Иллюзии это пандемия нашего времени

                Немало есть и таких людей, которые…
                не хотят «дышать», пока им не докажут
                существование воздуха; - отрекутся от света,
                пока не поймут его природы; - не желают музыки,
                пока им не выдумают теорию музыкального бытия.
                Иван Ильин

                Вопрос не в том, существует ли жизнь после смерти.
                Настоящий вопрос в том, живы ли вы до своей смерти.
                Ошо


Во сне привиделось любопытное. И любопытно, что запомнилось. Запомнилось чётко.
 
Когда я — с улыбкой, как ни в чём не бывало — пересказывал Беле все детали и подробности моего сновидения, она смотрела на меня испуганно: я представил, какой сумбур внесло услышанное в её мысли.


Началось всё с туннеля, чудовищно-длинного и серого, которому не видно было конца.
 
По обе его стороны — двери, двери, двери, проёмы, проёмы, проёмы с замысловатыми арками. Их несчётное количество. Оттуда входят-выходят люди, множество людей. Они снуют, как заведённые механические игрушки, туда-сюда. А кто-то из них вливается в главный людской поток, который движется — строго посередине туннеля — размеренно и монотонно, с одинаковой скоростью: вперёд, только вперёд. Но куда? Куда устремляются все они?

В этом потоке, стиснутый со всех сторон человеческими телами, нахожусь и Я.
 
И выбраться из этого потока невозможно.

Наконец туннель заканчивается. И заканчивается он неожиданно: до этого момента мы брели в полумраке, а теперь — шок! — ослепительный свет.
 
Нет, это был не солнечный свет. Мы по-прежнему где-то глубоко-глубоко под землёй, только теперь мы вышли в громадный, невероятных размеров грот, своды которого уносятся далеко вверх. И оттуда, сверху, идёт этот ослепительно-яркий свет. Свет от очень мощных, непонятных, неземных конструкций прожекторов.
 
Теперь я обнаруживаю, что в этот грот попадают и более мелкие людские потоки из других, небольших туннельчиков, расположенных и слева, и справа от того большого магистрального туннеля, в котором по непонятным причинам оказался и Я.

Движение в гроте спонтанное. Люди копошатся, как муравьи. Но это не конец пути.
 
Я вижу, что из грота есть выход. И он только один. Это ещё более широкий туннель, уходящий в неизвестность, куда тянутся, словно загипнотизированные, все люди, кто попал сюда.

Что было дальше?

Меня выносит в самый центр грота, где я вижу нескольких человек, которые не движутся, как все, а стоят. Я знаю, что никому нельзя останавливаться здесь, всем надо двигаться. Пусть двигаться медленно, но непременно идти дальше к неизвестной всем цели. А эти люди стоят.

Они стоят, словно не видят проплывающих мимо них других людей и вообще ничего не видят вокруг. Они о чём-то говорят. Улыбаются. Смеются. В руках у них — высокие стаканы. Они пьют неизвестный мне напиток.

Кто они? — думаю Я.
 
И вдруг ощущаю на себе пронзительный взгляд одного из этой группы. Он услышал вопрос, размышляю я, не произнесённый мной вслух?
 
Я пытаюсь выбраться из потока, но у меня не получается это сделать. Я пытаюсь опять и опять, но всё тщетно. Результата нет, поскольку это противоречит законам этого туннеля, который находится в вечном движении. Я знаю эти законы. Почему знаю и когда о них узнал? — стараюсь понять Я, но с нулевым результатом.

Вскоре какая-то сила выталкивает меня из муравейника человеческих тел.
 
Я подхожу к человеку, который смотрел на меня и которого Я вижу впервые.
 
Мы стоим друг против друга. Может, нам следует познакомиться? Мы знакомимся и не удивляемся, что наши имена одинаковы.

Что было дальше?

В следующее мгновение меня вновь засасывает в себя людской поток и тащит дальше, к выходу из грота. Я сопротивляюсь, но не могу противостоять этому. И начинаю идти вместе со всеми, чувствуя нарастающее беспокойство: мне надо назад! надо обязательно вернуться назад!
 
Я знаю, что у меня есть шанс вырваться из толпы. У меня есть последний шанс разрушить неведомую силу движения в никуда. И Я освобождаюсь.

Я бегу назад. Я бегу и никак не могу найти ту группу людей (среди которых был Он), стоявших независимым островком среди всеобщего оголтелого движения вперёд, только вперёд. Их нигде нет. Я не вижу их.
 
Я пробираюсь, несмотря на сопротивление потока, вправо, потом — влево.
 
Наконец Я нахожу то место, где стояла эта группа, потому что смотрю вверх: да, это тот самый центр грота.
 
Опускаю глаза вниз и вижу — передо мной лежат трупы: один ряд, второй, третий…
Между рядами можно ходить, будто кто-то предусмотрительно оставил коридоры между безжизненных тел.

Все лица прикрыты фотографиями этих же людей.
 
Я ищу Его. Я нахожу Его тело.
 
На Его лице лежит моя фотография…


Я рассмеялся, точнее — я старался рассмеяться, и хотел это сделать непринуждённо, чтобы снять ту напряжённую паузу, которая угрожающе затягивалась после моего рассказа.
 
— Тебя это так развеселило? — спросила Бела.


Вспомнил, насилу вспомнил последний, недостающий штрих моего сна, не очень обрадовавшего жену. Его я как раз и упустил, рассказывая жене событийную канву увиденного во сне.
 
Эта «пустяковая» подробность, блуждая в потёмках подсознания, и не давала покоя: что-то я недосказал, что-то улетучилось, что-то очень важное осталось между слов.
 
Я упустил музыку: там, под каменными сводами подземного грота, во время всего этого движения в Никуда, звучал Бах. Звучал орган: величественно и мощно!

Туннели, людские потоки ещё раз мысленно пронеслись в воображении.
 
Теперь всё встало на свои места: и не отличить было живых от мёртвых и мёртвых — от живых.


Когда я разобрался с Бахом, понял, что не надо было спешить с откровениями: кто тянул меня за язык? Хотел развлечь жену? Развлёк.

Не без скандала («что: чуть отлегло — сразу за сигарету?») вышли на крылечко дома Нины Николаевны, на воздух, на волю.
 
За вечер снега навалило по колено. Кругом белым-бело. Небо в звёздах.
Жена внешне выглядела усталой. А я?..
 
Мне было легко, свободно. И настроение какое-то космическое. Как будто всё, что случилось сегодня, случилось не со мной, а с другим человеком. Не нашего прихода? Не из нашего круга?
 
Просто уму непостижимо: шикарное послесловие к двадцать седьмому декабря 1997 года, а также ко всему — без купюр, в целом — прошлому, которое предшествовало этому дню.


На месте органиста, исполняющего Баха, — так представилось мне — должен был сидеть Герман Гессе. Где-то ближе к концовке музыки он говорит: «Не существует реальности иной, чем та, которая в нас самих».


Бела вопросительно смотрела на меня. В её взгляде — прежняя настороженность.
Она ничего не ответила. Вероятно, настолько «чудесным» для неё оказалось моё очередное сообщение про «другого человека» и про «космическое настроение», что и сказать было нечего.

Пока я выкуривал сигарету, мы так и простояли молчком, не проронив больше ни слова, ни полслова.


Туннели, людские потоки ещё раз мысленно пронеслись в воображении.
Под каменными сводами подземного грота, во время всего этого движения в Никуда, звучал Бах!


Когда мы вернулись в дом, жена сказала:
 
— Ещё Гёте писал, что «жизнь — это сон…» Всё, страстей на сегодня предостаточно: и про иллюзии, и про реальность.

Я ответил:

— Иллюзии — это пандемия нашего времени. Реальность — она другая.

— Да, она другая, — сказала Бела…»

   --------------------

Р.S. Это не рассказ. Это очередной фрагмент из романа «Бела + Макс». Бумажная его версия в Озоне, Вайлдберрис и т.д.