Неискренняя радость

Он не стоял у окна. На этот раз он сидел на полу в пустой комнате, прислонившись спиной к холодной стене, среди разбросанных коробок, половина из которых так и осталась нераспакованной. Дождь всё-таки шёл — но не за окном, а где-то далеко, глухим шумом по жестяной крыше соседнего дома, почти не проникая в эту тишину. В руке он сжимал потрёпанный блокнот — тот самый, куда столько месяцев подряд записывал всё подряд: от «она улыбнулась, когда я сказал про кофе» до «опять промолчала, будто меня тут нет».

Последние пару дней его трясло от злости — такой острой, что даже дышать было неудобно. Он перечитывал старые записи, и каждое слово теперь казалось ему ловушкой, в которую он сам себя загнал. А потом злость смешивалась с чем-то горьким и нелепым — почти смешным. И от этого становилось ещё хуже.

Он открыл блокнот на чистой странице и вывел крупно, будто хотел, чтобы буквы сами всё объяснили:

> «Я последние пару дней нахожусь в бешенстве от того, что ты нашла мне замену. Я понимаю, эта замена, возможно, появилась ещё год назад, но ты, как умелая актриса, всё тщательно скрывала. А теперь уже скрывать нечего, ведь меня, как груза, больше нет. Ты на свободе, о которой так мечтала».

Он остановился, провёл пальцем по краю страницы, будто пытался стереть написанное, но не стал. Вместо этого продолжил, уже быстрее, почти выталкивая слова:

> «Я вот сижу и понимаю, что любви искренней и честной между двумя людьми не существует. Она существует либо у одного из двух, либо у обоих — любовь к кому-то из прошлого, или невзаимная в настоящем, но не у двух к друг другу одновременно… Это так огорчает. Я так злюсь на тебя за это, так сильно ревную тебя к новому человеку. А потом думаю: ты ведь и с ним сыграешь ту же игру под названием „любовь“. Будешь говорить ему те же слова, что и мне, и всем бывшим. Будешь касаться его так же, как меня и тех, кто был до меня. Он будет касаться тебя, как и все до него, но не так, как я касался тебя. Он будет говорить то же, что и все до него, но не то, что говорил тебе я».

Ручка замерла. Он уставился на эти строки, чувствуя, как внутри всё сжимается, а потом вдруг стало почти смешно — от этой бесконечной повторяемости, от того, как легко любовь превращается в шаблон, который можно надевать на любого.

> «Вроде и злюсь, вроде и смешно от всей этой твоей игры. Говорят же, что любовь живёт три года. Кто-то скажет, что она живёт столько, сколько вы сами того хотите. Ты и вправду не умеешь любить искренне и честно. А вот сыграла любовь ты потрясающе. Так, что вначале я верил в эту любовь. Со временем начали появляться сомнения, но ты искренне пыталась всячески убрать мои сомнения. Не вышло. Надеюсь, ты правда рада и счастлива, что нашла другого, не успев ещё закончить отношения».

Он глубоко вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что казалось, будто из него выходит весь воздух комнаты.

> «До этих мыслей я писал в дневнике, что я рад, что ты счастлива. Но теперь скажу… Я рад. Но не искренне».

Он захлопнул блокнот, резко, как будто хотел закрыть эту дверь навсегда. Но пальцы всё равно дрожали. Он встал, прошёл по комнате, перешагнув через коробку с книгами, и остановился у двери. Не у окна — туда он больше не смотрел. Там всё равно ничего не было видно сквозь пелену дождя.

А потом, уже почти у выхода, он тихо произнёс вслух, будто проверяя, как звучат эти слова без бумаги:
— Пусть будет счастлива. Хоть и не искренне… Но пусть.

И вышел, оставив за собой пустую комнату, разбросанные коробки и блокнот с мыслями, которые теперь казались ему чужими — как будто их писал кто-то другой, кто ещё верил, что любовь можно удержать, если просто стараться чуть сильнее.