Они просто не понимали, что уже кончилось их время.

— Динозавры не могли себя осознать. А эти — могут. Иногда. В редкие минуты. И тогда им хуже всего.

Он замолчал. Ветер донёс с улицы обрывок старой песни — кто-то включил приёмник, но не удержал волну. Мелодия рассыпалась, как сухая глина.

— Ты когда-нибудь думал, что станется с их вещами? — спросил второй. — С их домами, машинами, картинами? Всем этим накопленным хламом?

— Думал. Музеи сделаем. Или переработаем. Но не это важно.

— А что важно?

— Важно, чтобы они не ушли в пустоту. Чтобы кто-то записал, как они любили, боялись, надеялись. Чтобы остался не только их шум, но и их голос.

— Ты опять про архивы?

— И про архивы. И про тех стариков, что сидят у фонтана. Их память — это последнее, что связывает нас с до-Шлюзом. Если мы её не сохраним, мы станем сиротами.

Второй долго молчал. За окном, над стартовым столом, вспыхнул огонёк — шла предполётная проверка. Скоро корабль уйдёт к орбитальной станции, а оттуда — к внешним мирам. Пыль осядет. Тополь стряхнёт с листьев золото.

— Может быть, — сказал второй медленно, — они не вымерли. Может быть, они просто заснули. И когда-нибудь проснутся — и снова захотят воевать, делить, кричать. Ты готов к этому?

— Нет, — ответил первый. — Но если это случится, мы хотя бы будем знать, с чего всё началось. У нас будет архив.

— И что мы с ним сделаем?

— Покажем. Тем, кто проснётся. Может быть, впервые в истории они увидят себя со стороны. И, может быть, впервые им станет стыдно.

Они допили чай. За окном, гудя, как огромный шмель, поднялся в небо корабль. Пыль, потревоженная стартом, взметнулась и осела на листьях тополя. Лето стояло в самом разгаре. Внизу, в старом городе, у фонтана, одинокая женщина всё ещё ждала сына.

А двое у окна смотрели в небо и думали о том, что даже пыль когда-нибудь узнает, зачем она летит.