Моя сестра

                Моя сестра


Часто, оглядываясь назад, ты не понимаешь, как мог быть так глуп и наивен.

Именно это и произошло у меня с моей сестрой. Между нами без каких-то двух месяцев два года разницы: она родилась 14 июня, а я — 11 августа, двумя годами раньше. И сколько я себя помню, наша совместная детская жизнь была сплошной несправедливостью.

Я помню события того времени: мне как раз было около пяти лет, и моя сестрёнка начала капризничать. Видите ли, у неё начала болеть коленка! Мне кажется, я и сейчас помню, как она стоит на стуле, а родители внимательно осматривают её колено. Конечно, она симулировала — это было очевидно. Все-все внимание уделяли только ей. И скажу вам сразу: это было только начало.

Бедная моя мама забегалась от поликлиники к поликлинике, от врача к врачу — никто ничего не находил. Для меня дело было очевидным: симулянтка! Ей предлагали всё, даже не перечислить: шоколад, мороженое, пирожные... А мне: «Ты сделал уроки? Пойди почитай! Скоро ты пойдёшь на музыку, так что читай, пока свободен!». И это называлось родительской справедливостью!

Но вот однажды по совету одного из врачей мама повела сестрёнку к какому-то профессору, светилу. Конечно, кто-то кого-то знал, кто-то кому-то сказал — и их приняли в каком-то институте. И вот этот профессор сказал, что если болит коленка, надо проверить выше — сочленение ноги с тазом, что-то в этом роде. И при проверке этого места они нашли какой-то ужас. Как я понял своим детским умом (и это осталось на всю жизнь), у неё началось «гниение кости ноги». Мне сейчас кажется, я был ужасно зол на неё: и как она умудрилась это сделать?!

Мама была постоянно в слезах. Мой папа, у которого «добрая улыбка» была первой заповедью, больше не улыбался. «И всё это она сделала из-за шоколада!» — думал я, со злостью рассуждая и осуждая сестрёнку.

В Советском Союзе был, как я понял, единственный детский центр, где лечили подобные аномалии. Находился он в Евпатории, в Крыму. Как туда попала сестрёнка, я уже не помню — или мне просто не сказали. Но я как сейчас помню наш первый визит в больницу, где она лежала.

Во-первых, это было моё первое путешествие на самолёте. Ну за это я, конечно, был благодарен сестрёнке. Мне кажется, я думал, что хоть здесь она сделала хоть что-то хорошее. И вот — аэропорт. Полёт... Невероятно! Родители разрешили мне смотреть в иллюминатор. Сейчас, пытаясь вспомнить, как они себя вели, я никак не могу восстановить их лица. Помню только какую-то тревогу, улыбки в мой адрес... Наверное, просто ради меня. Представляю сегодня, как они волновались!

Мы прилетели в Крым, в Симферополь. Не помню, как мы добрались до Евпатории. Знаю, что там ходили и автобусы, и даже троллейбус. Я был удивлён: в Тбилиси троллейбус ходил только по городу, а здесь, в Крыму — и между городами!

И вот мы приезжаем в больницу. Не помню, как выглядела сама больница, но как сейчас помню палату сестры. Большое, достаточно длинное одноэтажное здание в виде прямоугольника, и в нём — одна палата.

Когда мы после тамбура оказались около широкой двери палаты, какая-то женщина-врач, вся в белом, с белым чепчиком, показывала куда-то в глубину: там должна была быть моя сестра. Длинная палата была вся заставлена кроватями. Во всю длину длинных боковых стен были сплошные окна — будто одно непрерывное окно, и так с обеих сторон. Во всю длину с обеих сторон стояли кровати. Как мне кажется, головой к центру, где находился довольно широкий проход, и так, чтобы лежачий мог смотреть в окно.

Стоило нам появиться у входа (дальше проходить было запрещено), как началось что-то невообразимое. Все кровати были заняты детьми. И все хором при виде НАС закричали: «МАМА! ПАПА!». Гвалт стоял невероятный. Женщина в белом куда-то показывала рукой, но я не видел. Зато я видел другое: все дети, лежащие на кроватях ближе к входу, как один были подстрижены налысо. Все на одно лицо, вся палата — «двойняшки».

Я ещё не успел очнуться от первого шока — крика всей палаты: «Мама, папа!» (а я был категорически против, ведь это были МОИ мама и папа!), как очередной шок не заставил себя ждать. И тут я точно был зол на всю палату и, конечно, на сестру — ведь это она была причиной всех наших перипетий!

Мама рыдала так, как я, кажется, никогда не видел. У папы молча текли из глаз слёзы, и я видел, как подрагивала его грудь от сдерживаемого рыдания. Такого зрелища я ещё не видел. Разумеется, я зарыдал вместе с мамой и папой.

Разумеется, мы плакали не по одной причине. Почему плакали мои родители, я понял много-много лет спустя. Но лично я плакал от обиды. Все эти подстриженные на одно лицо «двойняшки» кричат тебе «мама-папа»... Пойди прокорми их всех! Да и с какой стати?! Мы привезли с собой в коробках горы фруктов и угощений — всё это было отдано врачам, которые делили угощения между всеми детьми.

Не помню, как мы оттуда ушли, но эту сцену я запомнил на всю жизнь.

После этой поездки я не помню, как мы вернулись домой, в Тбилиси, но каждые каникулы мы ездили в Крым к сестрёнке. Дорога была неблизкая. Я помню, как-то мама с папой говорили о деньгах, забыв, что я рядом. Кажется, отец говорил, что сможет работать на пару часов больше, чтобы заработать на дорогу. Мама обнимала его, целовала и произносила только: «Каро... Каро...». Бабушка тоже помогала как могла.

Эти поездки превратились в рутину. Я был рад: для меня это были почти «кругосветные путешествия». Бедные мои родители — они оплачивали их своим потом и кровью. Но понял я это, конечно, много-много позже.

Ну вот, после двух или двух с половиной лет в Евпатории сестрёнка вернулась домой. Мне кажется, у нас где-то есть фотография, где она острижена — уже не налысо, волосы чуть подросли, где-то на сантиметр. Все соседи высыпали смотреть на мою сестру.

Так началась вторая часть истории под названием «Продолжение пущей несправедливости». Стоит ли говорить, что моя сестрёнка превратилась в Царицу? Никто ни в чём ей не отказывал. Если она выходила во двор, все соседи были начеку, а всем дворовым детям было строго-настрого велено быть осторожными. Кто-то из взрослых всегда поглядывал, чтобы её случайно не толкнули, не ударили мячом, не дай бог что-то не забрали или не отобрали.

Дома — и того хуже. Я отошёл, как мне казалось, не на второй план, а на двадцать второй! И на моей памяти с тех пор и до самого моего отъезда на учёбу это продолжалось по каждому поводу.

Когда она пошла в школу и дома продолжала играть в куклы, не особенно увлекаясь чтением, мама с папой говорили: «Это ничего...».

Когда, как было принято в нашей семье, мы все занимались музыкой... Я говорю «в нашей семье» — это именно наша семья и семья папиной сестры, мы жили в одном дворе, во дворе моих дедушек, отобранном и поделённом после революции. Так вот, через некоторое время сестрёнка начала капризничать — не хотела заниматься на пианино. После некоторых уговоров, посовещавшись, родители решили, что сестрёнке можно не продолжать занятия музыкой. Нонсенс! Они пошли против семейного закона, о котором сами мне твердили! Но это был, разумеется, тот случай, когда исключение подтверждает правило.

И так было во всём. На её оценки мало кто обращал внимание, но за её здоровьем следили ВСЕ.

Надеюсь, вам всем понятно, какое чувство несправедливости и праведного гнева бурлило в моей груди. И ладно чужие люди, но мои любимые родители — мои мама и папа!

И так было долго, долго, очень долго для моего детского умишка... Пока наконец, повзрослев, я не понял, какое богатство оставили мне мои родители.

Мы часто говорим и благодарим с сестренкой наших родителей за наши отношения друг с другом. Пусть они послужат примером нашим детям — хотя, как мне кажется, они идут в своих отношениях по нашим стопам. Спасибо судьбе и в особенности нашим родителям!