Тишина и я

Я был идеальным пациентом в школьном медблоке: у меня никогда не было температуры. Ни одного градуса, как назло. Поэтому я был "здоров:. А если здоров - значит, должен сидеть ровно, смотреть в учебник и не портить статистику класса.

Паничка приходила без справки. Она вообще не соблюдала расписание: могла накатить на середине алгебры, когда на доске мелом выводили непонятные формулы. Голова болела по расписанию, но больничный за это не дают. А стыд приходил вообще бесплатно, в подарок. Я ж мужчина! Значит, нельзя сказать "мне страшно:, нельзя сказать "я не справляюсь". Можно только сидеть и делать вид, что ты просто задумался.
Зато можно было рисовать. В блокноте я мог позволить себе быть любым: тревожным, кривым, сбивчивым. Я водил карандашом по бумаге, будто пытался вывести из себя эту тяжесть. Иногда это были просто линии, бегущие друг за другом, как будто они пытались убежать от чего-то. Иногда - слова, написанные по кругу до тех пор, пока они не переставали быть словами и становились просто узором. Блокнот был моим лекарством без рецепта.

А учителя смотрели и думали, что я просто отвлекаюсь. Делали замечание за "отвлечение от урока", как будто нельзя одновременно решать уравнение и пытаться не сойти с ума. Как будто если ты не поднимаешь руку и не отвечаешь чётко, значит, ты просто ленишься. Никто не хотел видеть, что это был мой единственный способ не сломаться прямо там, посреди алгебры или истории.
И самое смешное (а на самом деле совсем не смешное) - я ведь и правда старался быть "нормальным". Старался не показывать, что мне плохо, потому что боялся, что меня запишут в "эти". В тревожных, в слабых, в тех, про кого потом будут шептаться в коридорах. Лучше пусть думают, что я просто молчу. Лучше пусть считают меня отстранённым, чем "сломанным".
Но всё же я был в своём роде изгоем. Не тем, кто нарочно держится особняком, не крутым одиночкой из кино - а просто тем, на кого удобно было скинуть напряжение. Над тобой смеялись, и шутки эти были мелкие, липкие, как жвачка под партой: не настолько страшные, чтобы звать взрослых, но достаточно частые, чтобы каждый коридор превращался в полосу препятствий.
Особенно когда издевались ребята из седьмых-восьмых - мелкие, короче, но в их стае уже работала волчья механика: один толкнёт - все ржут. А я не мог ответить. Не потому, что не видел, как это делается, и не потому, что мне не хотелось. Просто внутри какая-то неудобная доброта будто мешала мне надеть на себя броню злости. И ещё страх: если я отвечу, если хоть голос повышу - меня накажут. Система всегда верила тем, кто громче, а не тем, кому больнее. Так что я глотал эту обиду, как таблетку без воды, и делал вид, что не заметил.
Я был самым настоящим мячом. Но при этом я всё равно продолжал делать что-то хорошее, замечать мелочи, которые другим были неинтересны. И всё так же писал стихи. Не для того, чтобы кому-то понравиться, а потому что внутри было слишком много того, что не помещалось в обычные слова.

Только в школе эти стихи не понимали. Их либо пропускали мимо ушей, либо встречали с тем же смешком, с каким встречали всё, что во мне не совпадало с общей картиной. Как будто искренность там считалась чем-то вроде лишней детали - её надо было спрятать, сгладить, сделать "как у всех". А я не умел её прятать. Не умел делать вид, что мне всё равно, когда строчки складывались сами, даже если их никто не будет читать.
В какой-то момент, не без помощи третьих лиц - называть их не хочу, да и незачем, - я вдруг увидел себя со стороны. Увидел, как на меня смотрят: "слишком добрый". И в этом "слишком" было столько яда, что оно звучало как приговор. Слишком добрый - значит, удобный. Значит, можно толкнуть, можно пошутить, можно не замечать, когда тебе больно, потому что ты всё равно не ударишь в ответ.

И тогда я решил: хватит. Я стану злым. Я научусь испепелять всё и вся в порошок, чтобы ко мне даже подходить боялись. Я представлял, как буду смотреть на них ледяным взглядом, как каждое моё слово будет как удар, и никто больше не посмеет меня обозвать. Это была такая броня из ярости - я примерял её, как чужую куртку: вроде бы большая, вроде бы должна защищать, а на деле давит в плечах и никак не застёгивается.
А не застёгивалась она потому, что меня с детства учили быть тихим. "Тише", "не кричи", "не привлекай внимания" - эти фразы въелись глубже любых обид. Даже сейчас, если я вдруг заговорю громче обычного или попытаюсь хоть как-то активно постоять за себя, мама просто просит: "Будь тише". А отец и вовсе может грубо заткнуть - так, что желание спорить сразу оседает где-то в горле, как пыль. И получается замкнутый круг: в школе на тебя давят, ты хочешь дать отпор, а дома сама возможность быть громким, быть злым, быть хоть немного колючим - её просто не разрешают.
Поэтому, когда я пытался стать "тем самым злым парнем", ничего не выходило. Внутри поднималась волна, хотелось крикнуть, доказать, что я не пустое место, но голос сам собой сползал обратно в этот привычный тихий регистр. Как будто тело помнило: если будешь слишком заметным, будет только хуже. И вместо испепеления всего и вся я снова оставался тем самым парнем, который глотает обиду, потому что кричать нельзя, а тихо сказать "мне больно" - бесполезно.
И вот в этом и был весь мой внутренний бунт - не против кого-то одного, а против самой этой тишины, которую мне столько лет навязывали. Я ведь хочу кричать! Ругаться, шуметь, издавать любые другие звуки - хоть просто топать по полу, лишь бы доказать: я живой. Не лежачий камень, который точит вода. Я и есть вода - бурный поток, запертый в дамбе, который бьётся изнутри о бетонные стены и не может поверить, что ему нельзя выйти наружу.
И эта дамба складывалась из сотен маленьких "будь тише". Из того, как в школе смеялись, а я не мог ответить, потому что боялся наказания. Из того, как дома любое повышение голоса встречали просьбой не шуметь. И казалось, что если я хоть раз дам этому потоку вырваться, мир просто не выдержит и треснет.
Но знаешь, что самое сильное во всём этом? Не ярость, а клятва, которую ты себе даёшь. Не кому-то доказать, не отомстить, а просто пообещать себе: я смогу за себя постоять. И моя оборона будет крепка. Не из злости, не из желания крушить всё вокруг, а из права говорить. Я здесь и я чувствую. Я не позволю стирать меня до безликой клички