Не имей 100 рублей

16+

Внимание! Текст может содержать сцены курения, упоминания чрезмерного употребления спиртных напитков, сомнительные научные открытия, исторические неточности и другие проявления авторской фантазии.
Рекомендуется для лиц старше 16 лет. Желательно — значительно старше 61 года

***

(черновик исправляется, материал добавляется)


Пусть кружит воронья злое воинство
И хоть в жизни просвета по-прежнему нет
Знаю я — это тоже достоинство
Если можешь себя проводить в туалет

ПРЕДИСЛОВИЕ

В определённом возрасте жизнь начинает подбрасывать сюрпризы, которые совсем не предусмотрены прежними планами. Я искал подработку и неожиданно оказался сиделкой.

Первый клиент — Алексей Семенович, бывший тракторист, пенсионер-инвалид после тяжёлой болезни. Ему трудно встать с кровати, пересесть в инвалидное кресло и даже самостоятельно сходить в туалет. Так начался мой первый день в реабилитационном центре.

Здесь я встретил людей, чьи судьбы за несколько недель успели вместить больше, чем у некоторых помещается за целую жизнь: тяжёлые травмы, инсульты, несчастные случаи, одиночество, любовь, надежду, отчаяние и удивительное желание жить дальше.

Это не история о героическом преодолении и не медицинское пособие. Это дневник наблюдений человека, который пришёл заработать немного денег, а оказался внутри совершенно незнакомого ему мира — среди больных, врачей, родственников и таких же, как он сам, обычных людей.

Иногда здесь смешно. Иногда страшно. Иногда неловко. А иногда достаточно услышать: — А носки? И вдруг становится понятно, что человек остаётся человеком даже тогда, когда собственное тело перестаёт ему подчиняться.

ГЛАВА 1. НЕ ИМЕЙ 100 РУБЛЕЙ

Судьба — дама с юмором, и недавно она погнала меня на подработку. Исчерпав все возможности официального трудоустройства в моем возрасте через профильные сайты, я побрел на Авито.

По наводке знакомой: ее родственница в Томске как-то обыскалась сиделку для пожилой матери. Оказалось, найти хорошего человека в этой сфере — колоссальная проблема. А уж сиделку для мужчины — и вовсе квест повышенной сложности по вполне понятным причинам. Плюс ко всему, для лежачих больных от тебя требуется выдающаяся спортивная форма, иначе на гигиенические процедуры и банальное сопровождение просто не хватит сил.

Но самое удивительное началось потом. Отклики и звонки пошли сразу! Я, мягко говоря, изумился: ни на одну из моих прошлых профессиональных ипостасей, густо подкрепленных дипломами, никогда не было такого бешеного запроса.

Правда, звонки оказались однотипными: «Сколько стоит?». В основном заказчики переходили из своих же объявлений. Чтобы вы понимали, их требования — это окололитературный пересказ старой басни «Как поп работницу нанимал». Делать нужно практически всё: сидеть, стоять, готовить, мыть, стирать, сушить, гладить, покупать, надевать и менять. И всё это — в режиме нон-стоп. Более того, когда речь заходила о требованиях к личности сиделки, они кому-то могли напомнить отбор в кандидаты членов Политбюро ЦК КПСС. То есть само по себе выдающееся трудолюбие не являлось основанием для получения этой тяжелой работы.

А вот по вопросу оплаты труда предложения были значительно менее интересны: 100 рублей в час, и может быть, иногда, чуть больше. Были и такие «выгодные» варианты: прийти на час утром, в обед и вечером. Только нужно было всю изложенную программу заданий успеть исполнить за отведенное время. И за те самые 100 рублей.

Мне, человеку с большим жизненным опытом, стало искренне интересно, что это за люди. И я пошел изучать их профили.

***

Вот фото на аватаре. Женщина лет сорока–пятидесяти в шляпке и легком платье взмывает голыми ногами вверх на качелях. Пишет мне: «Мама в тяжелом положении. Нужна сиделка срочно. Вчера. Но не дороже 100 рублей в час. Круглосуточно. Что делать? Ну как что? Всё! Ну как обычно — вы что, не понимаете, что ли?» — искренне недоумевает дама.

А вот брутальный мужчина. На фото — обнаженный торс на фоне моря и песков, очки, коктейль в руке и водонепроницаемые часы. Статус профиля гласит: «Ничего не бойся!». Это понятно. Но что делать с отцом, который лежит после инсульта и ходит под себя? Бесстрашный сын платить больше не готов.

Переписка обычно заканчивалась после вопроса на вопрос «сколько это будет стоить»:

— Что конкретно вы имеете в виду под словом «это»?

Тогда я решил помочь заказчикам самим разобраться в своих требованиях.

Составил анкету и план ухода. Предложил сначала подробно перечислить все процедуры и обязанности, а затем самим определить цену.

После этого общение стало ещё короче. Вероятно, человек, составив список собственных пожеланий, впервые видел весь объём работы целиком.

Мой план сработал как холодный душ. Вникнув в детали грандиозного замысла, воплощенного пока лишь на бумаге, авторы, видимо, понимали, что заставить сиделку объять необъятное за бесценок будет сложно. Эта работа над планом ухода многих отрезвила, и заказчики массово исчезали в тишине.

Но на рынке этих услуг очень много желающих работать и за небольшие деньги. Нельзя исключить, что ответом на произвол заказчика станет имитация работы. Это очень опасная ситуация, особенно, когда больной находится в совершенно беспомощном состоянии.

Неудивительно, что вскоре я начал замечать в их объявлениях новую показательную фразу: «Можно без гражданства и опыта». Что поделать —  перед людьми иногда встаёт непростой экзистенциальный выбор: что для них важнее — деньги или родной человек?

Весь этот опыт заставил меня совсем по-другому взглянуть на заманчивые объявления, которые в избытке висят у нас на каждом столбе: «Уютный пансионат с круглосуточным проживанием – позаботьтесь о ваших близких! Всего за 500 рублей в день». Теперь-то понятно, какой «уход» и какую «заботу» покупают за эти деньги.

***

И вот он — мой первый клиент. Алексей Семенович.

Перенес операции —  на ноге, на спине, на шее. Пенсионер— инвалид. Рабочей специальности. Впрочем, по виду его можно принять за работника среднего звена. Аккуратный, ухоженный, очень прилично одетый, в дорогих очках — сразу видно достойное материальное положение. Хотя в прошлом он — тракторист.

Профессиональное заболевание — вибрационная болезнь. Всю жизнь работал на импортных, «абсолютно безвредных для человека механизмах» — американской карьерной технике. К шестидесяти годам здоровья не осталось совсем. Зато денег заработал много. Говорит, трактористам на карьерах предлагают сотни тысяч рублей.

После операции Алексей Семенович встал на ноги уже на третий день: мастерство нейрохирургов и воля к жизни. Однако уже вечером того же дня — краткий визит на тот свет.

По возвращению —  полный паралич. Оказалось, оторвался тромб. Легочная тромбоэмболия. Пневмония и... Но выжил.

Соседи по палате спрашивают:

— Ну как там? Видел кого?

— Ничего там нет. Абсолютно темно.

Отец двух детей. Разведен. Из близких — только сестра, которая чуть помладше. Проблемой ухода за довольно плотным и малоподвижным отцом занялась его дочь. Живет она где-то далеко, но взяла на себя главную роль и вопросы координации общих усилий.

Есть еще сын — двадцать три года. На фото профиля в ватсапе —  улыбающийся паренек на фоне своего места работы. Уже в белой каске —  на ней название очень крупного угольного разреза: трудовая династия, только сын сразу взял старт с начальников.

Но пока набирается организационного опыта. В первый — неудачный — мой визит в больницу, нас не впустила охрана: не заказали пропуски и не согласовали с врачом мое появление в палате. Досадно. А ведь я об этом напомнил заказчикам заблаговременно. Выяснилось, что случились дела деликатные и неотложные: у сына клиента на носу свадьба. Кто ж из нас не бывал женихом? Ну так вы и поймёте: голова кругом  — молодой человек упустил этот важный момент.

Всё как-то разом легло на его мужские плечи, поэтому в заботы об отце он вникает по мере возможности. Папа предоставил сыну свою новую машину, но даже с ней парнишка едва успевает разбирать лавину житейских проблем.

Однако отец — это святое. Когда искали сиделку, сын пытался ухаживать. Даже носил однажды на себе родителя до уборной и обратно. И вроде бы после этого выразил горячую солидарность со старшей сестрой: нужно нанимать человека.

И вот предварительный этап согласования и подготовки позади. Сегодня первый день. Больница. Все волнуются.

Я стараюсь вести себя спокойно и уверенно. Нужно переодеться для работы. Как и договаривались, родственники подготовили средства ухода и спецодежду большого размера. Но без накладок не обошлось: перчатки в пачке оказались самыми маленькими — они просто рвутся при первой же попытке натянуть их на руку. Ладно, не беда, куплю другие. Беру медицинский халат — на моей груди жалобно скрипит нетканое полотно. Я далеко не богатырь, но запахнуть это чудо швейной промышленности так и не смог.

— Да зачем вы мучаетесь? — обратился ко мне кто-то из медицинского персонала больницы. — Вам же жарко в нем будет!

Что ж, это хорошая новость. Я с облегчением разоблачаюсь обратно в свое гражданское платье. Условности и казенные халаты остаются в стороне. Начинается работа.

ГЛАВА 2. А НОСКИ?

10:00. Я вижу растерянные глаза клиента, когда уходит его родственница. Только что с явным облегчением сдала мне вахту медицинская сестра — женщина настолько крупная и мощная, что в ее руках мой подопечный казался плюшевой игрушкой. Она привычными, отработанными движениями сменила ему памперс, перестелила пеленки и одела в шорты и майку.

— А носки? — внезапно крикнул ей вслед Алексей Семенович.

Сестра тяжело вздохнула, но вернулась. Она терпеливо натянула на его почти безжизненные ступни цветастые носки и так же молча удалилась.

Пока с ним проводили все эти интимные и малоприятные манипуляции, на лице мужчины не было ни тени смущения или уныния. Лишь иногда, когда тело совсем отказывалось слушаться, он отпускал два — три крепких слова по матушке в адрес своей хвори. В такие моменты сестра выразительно на него смотрела, и тракторист тут же послушно умолкал.

Поначалу мой подопечный всё пытался выспрашивать про стоимость моих услуг и про то, что конкретно в них входит. Я пресек эти разговоры и ответил, чтобы он думал только о выздоровлении.

Впрочем, понятное смущение Алексея Семеновича в палате легко можно принять за обычный каприз. Похоже, ему кажется, что все остальные пациенты смотрят на него как на олигарха, который нанял себе персонального телохранителя.

Доля правды в этом есть: соседи по палате действительно разглядывают нас с любопытством. Стоит нам вдвоем приблизиться к кому-то, как в ту же секунду утихают самые горячие больничные споры.

— Ты это... иди поешь, — негромко говорит он.

— Спасибо! Давайте лучше начнем работу.

Трудно посадить лежачего больного. Еще труднее — пересадить его в инвалидную коляску. Вес, инерция непослушного тела и страх упасть — всё это ложится на твои руки. Медперсонал в больнице делает эти манипуляции только в паре.

— Как себя чувствуете?

— Плохо мне, —  морщась от боли ответил он, заменив первое слово на более выразительное. — Два месяца по больницам. Кишечник перестал работать. Не могу сходить по-большому.

— Опорожнялись давно?

— Давно. Дня три —  четыре.

— Врачу сказали?

— Нет.

— Обязательно скажите сегодня или завтра на обходе.

Ну, поехали. Сначала — в спортзал на реабилитацию.

***

Пересадка на коляску —  первое испытание. Алексей сначала громко кряхтит, а затем ревёт как медведь.

Вдруг из коридора залетает женщина с жетоном кастелянши:

— Зачем вы тянете его за руки?! Он же так кричит!

Конечно, я не брал его за руки —  это бесполезно: они с трудом удерживают смартфон. Мне пришлось его обнять так крепко, как я не обнимал свою первую любовь —  за талию. И только так посадил в коляску. Но я не стал вступать в спор с главным специалистом.

Едем по коридорам и переходам, лифтам и пандусам. Я осматриваюсь. Пациенты уже поели, и закрутился строгий больничный конвейер. Сначала поехали на медицинскую гимнастику, далее по плану — занятия на мелкую моторику, следом — компьютерные тренажеры.

Весь день в этих коридорах мне попадается одна и та же молодая женщина — невысокая брюнетка с удивительно умными, внимательными глазами. Мы уже не раз сталкиваемся с ней взглядами, и она каждый раз смущенно опускает голову. Кажется, какая-то очень большая начальница  —  хирурги ее слушают с большим вниманием.

Я заметил, что женский персонал Центра часто приветливо улыбается. Несмотря на всю тяжесть обстановки. И пациентам это нравится.

Приятное впечатление оставляет сам интерьер — видно, что в здании, которому скоро стукнет полвека, недавно провели хороший ремонт.

Есть, конечно, моменты, которые нуждаются в доработке. Например, замена санфаянса в уборных на менее опасный материал —  металл или пластик. Ведь пациенты —  маломобильные люди. При неловком падении они не должны иметь ни малейшего шанса получить увечья от осколков.

Пересечение входных групп —  свободное движение на коляске представляется делом сложным. Конечно, тут всегда придут на помощь товарищи. Пандусы без подъемников. Но это всё, в сущности, мелочи. Главное здесь — уникальные специалисты и их современные методики.

ГЛАВА 3. ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Об истории центра и его достижениях говорится на множестве стендов, размещенных на стенах учреждения. Там подробная информация на разных языках.

А вот и живая история. По коридору катит примечательная парочка. Очень миловидная женщина сопровождает юношу. У парня тяжёлая травма головы. Однако он удивительно бодр и ловко управляет коляской всего одной рукой. И по тому, как они переглядываются, понятно: у ребят взаимная симпатия. Жизнь продолжается и здесь.

Мой спутник шепчет: смотри, ветераны боевых действий. Я вижу двух мужчин с тяжелыми ранениями ног. О них здесь говорят уважительно, но как-то приглушенно.

В спортзале Алексея Семеновича быстро взяли в оборот. Здесь никто не сюсюкает — его заставили самого принять самое активное участие во всех процедурах. Первым на очереди стал тренажер вертикального положения. Для полноты картины не хватало только пронзительного саундтрека из «Титаника»: мой тракторист стоял в этих растяжках и креплениях в точности как героиня Кейт Уинслет на носу обреченного корабля. Заправляла его в эти путы местный реабилитолог — симпатичная восточная девушка, настолько крепкая и энергичная, что ей поневоле уступишь дорогу в коридоре.

Как и прочие обитатели центра, девушки— медики смотрели на нас с легким удивлением. Пожалуй, да —  странная мы парочка.

Пока шла тренировка, я принялся рассматривать местный медицинский инвентарь. Новые инвалидные коляски — это какое-то чудо дизайна, словно прилетевшее из будущего. Множество элементов, совершенно изумительных по своим формам и изгибам. И столь же... странных и ненадежных. Ребята, собирающие в коридоре коляску, обреченно смотрят на шестигранник —  резьба на мягком металле коляски сорвана. Китай? Больше того, оказалось, что вычурные детали коляски в процессе транспортировки то и дело ранят пациентам ноги. Рядом с этим высокотехнологичным недоразумение вижу старую американскую коляску: в ней всего с полдюжины деталей, она проста и надёжна, а вместе модной ткани —  удобный и стойкий дерматин. Заглянул в смартфон: она стоит как пара недорогой обуви. Правда, только в бу— состоянии.

Не в силах помочь молодым конструкторам, я продолжил прогулку по коридору. В углу стояла техника для подвешивания рук и ног больных— спинальников. Еще какие-то медицинские приборы и устройства. Еще сохранились надписи и клейма. Советские, немецкие, российские... Я принялся внимательно изучать эти впечатляющие творения инженерной мысли, как в коридоре поверх больничного гула прозвучал строгий громкий крик:

— Сережа, что ты там трешься?

С удивлением оборачиваюсь и смотрю на стоящую в проходе коридора женщину —  кастеляншу. Надо же, это она мне. Значит, признали, приняли за своего. Только имя не моё. Она близоруко прищурилась и, поняв свою ошибку, смущенно ретировалась в свой кабинет.

***

Здесь вообще за пациентами пристальный, непрерывный присмотр. Персонал охотно и тепло вступает в общение с больными. Может показаться, что медикам веселее с теми, кто идет на поправку. Но это не так —  внимания хватает каждому.

Это специализированный центр и заметно, что людей с тяжелыми травмами очень много. Обращает внимание то, что у большинства пациентов нормальное, неподавленное состояние. В глазах нет обреченности. Это результат одного из ключевых аспектов реабилитации — работы медицинских психологов. С каждым посетителем центра работают профессионалы с большой буквы, они ежедневно возвращают людям важные смыслы и желание бороться с недугом.

Вообще, эти три недели в реабилитационном центре для людей с поражением опорно-двигательного аппарата для кого-то становятся первыми в жизни, а кто-то регулярно прибывает сюда —  не чаще раза в полгода, на плановую поправку.

Мы возвращаемся в палату. Нас с улыбкой ждет самый активный пациент третьей палаты —  Денис. Он перенес тяжелую детскую травму — когда-то давно сбила машина. Диагноз поставили позже, время упустили. А теперь центр ему как второй дом.

— А тебе что-нибудь купить? Я завтра мимо магазина поеду.

— Не надо.

— Ясно. Невеста принесёт. — сказал я неосторожно.

В глазах молодого человека на секунду вспыхнула горькая усмешка:

— Да кому я нужен!..

В палате у нас вообще собралась специфическая компания. Кроме Дениса и моего тракториста, здесь лежит молодой молчун примерно лет тридцати. Он круглые сутки лежит в майке и памперсах, которые на его исхудавшем теле торчат нелепо, словно на младенце — из-под них виднеются неестественно длинные, тощие ноги. Он ни с кем не общается, сутками находясь в каком-то своем, совершенно отрешенном состоянии.

Иногда к нему приходит молоденькая девушка— доктор. Тогда она мягко, но настойчиво выпроваживает нас из палаты. Мы седлаем коляски и на выход.

Есть здесь и еще один примечательный мужчина — очень харизматичный, жизнерадостный старик после инсульта. Он передвигается уже настолько быстро, что за ним не всякий молодой поспеет. Дедушка бредит грибами — постоянно допрашивает каждого вновь прибывшего, не начали ли уже продавать на базарах летние опята.

А прямо напротив него — неразговорчивый мужчина, обросший грубой седой щетиной. Крупный, в прошлом, должно быть, очень высокий человек. Он весь день лежит и молча, тяжело смотрит на нас. Лишь изредка глухо просит воды. И когда я подношу ему стакан, я вижу, как его худая рука крупно трясется вместе со стеклом. На одрябшей коже видны расплывшиеся татуировки.

Кроме отрешенного молчуна, все остальные обитатели палаты украдкой следят за нами. Наконец, Денис решается спросить напрямую:

— Вы... родственник его?

— Нет, это сиделка, — гордо и поспешно поправляет его с кровати Алексей Семенович.

— Сиделец, — с улыбкой уточняю я.

Седой великан приокрыл измученные веки.

— Это другое, парень, — сиплым голосом возразил он.

Я кивнул.

Денис чуть нахмурился.

— Вот и всю жизнь лечусь, а что толку? — тихо рассказывает он. — Вот нога стала медленно расти, а теперь короче другой вот на столько... — Денис делает пальцами небольшую щель.

Бодрый старик улыбается в кровати:

— Денис, как самый здоровый, ты завтра можешь отпроситься домой на выходные.

Юноша лишь грустно улыбается и качает головой:

— Да ладно, лучше я здесь пообедаю. Что мне дома-то делать?

ГЛАВА 4. ПОЛЕ БОЯ

13:00. Обед. Насыщенная первая половина дня сменяется затишьем. Раздача лекарств и капельницы.

14:00 – 16:00. Тихий час. Больница погружается в дневной отдых.

16:00. После четырех — снова гимнастика в спортзале. В палатах начинается очередная влажная уборка.

Ближе к 18:00 больничные коридоры стремительно пустеют. Дневной персонал, за исключением дежурных смен, заканчивает свой трудовой день и расходится по домам. С площадки у центрального входа, где на асфальте выведены знаки «Парковка для инвалидов», один за другим разъезжаются автомобили.

Погода стоит прекрасная, по-летнему мягкая. И все пациенты, кто хотя бы немного может передвигаться самостоятельно или с чужой помощью, стремятся выбраться на улицу — насладиться теплым вечером и простым, приятным человеческим общением.

Мы тоже выходим на свежий воздух. На лавочках у входа кипит почти курортное общение. Пациенты расположились группами. Есть чисто женские, несколько мужских —  курильщики. А чуть поодаль расположилась смешанная компания. Там, среди прочих, сидит молодая, очень симпатичная женщина в облегающем спортивном костюме. Со стороны почти незаметно, что она слегка хромает, а ее левая рука почти неподвижна. Лицо у нее немного грустное, задумчивое. Рядом крутится на коляске паренек лет двадцати. Тут же сидят несколько полных женщин, похоже, после инсульта: кто-то опирается на  костыль, кто-то держится за устойчивую металлическую треногу.

Пока я смотрю на больничный двор, вспоминаю, что мой рабочий день уже подошел к концу. Сейчас мой подопечный поужинает, и мы предпримем еще одну попытку свозить его в туалет. И далее —  тщательные гигиенические процедуры.

И я поймал себя на мысли: лишь теперь, на этой подработке, мне до конца стало понятно, что стоит за словами «вынесла с поля боя десять раненых бойцов». Простая, рутинная процедура пересаживания взрослого больного человека с кровати в коляску требует от меня мобилизации не только всех физических сил, но и предварительного, почти инженерного плана для каждого отдельного движения.

***

В опустевший от транспортная медперсонала двор, то и дело подъезжают автомобили. Родственники забирают тех, кому разрешили уехать на выходные.

Остановился длинный седан. От компании курильщиков, прихрамывая, спешит счастливый дедушка. Навстречу ему уже бегут две внучки — лет семи и пятнадцати. Следом за ними идет женщина — дочь, сходство с отцом заметно сразу. И завершает процессию деловито вышагивающий зять.

Вдруг из дверей выкатилась коляска. Мужчина в ней, лет сорока— пятидесяти, выглядел необычно хмурым на фоне всеобщего приподнятого вечернего настроения. Он медленно доехал до края парковки и остановился. Это странное, отрешенное поведение невольно привлекло мое внимание.

Через минуту к парковке бесшумно подкатил дорогой внедорожник. Тонированное стекло плавно опустилось, и в проеме показалась женщина лет сорока пяти. Она была в легком, почти полупрозрачном платье, ухоженные волосы красивыми волнами рассыпались по обнаженным плечам. Женщина смотрела сверху вниз из роскошного салона своего большого джипа и с легкой улыбкой что-то говорила мужчине в коляске.

Тот с прежним выражением лица изредка и односложно отвечал ей, заглядывая снизу вверх и крепко придерживая обеими руками колеса своего кресла.

Наконец, дама вышла из машины, покачиваясь на каблуках. Она протянула ему брикетик мороженого, а второй принялась есть сама. Она мне показалась в этом платье легкой как летний ветерок.

А я с Алексеем Семеновичем устроился на лавочке у входа. Устало греет вечернее солнце, и мы обдумываем планы на следующий день. Завтра предстоит сделать ещё несколько важных, пусть пока ещё нетвёрдых, шагов навстречу исцелению.

ГЛАВА 5. ТРУДНО БЫТЬ АВАТАРОМ 

Я приехал домой после первой своей рабочей недели в новом качестве в приподнятом настроении. Признаюсь, я давно так не ждал выходного. 

Казалось бы, самое время отдохнуть. Ведь завтра предстоит поездка на дачу: мать уже накрыла на стол ужин и терпеливо ожидала моего рассказа о новой работе. Однако, к моему удивлению, стоило мне только присесть у стола, как я почувствовал, что тело наливается свинцовой тяжестью. Отсроченная усталость. Помимо усталости физической, на меня мощно нахлынули воспоминания — впечатления этой пятидневки. 

Мать уловила эти перемены и деликатно удалилась к себе. Я же начал совершенно по-другому воспринимать наше с ней положение, и это неожиданное открытие окончательно лишило меня аппетита. После чая я пошел за стол, чтобы успеть хотя бы что-то из своей свежей практики сиделки переложить на бумагу. 

Наутро я понял, что все мои хронические болячки решили дружно напомнить о себе. Теперь я уже едва-едва волочил ноги и лишь на даче как-то расходился. Думаю, этому возвращению к активной деятельности я обязан лопате и обещанию матери подготовить несколько грядок под осенние посадки. 

Вечером, после дачного отдыха, мы немного поговорили о том, как прошла моя трудовая вахта. Я не стал лукавить и признался, что даже рад тому, что контракт с клиентом завершился в пятницу. 

Несмотря на долгие уговоры родственников и предложение более высокой оплаты, я вежливо отказался от продления договора. 

Дело в том, что клиент очень соскучился по движению и стал пользоваться любой возможностью, чтобы проявить активность. Не считаясь ни с моими далеко не безграничными физическими кондициями, ни с целесообразностью самих этих манипуляций. И ведь его можно понять: он столько лежал без движения, что впал в совершенную эйфорию. 

Это трудно осознать нам, людям, которые даже не замечают, как свободно мы двигаемся. Мы не замечаем, что это естественно для нас, как дыхание. Мы не понимаем, какое это счастье, пока сами не сталкиваемся с подобными ограничениями. 

И клиент, дорвавшись до этой возможности, стал подобен человеку, который захлёбывается и тонет. С той лишь разницей, что сил вцепиться в соломинку у него нет совсем, он может лишь просить и даже требовать: «подними», «посади», «подтяни». То есть я стал для него одновременно и аватаром — его новыми, чужими ногами, и авиатором, вынужденным управлять этим рискованным, неуправляемым полетом. 

Меня серьезно беспокоила возможность случайного падения моего клиента во время пересадок — родственники, как и обещали, так и не принесли специальное удерживающее устройство. Кроме того, Алексей Семенович капризничал и наотрез отказывался носить бандаж, что также вызывало мою озабоченность — ведь именно на шее ему были проведены сложные хирургические процедуры. В случае внезапного ухудшения его самочувствия я не мог полностью исключить обвинений в причинении ему вреда. Наше законодательство и людская психология в этом отношении очень суровы к наемному персоналу. 

Я искренне поблагодарил заказчиков за сотрудничество, передал им подробный письменный отчет и напоследок все же посоветовал обязательно приобрести удерживающее устройство. А на тот гонорар, который мне был предложен за продление, они вполне могли бы нанять двух человек. Людей, которые способны были бы без риска для здоровья клиента помочь ему снова почувствовать себя активным.

ГЛАВА 6. ТРЕТЬЯ КОМНАТА 

Несмотря на то, что контракт я продлевать на прежних условиях отказался, заказчик написал хороший, теплый отзыв и рекомендацию. 

В воскресенье, после спасительной дачной терапии с лопатой, я почувствовал себя готовым к следующему этапу работы. Осмотрел новые заказы. Как я уже говорил, на рынке их достаточно много. Однако после короткой переписки и телефонных звонков абсолютное большинство потенциальных работодателей мгновенно теряли интерес к моим услугам. 

Как правило, их не устраивал мой «серьезный» подход. Предложение ознакомиться с памяткой сиделки, заполнить анкету заказчика и составить четкий план-заявку по уходу у многих вызывало лишь насмешливые комментарии. Большинство интересовала только цена, причем за работу, которую они сами не могли внятно сформулировать. Как вы понимаете, я тоже не мог ответить на абстрактное предложение: сколько будет стоить то, не знаю что. 

Но были и другие, куда более печальные обстоятельства. Вот одна из заказчиц, которая все-таки решилась составить заявку, прислала мне короткое сообщение и грустный смайлик: «Уже всё!». Я не стал уточнять, что именно «всё» — и так понятно. Отметил лишь про себя, как глубоко и прочно вошла в наш обиход эта странная манера иллюстрировать текстовые сообщения нелепыми картинками. Люди лепят их теперь повсюду. Даже на самые глубокие личные трагедии. 

В понедельник мне выпало еще одно необычное знакомство. Когда я приехал по адресу к новому заказчику, меня встретил сын потенциальной клиентки. Оказалось, бабушку экстренно госпитализировали сегодня ночью. Тем не менее мне предложили сделку: за те же деньги помочь в подготовке квартиры к ремонту. Сыну врачи прямо сказали, что его мать находится в тяжелом положении, и ранее чем через две-три недели ждать ее домой не стоит. 

Мы стояли посреди просторной трехкомнатной хрущевки. Две смежные комнаты располагались привычным «вагончиком», а к одной из них примыкала третья комнатушка. Совсем крохотная, метражом не более восьми-десяти квадратов. Мужчина рассказал, что сам давно живет на Юге. Мать наотрез отказывалась переезжать к нему все эти годы. Теперь, видимо, выбирать не придется — придется увозить ее к себе. А эту квартиру — спешно приводить в порядок и выставлять на продажу. 

Пока он разбирал шкафы в больших комнатах, раскладывая вещи для упаковки и отправки контейнером, мне было поручено заняться той самой маленькой третьей комнатой. Ключ от нее висел на отдельном кольце общей квартирной связки. Мне даже стало любопытно, какое такое сокровище там скрывается. 

Едва мужчина провернул ключ и распахнул дверь, мы оба замерли в глубоком изумлении. 

Комната до самого потолка была плотно забита одеждой, обувью, сумками и огромными рулонами ткани. Обувь была самой разной: всех размеров, для всех полов и возрастов. Детские сандалии, женские туфли, мужские сапоги и ботинки. Тут же рядами громоздились калоши, валенки, меховые унты. Я разглядел даже несколько пар новеньких коньков, а чуть поодаль — знаменитые советские войлочные боты «прощай, молодость». И всё это — абсолютно новое, ни разу не ношенное. 

За этим суконно-кожаным завалом обнаружились бытовые приборы в заводских коробках, стопки книг, журналы, альбомы и виниловые пластинки. 

Дальше у стены высились мешки. Я старался держать лицо и не комментировать происходящее, словно сталкиваюсь с подобными вещами ежедневно. Мужчина был сосредоточен и заметно расстроен. Возможно, этот внезапно вскрывшийся пласт прошлого напомнил ему далекие годы, когда он жил здесь совсем маленьким. Он молча принялся выносить вещи в зал, который от этого завала постепенно начал казаться все меньше и меньше. Мешки оказались жутко тяжелыми, и я помогал ему вытаскивать их в коридор. Как потом выяснилось, внутри были соль и сахар. 

Я подумал о том, как легко было бы сытому современному человеку усмехнуться над такими запасами в наше время. Но это был совсем не тот случай, когда больной старик тащит в дом хлам с мусорных контейнеров — нет. В квартире, пусть и обставленной совершенно аскетично, было достаточно чисто, хоть и сиротливо, неуютно. 

Тут не нужно быть пророком, чтобы понять, какая именно жизнь заставила эту женщину никогда не рассчитывать на зыбкую устойчивость благополучного настоящего. Это генетическая память миллионов наших людей, перенесших ужасы войны, голод, нищету и разруху. 

У самой дальней стены — во всю её ширину и до самого потолка — ровными, монолитными рядами, словно кирпичи оборонительного форта, стояли потемневшие брикеты советского хозяйственного мыла.

Завершив работу, я зашел в ванную комнату, чтобы просто помыть руки. И сердце буквально защемило от открывшегося зрелища: облупившаяся старая краска, пожелтевшая ванна, чугунный сантехбачок, сиротливо висящий высоко на стене… Все это было таким древним, что стало очевидно — здесь ничего не менялось уже почти полвека. Даже вентили на смесителе стояли те самые, из советского детства — громоздкие чугунные «барашки». 

Вот и пришел конец еще одной долгой человеческой истории. Скоро в эту квартиру зайдут чужие люди, загремят инструменты строителей, которые переломают это прошлое, чтобы подготовить современное, глянцевое место для новой молодой семьи. 

— Я ведь приезжал к ней, и не раз предлагал: «Мама, давай я сделаю хороший ремонт». А она всё одно твердила: «Не надо, сынок, пусть лучше останется так, как есть». Ну вот теперь уже это точно ни к чему… — зачем-то тихо сказал мне мужчина, когда мы выходили на лестничную клетку. 

ГЛАВА 7. КУМИРЫ ПРОШЛОГО 

А вскоре случился еще один случай, который оказался для меня тяжелой, печальной неожиданностью. 

Я только что закончил краткий визит к очередному клиенту в больнице и уже направился к выходу, как вдруг в сутолоке у гардероба заметил до боли знакомое лицо. 

— Виктор Михайлович, здравствуйте! Вы меня помните? Как я рад вас видеть — вы ведь совсем, совсем не изменились! 

Красивый брюнет с чуть вьющимися волосами, умным и долгим взглядом карих глаз, крепкий, подтянутый — в школьные годы многие мальчишки мечтали стать таким как он. Виктор Михайлович работал учителем физкультуры в соседней гимназии, но часто приходил к нам и проводил внеклассные занятия по баскетболу. Эти уроки никто не пропускал. Он был похож на Сильвестра Сталлоне. Девчонки из нашего класса были влюблены в него поголовно и по уши. А еще Виктор Михайлович был мужем нашей любимой классной руководительницы, учительницы математики Ирины Ивановны. 

Он остановился посреди шумного больничного коридора, на минуту задумался, посмотрел куда-то в сторону поверх моей головы и вдруг спокойно поприветствовал меня, безошибочно назвав по имени. Вот это память — ведь прошло почти полвека! 

— У меня все в порядке, — негромко произнес он, и в его голосе проскользнула странная, глухая нота. — Если хочешь, пойдем со мной… попрощаешься с Ириной Ивановной. 

Мы поднялись на пятый этаж в полном, гнетущем молчании. Повернули в хирургическое отделение, миновали платные палаты. В самом конце коридора, у большого окна, замерла группка людей. 

— Я приглашу, — коротко бросил Виктор Михайлович и скрылся за дверью палаты. 

Немного погодя я увидел, как со стороны лифта к нам приближается еще одна группа. Среди прибывших я неожиданно узнал Маринку. Марину Николаевну. Теперь она — большой руководитель в нашем городе, заведует всем городским образованием. Она меня тоже сразу узнала, кивнула и поздоровалась так просто, словно мы расстались только вчера на перемене. 

В этот момент из дверей палаты вышли две женщины-врача. 

— Ну как она? — нетерпеливо спросила Марина.

— Плохо, Марина Николаевна. Даже зашивать не стали — совсем не срастаются ткани…

— Понятно, — тихо ответила Марина и тут же обернулась ко мне. — Представляешь, меня ведь только полгода назад назначили на должность. Ирина Ивановна была моим замом, так искренне радовалась за меня. И ведь абсолютно ничего не предвещало беды… 

— Проходите, ребята, — негромко раздался из дверного проема голос Виктора Михайловича. Он приоткрыл дверь, приглашая нас войти. 

Мы зашли в просторную палату. Огромные окна как печальные глазницы - солнце ушло, всё пространство заполнено тенями и больничным запахом. В углу стояла какая-то маленькая, сухенькая женщина, она тихо шептала молитвы у иконки, истово крестилась и плакала. В воздухе отчетливо стоял густой, тяжелый запах восковых свечей. 

На просторной больничной кровати полулежала крупная женщина. В ее измученном силуэте теперь было мучительно трудно узнать ту самую строгую, подтянутую Ирину Ивановну, нашу учительницу математики. 

Глядеть на нее было больно. Растерянный, плывущий взгляд; нижние веки как-то неестественно отвисли, обнажив воспаленные, тускнеющие глаза. На прикроватной тумбочке белая кружка с ярким рисунком, бутылка минералки и раскрытый молитвенник.

— Ирина Ивановна… — это всё, что смогла выдавить из себя бледная Марина. 

Я так и не сумел подобрать ни одной приличествующей ситуации фразы. Просто молча смотрел на ее скрещенные на животе, иссохшие руки. Ирина Ивановна судорожно пыталась прикрыть ими затаившуюся под тонким одеялом невыносимую, съедающую ее изнутри боль.

Как я узнал позже, госпитализировали ее с подозрением на инфаркт, оказалась неоперабельная стадия рака. Человека такого уровня были готовы лечить лучшие врачи, были задействованы все силы и средства, которые доступны для человека ее положения. Давались хорошие прогнозы. Но болезнь не отступила.

Марина поставила какой-то пакетик у кровати. Ирина Ивановна проводила ее медленным взглядом.

- За что? -  вдруг спросила она, глядя на нас. Марина опустила голову. Виктор Михайлович бережно приобнял нас, дав понять, что пора идти.

За дверями Марина не сдержала слез. Ее коллеги стали утешать, налили воды. Я немного постоял, но подумал, что уже поговорить и проститься не удастся, посмотрел на одну из сопровождавших Марину сотрудниц. Та понимающе кивнула, и я пошел к выходу.

Нетрудно понять, что так потрясло Марину. Но все мы -  весь класс, учителя и наши родители были очень удивлены, когда Ирина Ивановна поставила ей «тройку» на выпускном. Единственную тройку в аттестат: Марина не была круглой отличницей, но училась очень хорошо. А уж по итогам десятого класса даже «четверок» у нее было меньше «пятерок».

Да если бы только это. Она сдала экзамен по математике в институт на «отлично», завершив работу за несколько минут, а все остальное время помогала другим абитуриентам. И многие тогда поступили только благодаря ей.

Всё это дела такой давней поры, что вряд ли кто сейчас вспомнит. И вот какой-то причудой судьбы, Марина стала начальницей своей бывшей учительницы. Судя по всему, всё у них складывалось очень хорошо. Если бы не это несчастье. Так закончился еще один мой рабочий день в качестве сиделки.

ГЛАВА 8. УИЛЬЯМ ЛИ МЕНЯЕТ ПРОФЕССИЮ 

Город у нас небольшой. Поэтому смена моих профессиональных ипостасей не прошла незамеченной.

— О, так ты уже не Уильям Ли? Что, с тараканами порвал окончательно? — ехидно осведомился мужчина, заметив меня в аптеке с двумя большими упаковками памперсов.

— Я слышал, теперь ты в новом деле?

Образ несчастного героя романа Уильяма Берроуза «Голый завтрак» приклеился ко мне давно. С тех пор, как я начал заниматься дезинсекцией — попросту, уничтожением насекомых. Такая резкая смена моих профессиональных интересов объяснялась затянувшимся поиском работы по специальности. Вот я и устроился в конторку по травле тараканов.

— Да, немного, — буркнул я и поспешил к выходу.

— Подожди! Есть разговор, — лицо у него стало совершенно серьезным.

Оказалось, что этот мой бывший коллега тоже ухаживает за нуждающимся в помощи. Но сам уже не справляется: он руководитель организации, и посещать своего прежнего партнера по игре в волейбол регулярно не получается. Что ж, а мне подработка не помешает. Я взял адрес и телефон, и поблагодарил за нового заказчика.

Дверь на втором этаже старой пятиэтажки открылась не сразу. Было слышно, как за стеной звучали тяжелые шаркающие звуки.

— Здравствуйте!

Меня встретил высокий грузный мужчина лет семидесяти. Его распухшие ноги в шортах невольно привлекали внимание.

— Да, колени совсем развалились. Ну проходите.

Закончив передачу продуктового заказа, среди которого была бутылка водки и сигареты, я уже собрался идти. Но мужчина перехватил мой взгляд и улыбнулся:

— Вы, наверное, меня знаете?

Признаться, именно необычные особенности его лица не давали мне покоя — где-то я его видел, но где? Умные, чуть насмешливые глаза, крупный, чуть с горбинкой нос, усики, изящно прикрывающие габсбургскую губу…

— Я был главным хирургом города.

А вот где я видел его! Да, это городская больница. Главврач. Как давно это было.

— Да, а теперь вот здесь. Вы не сильно торопитесь? — он показал на второе кресло у телевизора.

Это была обычная однушка — маленькая кухонька, где мой заказчик едва ли умещался один. Вероятно, поэтому он принимал гостей в небольшой комнате, служившей ему и спальней, и залом, и столовой.

Вежливо осведомившись о характере моей занятности, он осторожно предложил составить ему компанию по стопочке за знакомство. Почти не удивившись моему отказу, он налил себе немного и пожелал мне здоровья. Я достал сигаретку. Закусив конфеткой, главврач закурил.

— Вообще-то, я совсем недавно ещё сам ходил в магазин. Но сейчас осень, а надеть обувь на ноги, — он указал на распухшие ступни, — я уже не могу. А в сланцах можно упасть. Вообразите, что будет, если я упаду!

Он добродушно засмеялся, когда я окинул взглядом его огромный живот. Я тоже улыбнулся:

— Не надо.

— Да уж... А вы с ним, — он имел в виду моего коллегу, который дал мне заказ, — давно знакомы? Хороший человек. Мы с ним со студенческой скамьи играли в волейбол. И наш коллектив ветеранов до сих пор собирается в спорткомплексе.

Я кивнул. Комната квартиры мало походила на жилье бывшего главврача. Обычная стенка, телевизор, стол у окна, два стула, два кресла, небольшой журнальный столик, на котором сейчас стояла бутылка водки, ваза с конфетками и пепельница, и кровать у стены. Обои словно привет из середины прошлого века.

— Это съемное жилье, — я неожиданно столкнулся взглядом с внимательными глазами моего заказчика. Он налил вторую стопочку и выпил. — Интересно, но так бывает: я остался на старости лет без своего угла. И без семьи. У меня ведь две дочери от первого брака. Потом я сошёлся с женщиной, намного моложе меня. Она была моей пациенткой. Вернее, ее сын. Стали жить. Она всё рвалась за границу — в Европу. А меня держала работа — ну вы знаете. Сын приёмный вырос, и мы решили всё продать и купить небольшой отель в Черногории. Она уехала: вы же понимаете, там нужно всё устраивать.

Он замолчал, глядя в экран телевизора.

— Вот, вот! Молодец, давай, жми! — вдруг он азартно выпалил. По спорт-ТВ шла трансляция футбольного матча. — Ну-у-у, что ж ты так, — горестно резюмировал он неудачную атаку нападающего своей любимой команды. Хозяин с интересом обернулся ко мне: — Скажите, вы смотрите футбол?

Зазвучал звонок по телефону. В его большой ладони старенький кнопочный телефон был просто незаметен.

— Алло! Да, Егор? Что? Не сможешь? Ничего. Я говорю, уже принесли. Да. Как ты? Ну хорошо.

Заметив, что я встаю, он умоляюще потряс свободной рукой, приглашая сесть.

— Это сын. Извините. У него столько дел. Пошёл по стопам матери — коммерсант. Что-то продает. А сейчас же знаете, как все сложно.

Он налил еще стопочку и, буркнув «За детей!», поднёс её к губам.

— Я, пожалуй, пойду. Если нужно что-то будет, телефон вы знаете.

Он с трудом поднялся и последовал за мной тяжелой шаркающей походкой.

— Да, конечно. У меня много друзей, сын... Но у всех дела. Мне уже просто неудобно к ним обращаться. Так что — до скорой встречи!

ГЛАВА 9. ПАРЕНЬ СО НАШЕГО ДВОРА 

Я уже давно перестал удивляться тому, что заказчики проявляют активность в любое время суток. Как я уже говорил, многие из них живут в совершенно других часовых поясах и регионах. Поэтому, когда почти в полночь на экране моего смартфона всплыло очередное сообщение с типичным вопросом: «Здравствуйте, сколько будет стоить…», я лишь привычно протёр глаза и погрузился в чтение. 

Оказалось, что требовалась регулярная помощь мужчине с ДЦП. И чем дальше я продвигался по тексту заказа, тем сильнее внутри меня крепло странное, почти мистическое ощущение, что я слишком хорошо знаю этого человека. 

Когда я прямо спросил заказчицу — жительницу столицы, не проживает ли её родственник по конкретному городскому адресу, она тут же выразила крайнее изумление. 

«Ничего себе! А вы-то откуда это знаете?!» — немедленно отобразился текст в диалоговом окне. На аватарке профиля светилось лицо миловидной девушки с доброй, открытой улыбкой. 

Знаю. Знаю очень давно. Потому что мы выросли в одном дворе. 

Еще подростками в советские годы мы неизменно замечали эту странную, молчаливую пару: сгорбленную старушку, которая всегда шла на небольшом расстоянии, прямо у самой стены дома, и беспокойно трясущего руками, невнятно бормочущего мальчика с характерным разрезом глаз. Стоило им появиться во дворе, как мальчишеские разговоры и споры тут же затихали, и все дети молча провожали взглядом эту трагическую процессию. Бывало, кто-то из новеньких ребят пробовал отпустить глупую насмешку вслед, но девчонки тут же шикали на него: все мы, даже будучи глупыми подростками, подсознательно ощущали таинственную, тяжелую ненормальность происходящего. 

Годы шли. Старенькую бабушку со временем сменила женщина помоложе, внешне очень похожая на прежнего поводыря. А еще мы несколько раз видели девочку постарше. Она тоже была удивительно молчалива, никогда не принимала участия в нашей уличной толкотне, играх в классики, скакалки и в посиделках на лавочках дотемна. Мы во дворе решили, что это родная сестра больного мальчика, но это так и осталось нашей догадкой — она никогда не водила его гулять, не играла с ним, и теперь я ловлю себя на мысли, что за столько лет так ни разу и не услышал её голоса. 

Время шло неумолимо. Взрослая женщина всё так же изо дня в день водила под руку повзрослевшего мальчика, который внешне словно застыл во времени и оставался ребенком целые десятилетия. Проводница его состарилась, согнулась, а он лишь слегка покрылся редким юношеским пушком. А потом в один из дней они оба просто исчезли из нашего двора. 

Вспоминая о них изредка, я неизменно полагал самый трагический, сиротский исход. И именно поэтому, когда посреди ночи я вдруг узнал, что и этот несчастный, и его престарелая мать до сих пор живы, мне стало как-то пронзительно легче на душе. 

Заказчица — а ей оказалась родная племянница этого инвалида, давно уехавшая в Москву — без лишних расспросов и пререканий заполнила и переслала обратно отправленную мной анкету вместе с подробным планом ухода. Ничего особенного: кормление, купание и контроль при походе в уборную. Вечернее время. Стоимость услуг мы согласовали тоже без особых затруднений и меня она попросила выйти на смену в ближайшие дни.

Я все-таки попросил разрешения сделать предварительный бесплатный визит: меня интересовал вопрос возможности установления контакта с подопечным. Несмотря на то, что он жил с матерью (оказалось, слава богу – она жива, но передвигается на коляске, и лишь иногда на ходунках) и навещался сестрой – она жила в том же подъезде – я хотел понять, насколько сложным будет мое взаимодействие с аутистом. Мои детские впечатления не сулили ничего утешительного.

Меня встретила сестра Саши – теперь, десятилетия спустя я узнал, как звали самого известного в нашем дворе ребенка.  Женщина была такой же молчаливой, какой я запомнил ее в детстве, но теперь с возрастом облик ее обрел обреченно скорбный вид. Мне сложно оказалось представить, что на этом лице вообще когда-то могла была улыбка.

А вот ее мама, напротив, говорила без умолку. Стоило лишь распахнуться двери, как старушка в инвалидном кресле нас встретила длинным монологом. Она жаловалась, что Саша ее совсем не слушается, ночью не спит, пытается войти в ее спальню, а когда ему в чем-то приходится отказывать, он возмущенно мычит и крепко хватает мать за руки.

Женщина продемонстрировала руки, покрытые синяками. В проеме дверей большой прихожей стоял Саша и смотрел на меня искоса гневным взглядом.

- Мама, я ненадолго. Давайте все обсудим, и я пойду. Я только пришла с работы, - дочь прервала жестко и привычно жалобные откровения матери. Та тут же сменила тон:

- Проходите в зал, - и поехала, указывая направление. Да, квартира была очень просторная. Нетиповой проект. Такие полагались очень ценным специалистам или большим начальникам.

В ходе общения выяснилось, что Саша стал агрессивным после того, как мать уменьшила дозу назначенных сыну препаратов.

- Ну он просто спит целый день после них, а ночью начинает буйствовать. Он рвется мне в спальню. Я боюсь. – ответила она на мой вопрос о причинах отступления от плана лечения.

- Почему вы не уберете ножницы и прочие предметы, которые могут нечаянно нанести вред ему и вам, - у Саши я обнаружил многочленные свежие ссадины на голове и руках. Некоторые как мне показалось, получены им совсем недавно.

- Что вы, такое невозможно! – успокоила меня мать. Заметив мой взгляд, дочь встала и начала что-то убирать со столов и полок.

Саша стремительно подошёл ко мне и замычал. Внешне он мало изменился с тех пор, когда я его видел – подростком. Только он стал мощнее и лицо как-то потемнело. Саша угрожающе протянул руки ко мне, а услышав предупредительный возглас матери, вцепился ей в руку.

- Саша! – отчаянно закричала она. Дочь кинулась разнимать их. Я заметил кровавые ссадины на руке старушки.

- Скажите, чем вы ухаживаете за его ногтями? – на кончиках пальцев Саши ноги были похожи на зубья пилы.

- Ножницами. Но он не любит и часто травмирует меня или себя.

- Я бы вам посоветовал специальное устройство, которое делает это процедуру безопасней, а ногти ровнее. Расскажите мне, как у вас организовано медицинское обслуживание.

Выяснилось, что почти никак. Кроме пары рецептов, и визита к врачу дочери за содействием в госпитализации в стационар, ничего мои заказчицы вспомнить не смогли.

- Понимаете, мне так и говорят: ну что мы с ним сделаем? Когда он буйствовал, я несколько раз вызывала «Скорую», но врачи просто побоялись к нему приближаться.

Я предложил перед тем, как начать наше сотрудничество, провести подготовительную работу. Прежде всего, нанести визит к терапевту (или вызов на дом), проверку им текущего состояния здоровья Саши, а также обязательно попасть на прием к лечащему врачу по основному заболеванию – с получением заключения и плана лечения. И далее – вопросы организации ухода.

Вечером того же дня я скинул им план. И с этого момента связь прервалась. Я даже не был удивлен: высказанная мною озабоченность сложившемся положением и предложенная помощь были восприняты с недоумением матерью больного и без энтузиазма – его сестрой. Ведь именно ей предстояли все эти хлопоты. Признаться, я даже покорил себя за бестактность: шестой десяток лет эта тяжелая ноша для всей семьи могла совершенно изнурить, даже близких и любящих людей.

Поэтому я немного удивился, когда через неделю позвонила сестра Саши. Она сделала небольшой доклад, из которого я узнал, что часть вопросов уже решена, другие запланированы на более поздний срок.

- Так что послезавтра мы вас ждем к 17 часам. Вы сможете к нам прийти? - с неуверенностью в голосе спросила она.

- Да, конечно! Только позвоните накануне. Вдруг у вас изменяться планы.

- Нет, мы уже все решили. Только ваше согласие.

- И все-таки, позвоните. – мой опыт уже позволял предположить, что заказчик без предоплаты может просто передумать и в назначенное время мне ничего другого не останется, как, постояв у закрытых дверей, идти домой.

Она позвонила в назначенное время. И еще раз – утром на следующий день.

- Извините, но к, сожалению, Саша сегодня умер.

Мне показалось, что я ослышался. Такое я читал в чатах от заказчиков, которые сообщали, что поэтому в моих услугах уже нет необходимости. Но до конца я не был уверен, что это не просто вежливый способ отказа от договоренностей. А вот заподозрить в неискренности эту женщину я просто не мог – такая не могла.

- Простите, как умер?

- Оказалось, что у него отказали почки.

Прежде чем я успел выразить соболезнования, она добавила:

- Если вы сможете, приходите на прощание. Завтра в 15. Адрес вы знаете.

ГЛАВА 10. ПРОЩАЙ, САША

Сообщение о смерти моего несостоявшегося клиента — соседа по двору — я бы принял за обычную уловку заказчика, если бы не приглашение на похороны Саши.

Я не сразу решился ответить согласием, но судьба этого человека очень тронула меня. Отложив дела, я отправился на церемонию прощания. Поскольку мать Саши передвигалась с трудом, она отказалась от поездки в крематорий. Они с дочерью решили, что достаточно будет в последний раз постоять у гроба во дворе дома.

Я пришёл минут на пятнадцать пораньше и решил подождать на улице. День выдался прохладный, осенний, пасмурный и ветреный. Немного позже у подъезда остановилось такси. Из него вышла миловидная женщина средних лет. Она энергично поднялась по лестнице и подошла ко мне.

— Здравствуйте! Вы на прощание? — В руках у неё было несколько красных гвоздик.

Оказалось, это коллега покойного отца Саши, умершего три месяца назад. Женщина посетовала на превратности судьбы, тяжким грузом легшие на плечи двух одиноких женщин.

— А вы их знакомый?

— Да, я вырос здесь.

Рассказывать о том, что связывало меня с покойным Александром, мне показалось неуместным.

Женщина оглядела меня, улыбнулась и начала рассказывать, как после университета, ещё молодым специалистом, попала в коллектив, возглавляемый знаменитым учёным. Затем поведала о делах недавней поры, родственниках и детях. Рассказала, как тяжело переживала смерть своего наставника и учителя.

Её монолог прервал звонок: сестра Саши сообщила, что они с матерью сейчас выйдут — из ритуальной конторы везут тело.

Когда подъехал катафалк, в арке дома его ожидали пять человек: мать, сестра Саши, соседка, коллега его отца и ваш покорный слуга.

Маловато для людей, занимавших такое социальное положение и проживших полвека в одном доме. И я вдруг вспомнил, что сам прежде тоже при любой возможности избегал участия в подобных мероприятиях.

Банально звучит, но мне стало очень жаль этого несчастного. Для человека с таким диагнозом он прожил долгую жизнь. Как сказал врач, исключительно благодаря матери. Она стойко несла свой крест, держась из последних сил: не хотела, чтобы сын оказался в приюте.

Женщины стояли молча и печально смотрели на гроб. Под слоем грима ссадины на голове покойного были почти незаметны.

— Сашенька мой! — вдруг закричала мать. — Он же стучался ко мне в дверь, он же что-то хотел сказать, а я думала, что он просто буянит. Почки отказали у мальчика моего. Сашенька, прости меня!

Она едва не упала, выпустив ходунки из рук.

Женщины подхватили её под руки. Дочь подала ей стакан воды и успокоительное. Сотрудники ритуальной службы, стоявшие неподалёку, быстро сориентировались и принесли стул.

Подул резкий ветер и сорвал венчик со лба покойного. Коллега отца и один из служащих «похоронки» побежали вслед за ним. Атласный поясок полетел в сторону песочницы на игровой площадке, где мы когда-то впервые встретились с Сашей.

Когда ритуальное украшение вернули на место, мать бережно погладила непослушный ёжик русых волос, поцеловала сына в лоб и сказала:

— Всё, прощай, Сашенька!

Сотрудники ритуального агентства действовали слаженно и быстро: унесли гроб, стул и подставки. Один из них принёс счёт, который сестра Саши оплатила с телефона. Сотрудник вежливо поблагодарил её и выразил сочувствие от лица компании.

Тем временем женщины уже шли к подъезду, негромко обсуждая план поминок. Соседка побежала за блюдом, которое приготовила по этому печальному поводу. Дочь тоже поспешила к себе в квартиру за продуктами. Мать Саши и коллега её мужа попросили меня подняться к ним.

Пока остальные готовили стол к поминкам, мать Саши живо взяла меня в оборот.

— Вы уж извините нас. Сколько мы вам должны?

— Ну что вы, ничего не должны. Мои рекомендации относительно плана обследования… — Я опять поймал себя на мысли, что такое расширительное понимание своей миссии могло показаться им навязчивым. — Это обычная преддоговорная часть контакта с заказчиком. Кроме того, я ведь ваш сосед.

Эта фраза, произнесённая так естественно, впоследствии сыграет неожиданную роль.

— Вы знаете, мне очень одиноко. Я ведь живу одна. Саша днём спит, а ночью я закрываюсь. Только телевизор и окно. Вот летом смотрю в окно, а вас никогда не видела. А вас трудно не заметить.

— Я здесь редко бываю.

— Как жаль, что вы никогда не подошли к нам раньше. Как жаль.

— Я вас видел много раз. И женщину, которая раньше водила Сашу на улицу, тоже.

— Да, это моя свекровь. Она умерла. А теперь и я. Муж умер, Саша умер.

— У вас есть дочь и внучка.

— Да. А у вас есть семья? Я спросила у дочери ваш телефон, а она не даёт. Говорит: зачем ты будешь звонить женатому человеку? Представляете? Скажите, а вы женаты?

— М-м-м… Ну какие жёны могут быть в моём возрасте и положении, — уклончиво ответил я, недоумевая, как быстро сменилось направление разговора.

— Ой, а вы знаете: у меня дочь тоже одна.

— Как же так? А зять?

— Нет. Уже нет. Ну, она не выходила замуж. Всё искала такого, как отец. А где его взять — такого же? Вы знаете, кем был мой муж? Вот, посмотрите, какой красавец. Всего-то восемьдесят лет прожил, а я его старше… Ну зачем я живу?

— Может, зять где-то живёт и тоже одинок? — поспешил я сменить тему.

— Нет, я точно знаю — он умер. Знаете, какой он был? Вы не знаете.

— Извините. И прошу вас, передайте мои извинения вашей дочери. Мне нужно идти.

— А вы к нам придёте? Мне так одиноко. Вы знаете, какая у меня жизнь. Вот присядьте.

Наверное, каждый бы на моём месте не смог отказать этой женщине — я присел на край дивана, стоящего в прихожей. Она довольно умело оставила ходуники к стене и расположилась в инвалидном кресле. Женщина торопливо, но подбробнона рассказала о своём послевоенном детстве, трудностях и лишениях, учёбе в университете и знакомстве с будущим мужем, о детях, работе, квартирах, библиотеке, коллекциях, известных во всём мире…

Я ушёл до того, как все собрались за столом. Мне было немного неловко за себя, словно я сбежал со званого обеда. Но никого не хотелось видеть и слышать. Моя голова была занята воспоминаниями об этом несчастном человеке — аутисте Саше. О том странном мальчике с нашего двора, каждое появление которого заставляло стихать детский смех и вызывало сочувственное внимание.

Ну вот и всё, Саша.

ГЛАВА 11. БОЛЬШИЕ ЛЮДИ

Всякий раз утром, просматривая своё объявление на Авито, я не перестаю удивляться, как стремительно оно обрастает просмотрами и «сердечками». Бесплатное объявление оказывается эффективнее всех моих платных размещений на специализированных сайтах по поиску сиделок и работы.

Однако, несмотря на такое внимание потенциальных заказчиков, до заключения договора удаётся довести лишь один из примерно ста контактов.

Вот новый вызов. Тоже из Москвы. На фото профиля — красивая молодая женщина на фоне роскошных интерьеров. Профиль рабочий: архитектор и дизайнер. Отличные оценки, множество восторженных отзывов и фотографий готовых работ.

Девушка ищет сиделку для отца. Вернее, отчима. Она далеко от него и сама помочь не может. Она — приёмная дочь от второго брака мужчины. О родной дочери девушка сказала вскользь: та и её мать, бывшая супруга мужчины, доверили ей согласовать условия договора.

Мужчина болен БАС, не ходит, с трудом поднимается, но, по словам дочери, сам себя обслуживает. Нужно лишь иногда помочь в быту: убрать, сменить и постирать бельё, высушить его, приготовить еду, вымыть посуду…

Это я узнал, когда получил заполненную анкету заказчика и памятку по уходу — как вы, наверное, помните, разработанные мной для подготовки задания по обслуживанию подопечного.

— Скажу вам сразу: больше шестнадцати тысяч в месяц мы не сможем платить.

Как я уже успел убедиться, заказчики часто слишком оптимистично оценивают состояние своих больных родственников. Узнав, что мой новый клиент весит больше полутора центнеров, я предложил до заключения договора предварительно познакомиться с ним и оценить обстановку.

Ещё больше меня удивила срочность, с которой от меня требовали назвать стоимость услуг. Когда в сообщениях заказчица начала выражать недовольство предложенной датой встречи, я отменил намеченные дела и утром отправился к ней.

— Кто мне откроет, если он у вас почти не встаёт? — спросил я накануне вечером приёмную дочь моего клиента.

— Вам откроют. Я скину вам номер телефона отца — на всякий случай. И, пожалуйста, только придите завтра. Он вас очень ждёт!

Девять утра. Я стою у дверей длинной пятиэтажки. Серая мрачная хрущёвка — бывшее общежитие. Во дворе большая парковка, уже полупустая. Немногочисленные прохожие. Лёгкий дождь. Осень. На тополях облетает грязно-бурая и жёлтая листва.

Встречает меня худой темноволосый парень лет тридцати. Он приветствует меня, пропускает вперёд и следует за мной, неловко прихрамывая и прижимая правую руку к бедру.

— Меня зовут Николай.

— Привет! Ну ты где был-то? — обращается ко мне неопределённого возраста женщина. От неё тянет алкоголем. Она уставилась на меня мутными глазами и мучительно пытается понять, что за разительные перемены произошли, раз она не может меня узнать.

— Ты чего здесь телишься, Оля? — раздаётся прокуренный низкий голос из только что открывшейся двери за моей спиной. Мужчина, появившийся в дверях, выводит её из оцепенения.

— Это к нам пришёл, — вставляет свою реплику мой провожатый и улыбается.

— Ой, какой мальчик! — восклицает Оля, переключившись на Николая.

— Ты чего, не знаешь? Это же дурак с первого этажа. Дебил, — говорит мужчина и хрипло смеётся.

Мне очень хочется, чтобы Коля не услышал этих слов. Но он уже в конце тёмного длинного коридора:

— Проходите, это здесь.

Оказалось, Коля — сирота, инвалид с детства. Руки у него почти не работают. Даже зарядное устройство в телефон Виктора Павловича он не смог вставить — попросил меня.

— А мы вас вчера ждали, — говорит Коля, провожая меня в квартиру.

В крошечном коридоре стоят плита и стул, рядом раковина. Грязная посуда. Кухонная утварь и продукты расставлены повсюду в беспорядке. Дверь в туалет приоткрыта.

Хозяин встречает нас, лёжа в постели. Над кроватью металлическая дуга — чтобы было за что ухватиться, сменить позу или приподняться, решаю я.

Квартиру давно не убирали. Обстановка довольно бедная. Если не считать большой двуспальной кровати, телевизора на стене напротив и ноутбука под руками Виктора Павловича, в комнате есть лишь пара старых стульев, облезлая стиральная машинка и сушилка для вещей, на которой висит пожелтевшая простыня.

Сама комната не больше восемнадцати-двадцати квадратных метров. Она довольно светлая благодаря окну, представляющему собой цельный витраж без створок. Половину комнаты занимает кровать. Её размер удивляет меня ещё и потому, что в двуспальной кровати едва помещается этот человек.

Очень крупное лицо, умные глаза. И всё же черты лица тонкие, словно у интеллигента. Светло-русые волосы. Большие руки лежат поверх белого одеяла. Они привлекают моё внимание: кисти бледные, пальцы ровные и длинные, как у пианиста. Ногти, кажется, обгрызены — слишком неровные края.

Под одеялом угадывается довольно полное тело, однако щёки у мужчины почему-то впалые. Лицо с детским выражением беспомощности: брови вскинуты домиком, во взгляде — немая мольба.

Он приветствует меня. Говорить ему тяжело: речь прерывистая, слова даются с трудом. Он немного заикается.

Как обычно, я объясняю, что пришёл познакомиться с клиентом и обстановкой, узнать от него самого о трудностях, которые нам предстоит преодолевать. Упоминаю о переговорах с дочерью, которая особенно настаивала на согласовании цены за комплекс услуг.

Виктор Павлович подтверждает, что накануне они с дочерью об этом говорили.

Поскольку одна из задач — следить за временем приёма лекарств и раскладывать их по контейнерам с надписями «утро», «день» и «вечер», я прошу показать назначения врача. Назначать лекарства самостоятельно или менять назначения я категорически отказываюсь.

Узнав о диагнозе Виктора Павловича, я спрашиваю о его нынешнем состоянии.

— Я двое суток лежу в мокрой постели.

Он смотрит на меня так, что мне становится не по себе. Кажется, теперь я понимаю, что стояло за словами «мы вас ждали вчера».

— Ваша дочь уверена, что вы сами себя обслуживаете. Она спросила, могу ли я два-три раза в неделю приходить на час, чтобы сменить и постирать бельё, убраться, приготовить еду, помочь разложить таблетки…

Вероятно, Виктор Павлович не хотел огорчать дочь рассказом о том, что болезнь побеждает в этой неравной схватке. По голосу дочери я понял, что она очень переживает за человека, который ей даже не родной. Но что она может сделать, находясь за тысячи километров? И всё-таки пытается помочь.

— Когда мне нужно в туалет, я встаю, — говорит он и тянется рукой к перекладине. Ухватиться за неё удаётся лишь после нескольких попыток.

— Вы можете ходить?

— С помощью табуретки. Не сомневайтесь, я смогу.

Я смотрю на стоящие у кровати утки с характерными следами.

Он поспешно добавляет:

— Да, их тоже нужно относить в туалет и мыть. Я вам точно говорю: когда надо, я сам хожу в туалет. Но я не смогу помыть себя после него, понимаете?

— А у меня руки совсем не слушаются, — считает необходимым сообщить Николай. — До вас сюда люди разные приходили. Но как увидят Виктора Павловича, все говорят, что сил не хватит.

Мне требуется ещё немного времени, чтобы узнать подробности. Кроме Николая, который может выполнять простые поручения — открыть дверь, включить свет, подать упавший на пол телефон, — к Виктору Павловичу приходят друзья. Нечасто. Иногда.

Оказалось, что он военный или силовик — я не стал уточнять. Последнее место службы было в этом городе. Здесь же, примерно в пятьдесят лет, он узнал о своём диагнозе. Болезнь стремительно прогрессирует. Несколько дней назад он вернулся из госпиталя, где ему начали оформлять группу инвалидности. Он пожаловался, что после больницы стул стал реже. А ещё резко ослабели руки и ноги. Он связывает это с тем, что долго лежал в больнице.

ГЛАВА 12. Я ПИШУ СТИХИ

Немного поразмыслив, я предложил:

— Давайте будем рассматривать наши отношения не просто как помощь по хозяйству. Я предлагаю вам бороться с болезнью по всем фронтам. Начнём с порядка в приёме лекарств и ведения дневника здоровья. Далее — план обследований, в том числе с приглашением врачей-специалистов на дом. Ну и главное — физическая и умственная активность. Хотя бы простые упражнения для рук с фиксацией результатов. Ведение дневника. Или даже соцсети. Если возникнут затруднения, я помогу, насколько смогу. Нужно общаться. Обязательно. Хорошо, что у вас есть дочь, Николай, друзья. Попробуйте писать. Воспоминания. Или о своей борьбе с болезнью. Что угодно.

— Я пишу стихи, — как-то по-детски скромно поспешил сообщить мне Виктор Павлович.

Стараясь не делать этого слишком явно, я ещё раз взглянул на большого человека. В таком богатырском теле трудно было представить поэтическую душу. Хотя взгляд… Да, взгляд, конечно, словно у другого человека.

А почему, собственно, у другого?

Мы привыкли смотреть на больших людей с уважительной опаской. Такой человек идёт по улице — и невольно притягивает взгляды. Кстати, как часто мы встречаем больших людей в преклонном возрасте? Мужчин и женщин старше шестидесяти? Где все они? Неужели вот так встречают свою старость?

— Вы что, врач?

— Совсем нет, — я не сдержал улыбки. Опять меня занесло. Действительно, куда я лезу. Сказано же: вымыть посуду и пол, вынести мусор…

— Просто так мне никто не говорил, — прервал мой внутренний монолог Виктор Павлович.

— Не знаю, почему вы считаете моё предложение столь необычным. Просто я бы поступил так. Это не будет оплачиваться дополнительно. Как и ведение соцсетей.

Я действительно не собирался брать отдельную плату за эту часть работы. Меня глубоко тронула судьба этого человека. Вернее, то, что о себе рассказали он сам и его дочь.

Я подумал, что у такого человека должно быть много не только сослуживцев, но и просто добрых приятелей. Конечно, и друзей. Мне казалось, они не оставят его один на один с болезнью. Хотя бы морально поддержат.

— У меня пенсия двадцать семь тысяч. Три тысячи уходит на оплату жилья. Лекарства — больше четырнадцати тысяч. Пока не оформили первую группу инвалидности, покупаю их за свои деньги. Вот и остаётся десять тысяч на всё про всё. Дочь помогает, но ей самой тяжело. Поэтому я не смогу вам много платить.

— Скажу вам откровенно: представления вашей дочери о состоянии, в котором вы находитесь, далеки от реальности. Дело даже не во мне. Вы говорите, что вам хватит часа, чтобы сделать всё необходимое. Но давайте будем откровенны: даже заменить вам памперс, учитывая ваш вес и степень утраты контроля над телом, — уже задача не из простых. Вы же понимаете, что я не стану делать это как попало? Не буду подгонять вас, если вам тяжело просто перевернуться. Я даже не говорю о том, что самостоятельные походы в туалет могут закончиться падением. Представляете, что это значит при вашем весе? Нельзя так рисковать. Значит, вас должен кто-то страховать. Сколько времени займёт эта важная часть ухода? Нам ведь нужно будет делать и всё остальное.

— Я поговорю с друзьями. Коля может вынести мусор.

— Да, я сейчас вынесу и пойду: меня подружка ждёт, — произнёс молча наблюдавший за нами Николай. Голос у него был уже другой. В нём послышались разочарование и неприязнь.

— А еду приготовят друзья. Таблетки тоже они. Три… нет, два раза в неделю будете приходить.

— Кстати, тараканов я здесь травлю, — с лёгким чувством гордости добавил Коля уже у двери.

Я посмотрел на деревянный пол. Вдоль стен тянулись белые дорожки, по которым сновали тараканы.

Мне показалось, что я понял, к чему клонит Виктор Павлович. Самым важным для него были, возможно, не еда, не уборка в квартире и даже не таблетки от неизлечимого недуга. Для человека весом почти сто шестьдесят килограммов, почти утратившего контроль над собственным телом, важнее всего могло быть совсем другое.

— Хорошо. Тогда я напомню вам то, что сказал ранее. Вы напрасно переживаете о деньгах. Возможно, наша с вами работа в соцсетях поможет решить и эту проблему.

А теперь я вас прошу: сформулируйте чётко, по-военному, задачу. И прошу вас — не обольщайтесь относительно степени вашей самостоятельности. Я буду рад, если ошибусь. Но подумайте вот о чём: пусть лучше вы заложите в план обслуживания лишний час, чем вынудите меня прервать процедуры на середине.

Я посмотрел на вскрытую упаковку памперсов, стоявшую у кровати рядом с утками.

— Расчёт времени на уход за телом и остальные мероприятия — так называемый тайминг — я вышлю после того, как вы уточните задание. Настоятельно рекомендую руководствоваться именно этим расчётом. Договорились?

— Хорошо. Я поговорю с дочерью, и завтра она вам позвонит. Поправьте мне подушку, пожалуйста!

Я подошёл к кровати со стороны окна и помог ему немного приподняться. В его большой ладони почти не осталось сил, чтобы пожать мне руку.

Из приоткрытого окна доносились голоса птиц. Дождь кончился, выглянуло солнце. Во дворике между двумя хрущёвками появились люди. По свежескошенной траве пробежал маленький чёрный шпиц, за ним неспешно шла женщина в спортивном костюме и красном жилете.

Подойдя к двери, я ещё раз оглядел комнату. Встретившись с тем же жалостливым взглядом Виктора Павловича, опустил глаза и вышел.

Ни Марина, ни Виктор Павлович больше мне не позвонили.