Коснуться души Ван Гога

В выставочном зале было пустынно и тихо. Середина недели, раннее утро. Время знатоков и случайных посетителей. Он грустно улыбнулся. Персональные выставки тешат собственное эго, но со временем это начинает здорово утомлять, особенно если тебе давно надоели все эти фуршеты, поклонницы, вездесущая пресса и автографы на буклетах. Пресыщение стигматами известности тоже наступает, особенно если ты не круглый дурак и знаешь всему этому истинную цену. Называться гением и быть им — не одно и то же. И он прекрасно понимал это. С годами не становишься умнее, но шлифуется интуиция и появляется чутьё, которое называют величественным словом «мудрость». Ты начинаешь предугадывать поступки людей и следующие за этим события, отличаешь нужное от ненужного, что позволяет лучше планировать собственную жизнь. И главное, ты перестаёшь напропалую врать, убеждая себя в том, какой ты замечательный и гениальный, прекрасно осознавая свою настоящую цену.
Он проходил мимо собственных картин совершенно спокойно. Вот это неплохая работа, а вот с этим он просидел больше года. Попытки с наскока дописать были безрезультатны, и самым честным было бы просто выкинуть это говно, но теперь любое его творение — это шедевр, ему уже не принадлежащий. Ходи, любуйся и не крути носом.
Возле одной из его картин стояла молодая женщина. Он увидел стройную фигуру в воздушном, словно невесомом сиреневом платье. Длинные стройные ноги подчёркивали эту лёгкость, а чёрные волосы, собранные в словно распадающийся узел на затылке, создавали образ волнующей небрежности, напоминая окружающему бытию, что молодость всегда прекрасна. И всё это перечёркивали костыли, на которые она с видимым трудом опиралась. Их неуместность была очевидна, но что поделаешь — это жизнь.
— Ну вот, потянулись к искусству сирые и убогие, — хмыкнул про себя он и уже собирался пройти мимо, как вдруг услышал сдавленный шёпот:
— Потрясающе! Боже, какие краски!
Он удивлённо остановился. Он слышал эти слова тысячу раз. На экранах телевизора, на фуршетах, конференциях и выставках. И сколько же раз они были неискренни! Их говорили люди, которым было плевать на искусство. Они решали свои проблемы — бизнес, политика, светские знакомства, маркетинг. В глаза и за глаза их мнение могло быть противоположным. Хотя, к чему обижаться. Он прекрасно помнил своё восхождение на Олимп. Портрет соседки по даче, крупной фигуры в областном правительстве, который он написал по настойчивой просьбе матери, был благосклонно встречен ею, и через неделю он уже общался с ведущей журналисткой крупного столичного издания. А потом — телевидение, участие в выставках, заказы у нужных людей. Всё шло по накатанной колее, без особых усилий и провалов. Даже кардинальная смена его цветовой палитры после поездки во Францию была оценена как новый этап в творчестве мастера. Какой-то остроумный корреспондент даже окрестил его «фиолетовым периодом», что все сразу хором подхватили. Всё было так, и всё же. Всё же, услышав сегодня эти восторженные слова из уст этой незнакомой девушки, он был тронут. Вернее, не так. Смущён, даже немного выбит из колеи. Она не видела его, ей ничего от него не было нужно. Она просто восхищалась его работой, и притом не самой лучшей.
Он решительно подошёл к ней.
— Вам действительно это нравится? — он встал позади неё, словно тоже разглядывая картину. — Довольно спорный сюжет. Да и реализация тоже.
Она смущённо обернулась. Красивое лицо, обрамлённое живописно выбившимися прядками чёрных волос, было немного бледным и усталым. Большие чёрные глаза остановились на нём.
— Извините, я думала, что одна. Простите, если помешала, — произнесла она, явно не собираясь спорить с ним.
— Вы ранняя пташка, — продолжил он.
— Так лучше для всех. — Она смущённо улыбнулась. — Чтобы не мешать себе и другим. Перемещаться с костылями среди толпы не совсем удобно. Детям часто интересно, показывают пальцами и спрашивают родителей, что тётя с костылями здесь делает. А периодически кто-то громко вслух замечает, что такие, как я, портят впечатление от созерцания прекрасного. И так, чтобы я это услышала. Так что раннее утро теперь моё любимое время.
Она замолчала.
— У вас роскошная фигура, — вдруг выпалил он. — Помните: «Мужчина пропускает вперёд женщину, чтобы спокойно сзади оценить её фигуру».
— Оценили? — она лукаво улыбнулась.
— Честное слово, фигура манекенщицы, и я не собираюсь вам ни капли льстить.
— Вы будете смеяться, но раньше я занималась бальными танцами. Причём профессионально. — Она криво усмехнулась.
— За кого вы меня принимаете? — сказал он вдруг обидчиво. — Смеяться над чужим несча... — он запнулся, — ...проблемами. Это, мягко выражаясь, безнравственно.
— Какой вы, однако, обидчивый! — она улыбнулась. — Но всё равно, спасибо! Вы знаете, калеки вызывают у здоровых людей три чувства — любопытство, раздражение и жалость. И чаще первые два. Как вы догадываетесь, всё это не особенно-то и приятно. Правда, с годами привыкаешь не обращать на это внимания, но получается не всегда. Жалость поначалу утешает, а потом начинает раздражать. Ведь она ничего не меняет. А потом чаще всего она, как милостыня: пожалел и забыл. Вроде всё прилично и ни к чему не обязывает.
— А что произошло? Если это, конечно, уместно. У меня есть отличные знакомые спортивные врачи. Сам ломал дважды ногу на лыжах, и вот — ничего.
— Спасибо! — она печально покачала головой. — Я не брошена. Мною активно занимаются. Автомобильная авария. Пьяный обкуренный мажор въехал в бок нашей машины. Девушка рядом с ним погибла. У меня — перелом ног и позвоночника. А этому хоть бы что. Родители решили проблему и он благополучно исчез на просторах Восточной Европы.
Она помолчала.
— Самое трудное — первое время. Приходишь в себя и понимаешь, что жизнь изменилась. Совсем, бесповоротно и навсегда. Кто-то соглашается с этим и начинает медленно умирать. Кто-то нет — и начинает выстраивать новую жизнь в новых рамках и координатах. Первое время я только лежала. Потом, после двух операций, смогла сидеть. Потом поняла, что коляска слишком большая и с нею особенно не разбежишься. Тогда я решила, что мне надо как-то начинать ходить. Пусть и с костылями, но ходить. И вот я потихоньку, но делаю это.
Она победно улыбнулась.
— Здорово! Вы молодец! — он захлопал в ладоши. — Боритесь и продолжаете жить дальше. Несмотря и вопреки. Вы сильная.
Он восхищённо покачал головой.
— И всё же, почему выставка? Вернее, так — почему именно эта выставка?
— Потому что он мне нравится. — Выпалила она. — Есть вещи, которые цепляют, цепляют сразу. Ты не всегда можешь толком объяснить это. Это остаётся на уровне чувств и инстинктов. Так вот, этот художник мне очень нравится. Нравится своей необычностью и цветом.
Он хмыкнул:
— Ну что вы! Это всё вторично! Ван Гог первым показал людям, что можно всё написать жёлтым цветом. До него была чёрно-белая живопись и цветная. Он разделил цвета, показав, что один цветовой приоритет может изобразить весь мир не хуже всей цветовой гаммы. Он создал иной мир, не хуже прежнего.
Мои картины — в фиолетовой гамме. Вы видели лавандовые поля Прованса? Это фиолетовый океан с фантастически прекрасными, сонно-спокойными, лениво покачивающимися на ветру ровными рядами цветущей лаванды. Это магия. Магия цвета.
Я увидел их и понял, что это подсказка к пониманию Ван Гога, а потом неожиданно прочитал в его письмах к брату Тео: «Природа здесь такова, что начинаешь чувствовать, что такое цвет».
Да, вы сразу вспомните многие картины одного знаменитого уроженца Прованса — Поля Сезанна, можно вспомнить нимф и морских ежей Пикассо, балконы Ниццы, написанные Матиссом, треугольники белоснежных парусов в синем море Рауля Дюфи. Это тоже всё оттуда. Но только Ван Гог понял цвета Прованса до конца и взял себе жёлтый, а позднее и синий. Он писал брату Тео: «Жёлтый цвет — высшая просветлённость любви. Солнце и свет, по счастью, можно выразить при помощи жёлтого, бледного жёлто-зелёного, лимонного и золотого». В общем, Ван Гог вполне может быть описан этими двумя цветами. Жёлтый и синий. Солнце и небо.
— Так вы?.. — она вопросительно посмотрела на него.
— Да, автор всей этой мазни, — он раздражённо усмехнулся. — И это не поза. Просто иногда стоит говорить себе правду.
— Вы не правы, — она печально улыбнулась. — Ваш фиолетовый — это загадочная меланхолия, недосказанность перманентных приступов дежавю и слов, так и не высказанных вслух. Это чувства. Вы спонтанно выразили их, но сами так и не поняли этого. А жаль.
Он недоумённо и как-то растерянно пожал плечами.
— Может, вы в чём-то и правы. Меня всегда изумляло, почему мы недостаточно впечатляемы реализмом. Нам нужен или гиперреализм, похожий на фото, или кубизм, где мы видим разложение этого мира на формы, либо искажение цветовой палитры, как у Ван Гога. Почему нам так не нравится этот мир?
Или нам не даёт покоя роль создателя, словно нас в чём-то обошли? Может быть, затасканное «я так вижу» — это совсем не кокетство художника, а правда или часть правды, и довольно значительная. Может, мы просто хотим видеть этот мир таким. Ведь, по правде говоря, мы видим не этот мир, а себя в этом мире, и на самом деле нам не слишком-то и важно, каким он будет выглядеть. Нарциссизм — наше всё!
Он замолчал.
— Художники — недоделанные демиурги. — Она согласно кивнула головой и рассмеялась. — Кто-то слегка изменяет на своих полотнах этот мир, а кто-то, кардинально искажая реальность, выстраивает новые.
Она внимательно посмотрела на него.
— Есть красивая старая легенда о молодом начинающем художнике, который для копирования одного шедевра пришёл в известную картинную галерею. Было раннее утро. Солнце только встало. Туманный розовый рассвет. Никого вокруг. Шаги по брусчатке гулко отдаются в тишине, словно подчёркивая его одиночество. Он любил такие рассветы и хотел просто посидеть на скамейке, подождать открытия галереи.
Ходили слухи, что ночью и ранним утром по пустынным залам бродит то ли призрачный хранитель галереи, то ли дух умершего художника, отдавшего свою душу за возможность рисовать шедевры. Впрочем, он не придавал этим сказкам особого значения. Подойдя к галерее и уже собравшись сесть на стоявшую рядом лавку, он вдруг увидел смутную человеческую фигуру в тёмно-багровом плаще и старинном цилиндре. Фигура поманила его рукой. «Что за чертовщина? — подумал он. — Кто-то развлекается, пугая ранних прохожих». Впрочем, он был не робкого десятка и решительно пошёл в сторону этой фигуры. Незнакомец оказался довольно высок, худ, его лицо было каким-то нечётким и всё время менялось. Голос был хрипловат, но достаточно громок.
— Ученичество — начало любого ремесла, — произнёс он, ни к кому не обращаясь. — И любого подмастерья интересует, что же не хватает ему, чтобы стать мастером. В чём этот секрет и какова его цена. Впрочем, объяснить это часто довольно сложно. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Я предлагаю вам посетить закрытое крыло этой галереи, где вы увидите изнанку этих картин, где они не развлекают, восхищают и утешают, а где они становятся видимой правдой. Той самой правдой, с которой работает настоящий художник, чтобы они стали гениальными полотнами, остающимися в веках. Хотите ли вы увидеть настоящий мир великих художников, то, что они видят в реальности, а потом отображают на полотне? Творческий процесс бывает омерзительным. Кровь, пот и слёзы. Но это стоит цены, заплаченной за шедевр. Итак, вы идёте?
— Да, иду, — его голос дрожал, но любопытство, осознание, что он может увидеть нечто особенное, доступное лишь избранным, было сильнее страха. — Пойдёмте!
Они вошли в туман и через мгновение оказались перед высокими массивными дверьми, на которых сияли латунные буквы.
— Что здесь написано? — спросил художник.
— Я бы написал: «Трусам, колеблющимся и идиотам вход запрещён!» — хмыкнул незнакомец. — Но это латинское выражение старины Гиппократа, по недоразумению связанное позднее с искусством. «Vita brevis, ars longa», что переводится как «Жизнь коротка, искусство долговечно».
Он с усилием открыл двери.
— Прошу вас!
Сделав шаг в темноту, художник упал в кружащиеся звёзды, затем всё померкло и вспыхнул свет. Они оказались в галерее. Бесконечные коридоры, расходящиеся в разные стороны, были увешаны картинами.
— Выбирайте любой зал, — учтиво кивнул незнакомец. — Порядок не важен. Важны лишь сами картины.
— Давайте сюда, — художник повернул направо.
— Гиперреализм, — произнёс незнакомец. — Портреты.
И он посторонился, пропуская его вперёд.
На стенах висели портреты людей. Молодых, пожилых, совсем старых. Дети, юноши, мужчины, женщины, старики и старухи. Они казались совсем живыми. Живыми до неприятности. Внезапно он почувствовал на себе взгляд. Много взглядов. Они следили за ним, поворачиваясь зрачками вслед. В этих глазах плескалась невыразимая боль и тоска.
— Но как это возможно? — прошептал он срывающимся голосом, оборачиваясь к незнакомцу. — Как?
— Истинный гиперреализм возможен только, если вырезать кусочек реальности. Стоп-кадр бытия, а не его беспомощная копия. В копии нет жизни. Чтобы пленить реальность, нужно пленить душу модели.
Он загадочно улыбнулся.
— Ну пойдёмте дальше. У нас много чего ещё можно посмотреть.
И он указал рукой в следующий коридор.
Они шли по бесконечным залам. Художник был заворожён, потрясён и подавлен. Вот залы кубизма. Разложенные на формы животные и люди, застывшие в своём последнем моменте отчаяния, препарированные на простые составляющие.
— Порою мир утомляет нас своей хаотичностью и бестолковостью, — хихикнул незнакомец. — Это раздражает и выводит из себя. Кубизм — это гениальная попытка этот хаос упорядочить. Остановить. Извлечь и очистить то простое, первородное, что есть в нём, не обращая внимания на его сопротивление и боль. Кто-то скажет: это художественная расчленёнка, но о вкусах не спорят, не правда ли?
Он ведёт его  дальше. Зал Ван Гога. Вращающиеся вселенные и разноцветные, уходящие в бесконечность дыры.
— Подойдите поближе! Не бойтесь! — незнакомец прикладывает руку к уху. — Слышите? Гул от вращения и шёпот. Он завораживает и зовёт.
Незнакомец улыбается.
— Необычные, ядовито яркие искажённые цвета. Это искажённые эмоции. Эмоции на грани. Боль, отчаяние, истошный крик. Они вырываются и начинают жить на холсте. А дилетанты думают, что это просто такая краска.
И снова залы, картины, краски, лица, глаза, исчезающие силуэты, страстные объятия, печаль, горе, ужас. Они подходят к залу с надписью «Новый зал». Он пуст. Белые потолок, пол, стены. И пустые подрамники. Посередине стоит пустой мольберт с чистым холстом.
Незнакомец улыбнулся.
— Вы видели, конечно, не всё, но многое, и, я так думаю, смогли понять главное. Красота шедевра — не всегда правда. Вернее, лишь часть правды. Правда глубже, гораздо глубже той реальности, что мы видим изображённой на холсте. Чтобы понять это, не обязательно самому становиться краской, но чтобы создать такой шедевр, надо поделиться частью себя или кого-либо другого. Вы не думали, отчего близкие люди многих великих художников были несчастны? Они были донорами этих чувств или изображений. Чтобы изобразить чувство, надо его почувствовать, увидеть в чьих-то глазах. Достойные люди отдают своё, недостойные отбирают у других. Но в любом случае надо что-то отдать. Иначе это не работает.
Девушка замолчала, прервав повествование.
— И он написал эту картину? — не выдержал он.
— Нет. Легенда гласит, что он испугался и убежал. А потом очнулся на скамейке и долго убеждал себя, что это ему лишь приснилось. Он не стал большим художником, но поговаривали, что его часто видели сидящим ранним утром на той скамейке. Кто знает, может, он всё же верил, что сможет опять встретить того незнакомца и всё же нарисовать ту самую, самую лучшую в его жизни картину.
Она лукаво посмотрела на него:
— Ну как, легенда? Понравилась?
— Я просто сражён, — он развёл руками. — Вы лучшая рассказчица после моей бабушки. Но её сказки я слушал в глубоком детстве, и не факт, что мне они сейчас понравятся.
Они засмеялись.
— Красота — это не всегда полная правда, но зачастую картина — это утешение. То, что дарит художник своему зрителю, не всегда кусок торта, тающий во рту, но чужие эмоции, талантливо поданные и считанные им, бесценны. Ваш фиолетовый божественен. Вы прикоснулись к Ван Гогу, и кто знает, если бы он жил подольше, он бы стал и его любимым цветом.
Она замолчала. Вдалеке появилась фигура полноватой женщины, куратора выставки, и призывно замахала ему.
— Вам пора, — она кивнула головой в её сторону. — Приятные хлопоты ждут вас.
— Не такие уж и приятные, — досадливо фыркнул он. — Слушайте, я очень хочу нарисовать ваш портрет. Вот моя визитка. Позвоните, когда сможете.
Она немного грустно улыбнулась.
— Нет. Это неправильно. Давайте так.
И она продиктовала свой номер.
— О многих импульсивных намерениях мы жалеем потом. Не стоит совершать необдуманных поступков сгоряча. Остыньте, и, если желание всё же будет, позвоните мне. Дружить с больными людьми не так уж и здорово.
Она улыбнулась.
— Спасибо за всё. За ваши чудесные работы. Было приятно поговорить с вами. Теперь я пойду. Вам пора, да и я слишком устала. И не надо меня провожать. Это может плохо сказаться на вашем имидже. К тому же здесь, за колонной, служебный лифт, а он спускается прямо на парковку. Мне служительница подсказала.
Она снова лукаво улыбнулась.
Он смотрел, как она с видимым усилием доковыляла до колонны. Через минуту послышался стук смыкаемых створок и гул лифта.
Он словно в ступоре стоял и не мог никак решиться. Но решение пришло. В голове родилась шальная мысль: «Кто я? Кто? Демиург, рисующий на завтрак миры или часть чужого мира? Демиург!
И он победно улыбнулся.
- А демиургом подвластно всё! На парковку! И к чёрту этот самый имидж!
Распахнувшиеся двери не смогли удержать распоясавшегося демиурга. Он летел по ступенькам лестницы вниз.

Москва, 13 августа 2026 г.