Зелёная тетрадь N30. 2

Её подозрения подтвердил сам Игорь. Как-то раз, задержавшись допоздна, Регина столкнулась с ним в пустом коридоре. Он нервно курил у окна.

— Игорь, Вы уже здесь? Елена Юрьевна, кажется, уехала на совещание.
— Я... жду, — он неуверенно улыбнулся. — Лена меня
предупредила лишь в последний момент, когда я уже выехал за ней.
— Понимаю, — кивнула Регина. — Красивая у вас машина. Мечта.
— Да, — его лицо оживилось. — Это моя... это наша «ласточка». Я за ней, как за ребёнком, ухаживаю. Лена говорит, что аккуратность — признак уважения к вещам. И к людям.

Он произнёс это как заученную мантру. И в этот момент Регина ясно увидела: он не мужчина, а красивая, ухоженная функциональная принадлежность, часть безупречного ансамбля под названием «Жизнь Елены Юрьевны». Его чувства, его «хочу» не имели значения. Важно было лишь соответствие стандарту.
Вечером, готовя ужин для Серёжи, Регина ловила себя на мысли, что в уме примеряет на себя судьбу Елены. «А чем я лучше? — спрашивал внутренний голос. — Я тоже торгую своим временем, своей энергией, своим спокойствием ради этих стен, этой мебели, этой иллюзии безопасности. Я терплю взгляды Феликса, интриги Светланы. Разве это не та же сделка? Только платят мне не «Фольксвагеном», а возможностью не думать о завтрашнем дне. — Но тут же приходило другое, яростное отрицание. — Нет. Во-первых, я никого не покупаю. Моё — это моё, честно заработанное. А во-вторых… — Она смотрела на Серёжу, увлечённого созданием макета книги на компьютере. — Всё, что я делаю, имеет смысл. Вон оно, моё «во-вторых», сидит за столом и морщит нос над работой. Я не грею о него ледяные ноги. Я грею о него душу».

И всё же история Елены стала для неё тревожным звонком. Она увидела в ней логическое завершение пути, на котором отношения сводятся к экономике, а одиночество маскируется под рациональный быт. Страшнее всего был не сам факт этой «сделки», а её полная безнадёжность. Елена купила не любовь и не семью. Она купила иллюзию присутствия. Молодого, тёплого тела рядом в огромной кровати, которое терпело её холод за право обладать дорогой игрушкой. И когда игрушка стала важнее того, кто её купил — а она неизбежно должна была стать важнее — осталось только ледяное одиночество, теперь уже на двоих. Вот он, — думала Регина, — самый страшный мираж. Не тот, что манит в пустыне, а тот, что строишь себе сам, в своей защищённой квартире. Мираж того, что можно рассчитать и купить счастье. Или хотя бы подобие семьи. Иллюзия контроля над тем, что по определению не контролируемо — над чувствами, над одиночеством, над потребностью в простом человеческом тепле.

История с «ледяными ногами» укрепила её в странном решении. Она не хотела ничьих «Фольксвагенов». Не хотела быть ни Еленой, покупающей тепло, ни Игорем, продающим его. Её независимость, выстраданная и оплаченная двумя работами, нервами и бессонными ночами, была её главным активом. И единственной валютой, которой она была готова платить за будущее сына и за свой собственный, шаткий, но настоящий покой. Всё остальное — от «взгляда с поволокой» до предложений «поддержать» — было той же самой сделкой. А она с торгов по продаже себя, кажется, окончательно ушла. Пусть её ноги иногда и мёрзли в холодной постели одной. Зато это был её холод. И её свобода. Фарфоровая чашка на её столе с тех пор казалась не подарком, а безмолвным напоминанием о цене, которую можно заплатить за иллюзию контроля над жизнью.