Неизданная пьеса Шекспира

#новелла
(Высокий! Уровень +18!)

Акт Первый. Золотая клетка

Архив Тауэра. Секретная перепись 1588 года.
_Изъято из личной библиотеки Её Величества после смерти Елизаветы I._
(Доступ разрешен только для глаз Короны под страхом обвинения в государственной измене.)

Лондон, поздняя осень 1587 года. Холодное дыхание тумана Темзы пахло гнилью, нечистотами и дешевым духами. Но за стенами Уайтхолла, куда милостью Божьей королевы Елизаветы был допущен молодой Вильям Шекспир, пахло воском, дорогим сукном и властью. 
Она была щедра на слова, но скупа на золото. После бунта Эссекса цензура сжимала горло искусства ледяными пальцами. Театр «Глобус», еще не отстроенный в деревяшках Саутуорка, ютился в старом зале при дворе, вынужденный ставить бесконечные хроники о Генрихах. Пьесы, прославляющие корону, церковь и нерушимость догм, собирали лишь дюжину сонных лордов. Истинное творчество — кровь, страсть, безумие — труппа выплескивала тайком, на грязных ярмарочных площадях у собора Святого Павла по праздникам, где стража редко рисковала появляться.
Вильям играл сам. Он выходил на доски в образе Леди Макбет или Яго, и зал замирал. Но истинной звездой его маленькой вселенной стал Мио ("так меня кличут" - как он представился при первой их встрече, но настоящего имени юноши так и не удалось узнать никому).
Рыжеволосый сирота с копной непокорных волнистых волос до плеч, он обладал нежными чертами и хрупким телом. В свои шестнадцать лет он был настолько изящен, что даже Шекспир, знавший анатомию лучше любого хирурга, поначалу принял его за переодетую девицу. 
— Ты слишком красив для пажа Ромео, мальчик, — сказал тогда Вильям, обходя Мио кругом в полумраке гримерной. — Твои скулы просят венца. Отныне ты будешь играть Офелию. И Джульетту. И королеву Анну в моих набросках.
Мио склонил голову. Для него, подобранного драматургом из канавы Ковент-Гардена, Вильям (не намного старший его) давно перестал быть просто наставником. Он был отцом, которого рыжий никогда не знал, не только требовательным режиссером, но и любящим другом, иногда на весь гонорар покупавшим тому сласти и книги.
— Я сыграю все, что скажешь, так, что камни заплачут, мастер, — тихо говорил парень.
И они играли вдвоем, став самой обсуждаемой парой Лондона. Голос Мио, тихий и чистый, рвал душу вернее любой лютни. Но чем выше поднималась звезда мальчика, тем чернее становились тени вокруг театра. Помимо того, что завистники говорили, что за обворожительную игру и прелестное личико парень продал душу дьяволу, а его покровитель на годовщину смерти отца Королевы ставил запрещённого ею "Кориолана".
Ещё один слух пришел вместе с ноябрьским туманом: министр короны Томас, человек безжалостный, фанатичный пуританин на словах и знатный распутник на деле, испросил у Королевы дозволения посетить представление. Не ради развлечения. Ему было поручено решить судьбу вольнодумцев: оставить им жалкую подачку двора или закрыть навсегда, отдав здание под склады шерсти.
Шекспир ходил по сцене как загнанный лев.
— Мы пропали, — бросил он своему управляющему. — Если Томас увидит наши уличные фантазии про Королеву, что спит с братом мужа да стражника, не боящегося посмеяться над попами, и нас вздернут за площади всей труппой. А если он увидит нашу придворную тоску, которую и так все ставят, чтоб вылизать блюдо придворных меценатов, мы умрем от голода.
В тот вечер Вильям задержал Мио дольше обычного.
— Тебе нужно увидеть настоящую жизнь, а не эти крашеные доски, — прошептал он, подавая юноше тяжелый бархатный плащ. — Сегодня бал у графа Саутгемптона. Надень женское платье, что сейчас модно. Чуть прибавь косметики. Стань невидимкой среди леди. Наблюдай за ними. Запоминай, как изгибается спина женщины, когда она лжет любовнику. Мне нужна воскресшая Анна Болейн от тебя завтра вечером, и чтобы министр поверил каждому твоему вздоху перед мечом.
Мио посмотрел на учителя долгим, преданным взглядом.
— Я стану лучшей женщиной Англии, мастер.

Акт Второй. Танец теней

Залы аристократика сияли сотней свечей. Музыка плавила воздух. Мио, затянутый в изумрудный шелк и художественное облако шалей, визуально смягчавшими изгиб шеи и плеч, рисовавшими маленькую грудь и мягкую округлость бедер, скользил вдоль стен. Никто не смотрел дважды на очередную бледную барышню. 
А он видел всё. Видел фальшивые улыбки, алчность в глазах, похоть под масками благочестия. Он впитывал это, как самые редкие и лучшие в своей неприглядности натуральности параграфы актёрских приёмов, готовясь к завтрашнему триумфу.
К нему подошел мужчина. Высокий, одетый в черный бархат, расшитый серебром. От него пахло мускусом и властью.
Министр Томас.
— Вы танцуете, очаровательная юная миледи? — его голос был низким, обволакивающим.
Мио вложил свою руку в его ладонь. Сердце билось где-то в горле, но лицо оставалось маской покорности. Они закружились в паване, казалось, вечность. Рука министра легла чуть ниже талии Мио, прижимая его ближе, чем позволял этикет. Юноша замер, чувствуя сквозь слои ткани жесткую сталь кинжала на поясе мужчины.
— Как ваше имя? — выдохнул Томас ему в висок.
— Элионор, — солгал Мио, опуская ресницы.
Танец закончился. Министр поклонился, целуя долго ещё кончики его пальцев.
— Я запомню вас, леди Элионор.
На следующий день спектакль спасать пришлось иным способом. Юноша получил драгоценности за одну из шалей, украденную кавалером вчера. И их хватило на приготовления. Сам же Томас... вместо себя в театр прислал женщину. Свою любовницу, что дружила с одной из горничных Её Высочества.
Дея стояла в тени ложи, кутаясь в соболиный мех. Она узнала Мио мгновенно. Это была та самая «Элионор» с бала, но прежде... Прежде этот рыжий мальчишка полгода носил ей письма, приносил корзины со снедью и однажды, осмелев, украл несколько поцелуев и объятий в саду, считая её самой тонкой и красивой почитательницей его таланта на свете. Теперь же, играя умирающую королеву Анну, Мио вкладывал в сцену прощания с любимой собачкой такую невыносимую правду, что Дея почувствовала укол ядовитой ревности. Этот мальчик крал души  всех, словно одним своим присутствием.
Она дождалась финала и вошла в пыльную гримерную. Шекспир стоял спиной, смывая с лица восковую краску черной полумаски (он играл палача).
— Ваша новая марионетка восхитительна, мастер Шекспир, — произнесла Дея. — Столь нежна. Столь чиста. Жаль, что такая красота недолговечна. Скоро лондонская грязь разъест не только его кожу, но и ту редкую душевную чистоту, которую вы так тщеславно и бездумно выставляете напоказ всяким зевакам и пресыщеным тупицам.
Драматург медленно обернулся. Его глаза вдруг стали усталыми и старыми.
— Что вам угодно, сударыня?
— Я пришла похвалить, как всегда не разочаровавший, ваш спектакль, — усмехнулась она. — И предупредить. Держите Мио подальше от сэра Томаса. Он любит обрезать крылья служителям Пегаса раньше, чем это сделает время.

 Акт Третий. Анатомия ереси

Спектакль прошел с оглушительным успехом. Королева плакала и аплодировала стоя. Лорды ревели от восторга и бросали на сцену драгоценности и фрукты. Но взгляд Томаса был прикован только к хрупкой фигуре "Анны"-Мио. Когда опускался занавес, министр не ушел. Он с дрожью узнал этот изящный чепчик, что заметил на балу, и аккуратно припухлые губки, что смущённо благодарили за танец, эти глаза, в которые успел почти вконец влюбиться, и которые сейчас обожали с тем же упоением толпы. Он дождался, пока разойдутся зрители, и вошел за кулисы.
Его люди уже ждали там, оттеснив остальных актеров.
— Где он? — спросил Томас.
Шекспир выступил вперед, заслоняя собой дверь в каморку Мио.
— Милорд, мальчику всего шестнадцать. Он актер, он живет ролями...
— Он живет грехом, — отрезал Томас. — Инквизиция упразднена Ее Величеством, верно. Но я действую от имени Тайного совета. Что-то ты рьяно его защищаешь... Подозрение в мужеложстве и в распространении еретических настроений через лицедейство карается жёстко, ты помнишь!.. Отдай мне мальчишку по-хорошему.
Взгляд Шекспира метнулся к лицу юноши Тот побледнел, но не дрожал. В его зеленых глазах плескалось отчаяние пополам с театральным вызовом.
— Мастер... — начал Мио.
Вильям поднял руку, останавливая его. Драматург сделал выбор быстрее, чем успел осознать его ужас. Театр был его жизнью. Десяток сейчас голодных ртов, судьба уймы пьесс (и придёт ли на них вообще кто-то) зависела от послушания этому волку (бюрократии и умения нашептывать самой королеве то, что выгодно лично лишь ему и кучке таких же матерых казнокрадов и строчителей кляуз). Один сгоревший мальчик против выживания английской культуры.
— Забирайте, — глухо сказал Шекспир. — Вот бумаги. Он жил при театре без роду и племени. Сирота. Я отказываюсь от прав на него. Лишь бы вы сняли обвинения с моей последней пьесы о Ричарде Третьем, милорд. Там нет ничего против короны, клянусь Богом.
Томас удовлетворенно кивнул.
— Разумно, Вильям. Весьма разумно. Искусство требует жертв. Сегодня на алтарь взойдет твой прекрасный рыжий бард.
Арест больше напоминал похищение. Мио бросили в закрытую карету, завязав глаза. На нем не было цепей, но двое друзей Томаса держали его за локти словно клещами. Его привезли не в Ньюгейт, а в старый доминиканский монастырь на окраине, который министр использовал как частную тюрьму. 
Комната освещалась десятками зеркал, направленных в одну точку — на деревянный столб с соломкой внизу в центре.
— Зеркала усиливают свет, — ласково пояснил Томас, снимая перчатки. — А порождаемый ими огонь очищает. Ты ведь не хочешь познакомиться с ними близко? Тогда... Начнем. С малого. Я даже не буду пытаться начать зачитывать все те бесконечные толмуты доносов твоих "доброжелателей", просто... Признайся, что твои роли развращают умы молодежи. Сознайся, что ты состоишь в сговоре со свидетелями Аббадона.
Ошарашенный и шокированный мальчик молчал. Он думал только о том, что его самый близкий человек сделал это вынужденно, он все сделал правильно, он не мог иначе... Его рассудок, как зацикленный, прятался от реальности в одних и тех же сценках в его голове, как они с Шекспиром обсуждали "Прометея", как он получил первое робко письмо от Деи с признанием в любви его мастерству и ему лично. Тогда один из гвардейцев взял щипцами раскаленный докрасна кинжал от жаровни и полоснул по самому чувствительному месту — внутренней стороне бедра. Кожа зашипела. Запахло паленым мясом. Мио выгнулся, сорвав глотку беззвучным криком, но не издал ни звука, кроме тяжелого дыхания. 
— Твоя игра тут не нужна, — констатировал издевательски Томас и кивнул наемнику. — Микки, давай дальше.
Часы тянулись как годы. Они били кнутом его плечи, грудь. Выкручивали руки, имитируя допрос инквизиции, запрещенной королевой, но процветавшей в подвалах фаворита. Мио терял сознание, его приводили в чувство ведрами ледяной воды и... Не давали ни глотка. 
Но сломать его тело оказалось проще, чем дух. Очнувшись в очередной раз, привязанный к столбу, глядя на пляшущие блики огня в зеркалах, Мио вдруг улыбнулся разбитыми губами. Он вспомнил текст.
— «Весь мир — театр...» — хрипло, отчетливо произнес он строки из комедии мастера, которые читал тот труппе накануне. — «В нём женщины, мужчины — все актёры. У них свои есть выходы, уходы, и каждый не одну играет роль...»
Томас замер со пергаментом протокола допроса в руке. Его слуги злоражно сплюнули. 
Самоотверженный искусству, пленник продолжал цитировать «Песнь Шута», вкладывая в монолог этого юродивого всю боль разбитого сердца. Он до конца верил, что Вильям сейчас судорожно умоляет Королеву отпустить своего лучшего актёра. Он давал лучший экспромт в своей жизни. Другие заключенные в соседних казематах, услышав этот ясный, чеканный стих сквозь толщу камня, начали стучать кружками в такт ритму шекспировского ямба. Тюрьма заговорила непокорными и честными откровениями.
Безумие министра сменилось горячей, липкой одержимостью. Он отбросил перо.
— Заткнись, смазливая малявка, — заорал он, с размаху дав пощёчину несчастному, и бросил солдатам. — Снимите его с кандалов. Отведите в мои покои. Принесите вина.
Когда Мио, едва переставлявшего ноги, приволокли в богато убранную спальню, виделся кровавый и снежный закат. Томас закрыл плотно дверь и, развязав свои восточные домашние перевязки камзола, плеснул ему в лицо вином.
— Ты думал обмануть меня на балу, грязный подхалим бездаря, чтобы обворовывать терпящую вас Её Милость, моими руками? — прошипел он. — Я сразу узнал тебя, сегодня в театре. Ты — мальчонка. Но танцевал со мной как дева. Ты заставил моё сердце, мое тело желать того, чего нет. И ты заплатишь мне за это... Тем же, клянусь короной!
Он шагнул к юноше. Мио, чьи руки наконец освободили от ржавых и окровавленных оков, схватил со стола статуэтку в виде скрещенных масок комедии и трагедии. Но сил поднять ее не было. Томас легко выбил оружие, повалил парня на кровать и начал сладострастно и методично срывать с него одежду, тяжело дыша и удерживая его лицо и талию для ласк, как если б тот и вправду был девушкой:
— Сейчас ты поймешь разницу между сценой и реальностью. Я буду первым мужчиной, который возьмет тебя. Чтобы изгнать демона, поселившегося в твоей хорошенькой коже.
Внезапно дверь распахнулась. На пороге стояла Дея. Ее лицо было белым как мел.
— Милорд... Прошу. Оставьте его. Я сделаю всё, что вы пожелаете. Только не трогайте его. Королева не простит смерть народного кумира!
Томас не сразу замер, тяжело навалившись на, удивительным образом, все такого же красивого и изящного, Мио и поглаживая его жадно с цепкими поцелуями. Затем он хищно перевел взгляд на женщину. В его глазах вспыхнуло понимание столь чудовищное, что оно граничило с яростью.
— Так вот в чем дело, — загадочно протянул он. — Моя ревнивая Дея... сама возжелала этого маленького пересмешника!. А я... я весь вечер сходил с ума по юноше, представляя, что касаюсь леди. 
Зловещий смех министра пророкотал под сводами спальни, отражаясь от десятков зеркал.

Акт Четвертый. Вода и знамена

И в один миг... Весь город содрогнулся. 
Деа исчезла. Позже ее найдут в камнях у Темзы, но сначала ее дорогое бархатное платье всплывет возле борделя в Саутуорке. Томас продал собственную любовницу хозяину заведения, чтобы покрыть карточный долг, а затем лично явился туда ночью, чтобы стать первым клиентом униженной женщины, закрепляя свое право на ее уничтожение.
Мио же ждал иной финал. Когда его, наконец, под дождливое с грозой утро, вытащили из постели министра, швырнули обратно в сырой каземат, а оттуда — на задний двор монастыря. Здесь возвышался новый столб. Толстый, дубовый. К нему приковали Мио тяжелыми ржавыми цепями. Руки, ноги и торс (крест-на-крест, крепче всего, сдавливающе) Невольник стоял на деревянной платформе.
Томас, пьяный от бессонной ночи и собственной безнаказанности, вышел к нему с кубком вина. Дождь лил стеной, превращая землю в чавкающее болото.
— Народ должен видеть, что бывает с теми, кто рядится в чужое платье, — провозгласил министр. — Но ты славишь корону своими перфомансами, не так ли, слуга пьес? Докажи свою лояльность.
Он швырнул Мио мокрое, тяжелое от воды королевское знамя Англии. Юноша инстинктивно поймал его здоровой рукой, ткань обвилась вокруг, изувеченного огнем, другого предплечья.
— Какая ирония, — прохрипел юноша. — Умереть под штандартом той, кому служил мой учитель.
— Ты не умрешь быстро, — ухмыльнулся Томас. — Ты загнешься так, что... За все, что между нами было, я б желал тебе лучше сдохнуть от лихорадка, правда! И от тяжести своих грехов.
По его знаку случайные пьяницы с улицы (за пенни на дармовый ром) опустили рычаги. Деревянная платформа под ногами Мио ушла вниз с грохотом в отгороженную клетку, покрытую стеклом снаружи. Из скрытых сверху желобов ударили потоки ледяной дождевой воды. Уровень стремительно поднимался. Сначала по щиколотки, потом по колени. Цепи впивались в кости при каждом слабом невольном движении. Знамя хлестало с ветром. Томас спустился и сидел под навесом, пил вино и смотрел на аквариум смерти, как уходит под воду рыжий мальчик. Вода дошла до груди Мио. До шеи. Он запрокинул лицо к небу. Дышать было трудно, легкие горели от ледяных вод. Но вместо молитвы с его бледных губ сорвались реплики трагедии, что он придумал с Шекспиром:
— «Быть или не быть? Вот в чем вопрос!»
Вода сомкнулась над его макушкой. Оставались только его руки, сложенные в молитве, мертвой хваткой сжимающие, до последнего, намокшее знамя.

 Акт Пятый. Чернила и пепел

Вильям не слышал этих слов, все мотавшийся по канцеляриям на разрешения постановки своих творений (заботами Томаса). Он узнал о судьбе Мио и Деи из кабачка от местного пропойцы, лишь спустя неделю. Он, некогда торговец тканями, которому забитая насмерть, оставила задаток, передал Шекспиру запечатанный ларец. Внутри лежали две тысячи фунтов золотом — состояние, которое она скопила годами, продавая себя знатным лордам, за спиной отвратного, для неё - во всех смыслах, любовника, — и короткая записка: «Купи им новый „Глобус“. Пусть говорят громче. И сохрани твои любимые пьессы в память о нашем бедном мальчике. Передай их Королеве. Томас не тронет ничего из её библиотек. Я не забуду вашу Королеву Анну никогда! За мной идут, прощай!».
Сам Министр короны в ту минуту праздновал победу. Он отправил депешу ко двору о раскрытии гнезда неслыханных грехолюбцев и язычников. Он предвкушал пост Лорда-хранителя печати и первого советника Елизаветы.
И тем же вечером Шекспир нанес визит министру. Его провели в личный кабинет. На столе стояла шкатулка с письмами Деии, изобличающими политические и светские интриги Томаса — те самые письма, которые министр приказал спрятать, но забыл уничтожить.
— Вы пришли спросить за свою мертвую куколку с кадыком? — пьяно бросил Томас, распечатывая бутылку мальвазии.
— Нет, — Вильям положил на стол тяжелый сверток, завернутый в промасленную кожу. — Я пришел отдать должное. 
Пока министр разворачивал сверток — внутри оказался старинный шотландский клеймор — Шекспир обошел стол. И, резко перехватив нож, воткнул его в горло министру. 
— Знаете, Томас, — спокойно продолжил драматург, глядя в окно на дождь, — вы замучили его тело. Но его душа во сне сегодня мне поведала мне подаренный вами сюжет, какого не знала Англия. История о том, как власть убивает смелость, правду и красоту, потому что сама ею обладать не способна. 
Томас запоздало обнажил клинок. Но он шатался, трусил и привык сражаться чужими руками. Вильям, чья юность прошла в Стратфорде на бойнях, где разделывали туши, двигался с животной скоростью. Он перехватил руку министра, развернул его и вонзил второй, припасенный кинжал (с костюма Цезаря) изо всех сил в спину, со стороны этого поганого мертвого мерзко бившегося сердца.
Противник захрипел, оседая на персидский ковер. Шекспир вытер меч о портьеру, забрал со стола шкатулку с письмами и ларец с золотом Деии.
Через месяц открылся новый «Глобус».
А в покоях Елизаветы I появилась новая книга в кожаном переплете без названия. Королева читала ее тайно, по ночам, сжигая прочитанные страницы в камине. Это была трагедия в восьми актах. История о рыжем мальчике, воде и королевском знамени. 
Елизавета никогда не спрашивала автора. Она знала, кто это написал и о ком, что великое искусство всегда пишется кровью. И что некоторые пьесы должны оставаться лишь на бумаге, дабы история не повторилась вновь.

Но не все пропало... На титульном листе последнего акта, хранящегося теперь в секретном архиве, значилось лишь посвящение: «To Mio. The boy who drowned holding the flag of his Queen».

("Он не знал иного Короля в сердце,
 кроме того, кто отдаёт душу народу
 и чистым строкам из души,
и небо уносит тихую улыбку
 из под венца Анны Королевы,
 кому в сути дело до того,
кто носит её, если слеза
девы полилась над нею,
Тихим дождём в луне?..".)