Я Пушкин просто

 

            Я ПУШКИН ПРОСТО
 

                документальная повесть
         с фрагментами из писем и воспоминаний

               
                С О Д Е Р Ж А Н И Е

I. ПЕТЕРБУРГ, 1836 год

 ПУШКИН И СЁСТРЫ ГОНЧАРОВЫ
 ДАНТЕС

II. ГИБЕЛЬ ПОЭТА

  ДВА ВЫЗОВА
  ДУЭЛЬ И КОНЧИНА

III. ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ

     НАТАЛЬЯ   ГОНЧАРОВА (ПУШКИНА)  –  ГЕНЕРАЛЬША ЛАНСКАЯ
   АЛЕКСАНДРА  ГОНЧАРОВА  –  БАРОНЕССА  ФРИЗЕНГОФ
 ЕКАТЕРИНА  ГОНЧАРОВА  –  БАРОНЕССА  ГЕККЕРН
        ДОЧЬ ДАНТЕСА – ПОКЛОННИЦА ПУШКИНА
 

IV. НЕЗАХОДЯЩЕЕ СОЛНЦЕ

        С ДУШОЙ И ТАЛАНТОМ

 

I.                ПЕТЕРБУРГ, 1836 г.   

                ПУШКИН И СЁСТРЫ ГОНЧАРОВЫ

 В гранит оделася Нева,
 Мосты повисли над водАми.
Темно-зелёными садами
 Её покрылись острова.
А. Пушкин

       Наталья Гончарова встретила своего жениха, на тот момент уже известного поэта Александра Сергеевича Пушкина, когда ей было 16 лет. Через три года вышла за него замуж. Пушкин был старше ее на 13 лет и почти на семь сантиметров ниже.
      Сейчас, летом 1836 года, пошел шестой год их супружеской жизни. В семействе Пушкиных уже было четверо детей: Маша, Саша, Гриша и всего месяц малютке Таше.
Александра и Екатерина, старшие сёстры Натали, давно мечтали жить в столице, куда младшая сестра уехала после свадьбы.
Сёстры много читали о сказочных дворцах, о жизни царской семьи, о высшем петербургском обществе. Они не могли дождаться писем от младшей сестры и летели как птицы навстречу посыльному от почтмейстера. Они мечтали тоже прогуливаться по Невскому проспекту – украшению российской столицы.
        – Разве можно сравнить здешнюю тоску с жизнью Натали? – Александра бередила душу засидевшейся в девках Екатерине.
   – Да уж. Ты права. Здесь чтение, вышивание да верховая езда, – вот и все радости.
        Им, романтичным девушкам, грезились гулянья и балы в Петербурге, набережные с чугунными оградами, чисто подметенные тротуары с прогуливающимися кавалерами. Девушкам снились статные гусары, корнеты и прапорщики в новеньких мундирах. Обе в мечтах видели себя среди барышень, попавших во дворец. Чтобы найти женихов, лучшего места для невест, чем придворный бал, где кавалеры стремились навстречу дамам и барышням, приглашая их на мазурку, – не найти. Все танцы Александра и Екатерина выучили давным давно.   
         Александра, любившая стихи мужа младшей сестры, часто зачитывалась картинами северной столицы:

По оживлённым берегам
Громады стройные теснятся
Дворцов и башен; корабли
Толпой со всех концов земли
К богатым пристаням стремятся…

      Вот уже два года, как две сестры Натальи Николаевны прибыли в Петербург и поселились под одной крышей с Пушкиными.
          Места всем не хватало, и пришлось думать о более просторной квартире. Пушкин подписал контракт на снятие в Петербурге нового жилья, состоящего из одиннадцати комнат. Вскоре Пушкины въехали в эту квартиру на Мойке. Кабинет Александра Сергеевича был в самой большой комнате. Посреди стоял огромный стол, заваленный бумагами, письменными принадлежностями и книгами, а сам поэт обычно сидел в углу в кресле. Вся стена была уставлена полками с книгами.
        Пушкин, обрадованный разрешением издавать «Современник», возлагал надежды на журнал и «Историю Петра». Но надежды не оправдались  В Петербурге его ждали хлопоты со вторым номером журнала, переговоры с типографией и долги. Он надеялся, что второй номер и переиздание «Онегина» поправят его финансовое положение. Долговая яма лишь оказалась еще глубже. Пушкин занимал деньги у друзей писал им в Москву: «Деньги, деньги! Нужно их до зареза». Муж был загружен литературной работой, жена занята домом и детьми.
 
 
   Наталья Николаевна еще два года назад поняла, что достойно выйти замуж сёстры смогут только в столице, и стремилась поселить до их замужеств у себя. Муж не был в восторге от её идеи.
    Он интересовался еще до из переезда:
 – Обеих ли ты сестер к себе берешь, Натали? Думаешь выдать Катерину и Александру замуж?
 – Да, именно так, – отвечала жена.
 – Ничему этому не бывать!
 – Почему же?
 – Оба жениха влюбятся в тебя. Ты мешаешь сёстрам своей красотой.
 – Ничуть не помешаю, наоборот, помогу.
 – Я считаю, – объяснял муж, –  семья должна быть под одной кровлей: муж, жена, дети пока малы. Предупреждаю, хлопот не оберешься, и семейного спокойствия не будет.
   – Ты подумай, Александр, – возражала жена, – сёстры помогут нам с оплатой квартиры.
       Действительно, так оно и случилось, сёстры уже два года вносили долю для оплаты квартиры и пропитания из своего содержания, выплачиваемого им братом Дмитрием. Деньги присылались постоянно, и постоянно их не хватало. Наталья Николаевна решилась написать в Полотняный Завод брату:                «Я вынуждена, дорогой брат, прибегнуть к твоей доброте и великодушному сердцу, чтобы умолять тебя назначить мне с помощью матери содержание, равное тому, какое получают сестры. Я тебе откровенно признаюсь, что мы в таком бедственном положении, что бывают дни, когда я не знаю, как вести дом, голова у меня идет кругом. Мне очень не хочется беспокоить мужа мелкими хозяйственными хлопотами, и без того я вижу, как он печален, подавлен, не может спать по ночам и, следственно, в таком настроении не в состоянии работать, чтобы обеспечить нам средства к существованию: для того, чтобы он мог сочинять, голова его должна быть свободна. Мой муж дал мне столько доказательств своей деликатности и бескорыстия, что будет совершенно справедливо, если я со своей стороны постараюсь облегчить его положение».
    Наталья признавалась брату, что пишет ему без ведома  мужа. Если бы поэт знал, то, несмотря на стесненные обстоятельства, не разрешил бы.
  А пока в доме было весело. Сёстры помогали слугам и няням по хозяйству и играли c детьми.
– Вишь, Катерина! – смеялась Александра, – будет точно как в «Горе от ума»: мы с помощью сестры со всей Европой породнимся!
  Услышав смех теток, прибежала  пятилетняя Маша.
– Запомнила ты вчерашние стихи? – спросила племянницу Александра.
 – Конечно, – отвечала Маша и, высоко подняв голову, гордо декламировала:
        Буря мглою небо кроет,
                Вихри снежные крутя;
                То, как зверь, она завоет,
                То заплачет, как дитя,
                То по кровле обветшалой
                Вдруг соломой зашумит,
                То, как путник запоздалый,
                К нам в окошко застучит...

          Сёстры читали детям отцовские сказки, сами погружаясь в волшебный пушкинский мир:
 У лукоморья дуб зелёный;
Златая цепь на дубе том:
И днём и ночью кот учёный
Всё ходит по цепи кругом;
Идёт направо — песнь заводит,
Налево — сказку говорит.
Там чудеса: там леший бродит,
Русалка на ветвях сидит;
Там на неведомых дорожках
Следы невиданных зверей;
Избушка там на курьих ножках
Стоит без окон, без дверей;

Там лес и дол видений полны;
Там о заре прихлынут волны
На брег песчаный и пустой,
И тридцать витязей прекрасных
Чредой из вод выходят ясных,
И с ними дядька их морской;
Там королевич мимоходом
Пленяет грозного царя;
Там в облаках перед народом
Через леса, через моря
Колдун несёт богатыря;
В темнице там царевна тужит,
А бурый волк ей верно служит;
Там ступа с Бабою Ягой
Идёт, бредёт сама собой,
Там царь Кащей над златом чахнет;
Там русский дух… там Русью пахнет!
           Пушкин жил в обществе, в котором не мог не чувствовать своего превосходства, и в то же время находил себя постоянно униженным. Только самые близкие друзья знали, в каких тисках  был поэт, насколько тяжелым было его финансовое положение. Векселя, выданные разным лицам, требования об уплате долгов со стороны кредиторов, начиная от книгопродавца и кончая лавочником, поставлявшим провизию, не говоря уже про заклад ростовщику шалей и жемчуга, даже долг собственному камердинеру. Среди вещей, заложенных Пушкиным, было и серебро, принадлежавшее свояченице, уже ставшей фрейлиной, Александре Николаевне Гончаровой. Поэт переживал и говорил близким друзьям: «Если я умру, моя жена окажется на улице, а дети в нищете».
      Пушкин сначала разругался, а потом сдружился с графом Владимиром Соллогубом, подававшем надежды литератором. Они часто бродили по толкучему рынку, покупали там сайки. Гуляя, сочиняли стишки:

Как ты к Смирдину взойдёшь,
Ничего там не найдешь.
Ничего ты там не купишь.
    Лишь Сенковского толкнешь
Иль в Булгарина наступишь, – прибавил Пушкин.

   Пушкин боготворил свою жену, которой не возможно было не восхищаться. Шесть лет назад он писал ей: «Я утешаюсь тем, что часами простаиваю перед белокурой мадонной, похожей на Вас, как две капли воды». А позже был несказанно рад:
Исполнились мои желания. Творец
Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,
Чистейшей прелести чистейший образец.
 
     Теперь вечерами супруги встречались с друзьями у Карамзиных, Вяземских, у князя Одоевского и на светских балах. 
    Однажды Пушкин приехал в Академию Художеств с Натальей Николаевной на сентябрьскую выставку и встретился  с художником Айвазовским. Пушкин ласково спросил, где его картины. Айвазовский показал их и запомнил тёмно-серые с синеватым отливом ясные глаза поэта и обратил внимание на наряд красавицы-жены. На ней было изящное белое платье, бархатный черный корсаж с переплетенными черными тесемками, на голове большая палевая соломенная шляпа. На руках – большие белые перчатки. Очень многие в стране знали и любили его стихи:
                Унылая пора! Очей очарованье!
                Приятна мне твоя прощальная краса –
                Люблю я пышное природы увяданье,
                В багрец и в золото одетые леса.**
    Окружавшие отмечали, что волосы Пушкина были не очень тёмные, длинные, сильно вьющиеся. Сам он -- невысок ростом, с заросшим лицом, глаза блестели в беспрерывном движении. Народ любил поэта. Однажды показалась толпа. Думали, встречают императора Николая Первого, но оказалось, толпа сопровождала поэта, которому аплодировали и кричали: «Браво, Пушкин!» Уже тогда было много истинных поклонников его дивной поэзии:
                Под голубыми небесами
                Великолепными коврами,
                Блестя на солнце, снег лежит;
                Прозрачный лес один чернеет,
                И ель сквозь иней зеленеет,
                И речка подо льдом блестит...
        Поэт не следовал моде и ездил на балы в черном галстуке, в двубортном жилете с откидными воротничками, подражая Байрону. Жена его была украшением всех собраний и предметом зависти всех дам. Для того, чтоб приглашали её на балы во дворец, Пушкин согласился быть камер-юнкером. Певец свободы, наряженный в придворный мундир, для сопровождения жене-красавице, играл жалкую роль. Это он чувствовал глубоко. К тому же светская жизнь требовала значительных  расходов, на которые у Пушкина не доставало средств. Деньги он пытался пополнить игрою, но часто проигрывал. Поэт имел много литературных врагов, не дававших ему покоя. Они уязвляли его самолюбие, утверждая, что Пушкин исписался. Это было обидной ложью, но Пушкин так и не сумел приобрести необходимого  равнодушия к печатным оскорблениям. Журнал его, «Современник», шёл плохо. В свете многие поэта не любили, потому что боялись его эпиграмм, на которые он не скупился. От них он нажил себе немало врагов. По городу ходила прошлогодняя эпиграмма Пушкина:

В Академии наук
Заседает князь Дундук.
Говорят, не подобает
Дундуку такая честь;
Отчего ж он заседает?
Оттого что жопа есть.

      Герой эпиграммы был ещё и цензором, чинил препятствия изданию пушкинских сочинений.


                ДАНТЕС
 
 
Смеясь, он дерзко презирал
Земли чужой язык и нравы;
Не мог щадить он нашей славы;
Не мог понять в сей миг кровавый,
На что он руку поднимал!               
                М.Ю. Лермонтов

   Три года назад молодой француз Жорж Дантес в поисках счастья совершал путешествие по Европе и встретил голландского посланника, возвращавшегося из отпуска к месту служения в Петербург. Познакомились в гостинице. Узнав о тяжёлом положении молодого француза и о его полном одиночестве, Геккерн принял в нём участие и предложил присоединиться. Предложение было радостно принято.
 Расположение и любовь барона Геккерна к Дантесу росли с каждым днём. Он помог молодому французу в военной карьере.
 Император Николай, откликнувшись на просьбу посланника, собрал однажды офицеров Кавалергардского полка и, подведя к ним за руку юношу, сказал:  – Вот вам товарищ. Примите его в свою семью, любите как пажа.
 В полку Дантес пользовался симпатиями своих товарищей, за ним водились шалости, но совершенно невинные и свойственные молодёжи.
         А Наталья Пушкина продолжала царствовать. Соллогуб восторгался ею: "Много видел я на своём веку красивых женщин, много встречал женщин ещё обаятельнее Пушкиной, но никогда не видывал я женщины, которая соединяла бы в себе такую законченность классически правильных черт и стана. Ростом высокая; с баснословно тонкой талией, при роскошно развитых плечах и груди, её маленькая головка, как лилия на стебле, колыхалась и грациозно поворачивалась на тонкой шее; такого красивого и правильного профиля я не видел никогда более, а кожа, глаза, зубы, уши! Да, это была настоящая красавица, и недаром все остальные, даже из самых прелестных женщин, меркли при её появлении».
         Осенью возобновились балы. За те несколько месяцев, что Дантес не видел жену Пушкина, он успел влюбить в себя и Екатерину Гончарову. Наталья Николаевна ревновала Дантеса к родной сестре. Не отходя ни на шаг от Екатерины Гончаровой, он издали бросал нежные взгляды на Натали, с которой танцевал мазурки. Красавец Жорж, ровесник по годам, был для Натали идеальной парой по внешности.   
    Гремел военный оркестр, пол ритмично дрожал под ногами танцующих в такт музыке. Но жалко было смотреть на Пушкина, который стоял в дверях, стесняясь своего роста, молчаливый, бледный. А Дантес продолжал сходить с ума, забывая о своей карьере и о ревности отца.   
     Пушкин же ничего особенного не замечал, был счастлив в семействе, обожал жену, гордился её красотой и был в ней вполне уверен. Ему ли с молодости опытному кавалеру не помнить свои строки:
                Слова и взор волшебниц сих
                Обманчивы… как ножки их.
     Пушкин ревновал не потому, что сомневался в жене, поэт опасался сплетен, страшился сделаться смешным во мнении света. Эта боязнь стала причиной нервозности, а не Дантес, которого бояться ему было нечего. Он боялся молвы, и видел в Дантесе не соперника, а посягателя на своё имя.               
     Во многом Пушкин сам был виноват: он открыто ухаживал сначала за одной, потом за другой. Жена, бывшая в его дон-жуанском списке под №113, сначала страшно ревновала, потом стала равнодушна и привыкла к неверностям мужа. Сама же оставалась ему верна, и все обходилось легко и ветрено. 
     Еще три года назад Александр Сергеевич писал ей из Болдино:
«...хочу немножко тебя пожурить. Ты, кажется, не путем искокетничалась.  Смотри: не даром кокетство не в моде... В нем толку мало. Ты радуешься, что за тобою, как за сучкой, бегают кобели, подняв хвост трубочкой и понюхивая тебе задницу…  есть чему радоваться!»   
     Княгиня Вяземская предупреждала Наталью Николаевну относительно последствий флирта с молодым французом:
    – Я люблю вас, как своих дочерей. Подумайте, чем это может кончиться! – предупреждала она Наталью  Николаевну.                – Мне с ним весело, – отвечала Наталья. – Он мне просто нравится. Будет то же, что было два года сряду.
    Наталья Николаевна помнила, что муж наказывал ей: «Гуляй, жёнка; только не загуливайся, и меня не забывай!.. Кокетничать я тебе не мешаю, -- но требую от тебя холодности, благопристойности, важности -- не говорю уже о беспорочности поведения, которое относится не к тону, а к чему-то уже важнейшему. И ещё: Я не ревнив, да и знаю, что ты во всё тяжкое не пустишься…  Если при моём возвращении я найду, что твой милый, простой, аристократический тон изменился, разведусь, вот те Христос!».
 И, смягчившись, добавлял:
       «Ты молода – так царствуй, потому что ты прекрасна!»
         Дантес стал вхож в дом Пушкина с января 1836 года. Через три месяца Пушкин поехал в Москву. Он хотел заручиться согласием московских литераторов участвовать в «Современнике». Муж писал жене, что скучает, беспокоится о ее здоровье. Надо было видеть радость и счастье поэта, когда он получал письма от жены.  Он весь сиял и осыпал эти исписанные листочки бумаги поцелуями. 
        Страстный роман Пушкиной и Дантеса начался еще в сентябре прошлого года. В то время Пушкин жил в Михайловском.
       Дантес в конце концов добился ответного чувства Натальи Николаевны. Окружавшие видели его под руку с госпожой Пушкиной. Они были безумно влюблены друг в друга. Дантес беспрерывно танцевал с Пушкиной, и все видели как счастливы они были в те минуты.
          20 января 1836 года Дантес письменно признавался Геккерну: «Мой драгоценный друг, я безумно влюблен! Да, безумно, ибо не знаю, куда преклонить голову. Я не назову тебе ее, ведь письмо может затеряться, но вспомни самое прелестное создание в Петербурге, и ты узнаешь имя. Самое же ужасное – что она также любит меня, но видеться мы не можем, ибо муж возмутительно ревнив». 
         Не назвал Жорж Дантес имя своей возлюбленной, потому что посланник предупредил его: тайная полиция следит за перепиской интересных для нее людей. 
         Не забывал приёмный сын благодарить отца-благодетеля: «Ты даришь мне подарки и только благодаря им я существую: экипаж, шуба... я бы не смог выезжать из дому, русские утверждают, что такой холодной зимы не было... мне хотелось бы получить от тебя из Парижа перчатки и носки».
        Дантес просил совета: «Теперь мне кажется, что я люблю ее больше, чем две недели назад! Право, мой дорогой, это идея фикс, она не покидает меня, она со мною во сне и наяву. У меня более, чем когда-либо причин для радости, ибо я достиг того, что могу бывать в её доме, но видеться с ней наедине, думаю, почти невозможно... Я последую твоим советам, ведь ты мой лучший друг, и я хотел бы излечиться к твоему возвращению и не думать ни о чем, кроме счастья видеть тебя, а радоваться только тому, что мы вместе».
        Из следующего письма: «В последний раз, что мы с ней виделись, она описала мне свое положение с таким самопожертвованием, просила пощадить ее с такой наивностью, что я воистину был сражен... Она сказала: – Я люблю Вас, как никогда не любила, но не просите большего, чем мое сердце, ибо все остальное мне не принадлежит, а я могу быть счастлива, только исполняя все свои обязательства, пощадите же меня и любите всегда так, как теперь, моя любовь будет Вам наградой. Думаю, будь мы одни, я пал бы к ее ногам и целовал их, и, уверяю тебя, с этого дня моя любовь к ней стала еще сильнее». 
       «Ты же единственный, – уверял приёмный сын барона, – кто равен ей в моей душе: когда я думаю не о ней, то – о тебе. Однако не ревнуй, мой драгоценный… ты-то останешься навсегда, что же до нее – время окажет свое действие, так что ничто не будет напоминать мне ту, кого я так любил. Ну, а к тебе, мой драгоценный, меня привязывает каждый новый день все сильнее, напоминая, что без тебя я был бы ничто».
         Дантес продолжал извещать усыновителя: «Мой дорогой друг. На сей раз, слава Богу, я победил в себе безудержную страсть, что пожирала меня 6 месяцев, во мне осталось лишь преклонение да спокойное восхищение созданьем, заставившим мое сердце биться столь сильно. Верю, что были мужчины, терявшие из-за нее голову, она для этого достаточно прелестна, но чтобы она их слушала, нет! Она же никого не любила больше, чем меня. Она много сильней меня, больше двадцати раз просила она пожалеть ее и детей, ее будущность... она столь прекрасна, что можно принять ее за ангела, сошедшего с небес. Еще одно странное обстоятельство: в тот же вечер поехал я на бал при дворе, и Великий Князь-Наследник шутил со мной о ней, отчего я тотчас заключил, что и в свете, должно быть, прохаживались на мой счет. Её же, убежден, никто никогда не подозревал, и я слишком люблю ее, чтобы  скомпрометировать».
    Между тем, как свет полнился слухами, Дантес продолжал описывать барону Геккерну ситуацию: «Сам Господь пришел мне на помощь: вчера она потеряла свекровь, так что не меньше месяца будет вынуждена оставаться дома... если бы ты мог представить, как сильно и нетерпеливо я жду твоего приезда,  я считаю дни до той поры, когда рядом будет кто-то, кого я мог бы любить... Прощай, мой драгоценный друг, единственный поцелуй в одну твою щеку, но не более, ибо остальное мне хочется подарить тебе по приезде».
    Дантес радостно сообщил барону, что, наконец, произведен в поручики. Много надежд барона было связано с будущим этого блестящего юноши, которому он передал свое имя и состояние. Геккерн испытывал к Жоржу Дантесу разные чувства, обычно свойственные  гомосексуалистам. Однополчане заподозрили необычное отношение товарища с приёмным отцом, и злые языки, недоумевая, шутили: судя по тому, что Дантес ухаживает за дамами, в сношениях он, видимо, играет пассивную роль.
     Хитрый голландский посланник старик Геккерн был известен своим распутством. Он окружал себя молодыми наглыми охотниками до любовных сплетен. Приёмный же сын Геккерна – Дантес – приехал в Россию с твёрдым намерением сделать карьеру. 
    Прелестная жена поэта, которая любила славу своего мужа и для своих успехов, предпочитала блеск балов всему на свете. Сёстры замечали, что Дантес посылал г-же Пушкиной книги и театральные билеты с короткими записками, в числе которых находились выражения, которые могли возбудить щекотливость мужа. Наталья Николаевна часто бывала у Вяземских, и всякий раз, когда она приезжала, являлся Дантес, про которого уже знали, да и он сам не скрывал, что Пушкина очень ему нравится. Сберегая честь своего дома, княгиня напрямик объявила нахальному французу:
 – Господин Дантес, прошу свои ухаживания за женою господина Пушкина совершать где-нибудь в другом месте!   
         Старый посланник всячески толкал Наталью Николаевну на скользкий путь измены. Едва ей удавалось избежать встречи с ним, как всюду преследуя ее, он, как тень, вырастал перед ней. Барон искусно находил случаи нашептывать о безумной любви приемного сына, способного в порыве отчаяния наложить на себя руки. Он описывал картины его мук, негодуя на ее холодность и бессердечие. Раз, на балу, полагая, что почва уже достаточно подготовлена, он настойчиво принялся излагать ей обдуманный с сыном до мельчайших подробностей план:
       – Госпожа Пушкина, я предлагаю вам помощь в бегстве за границу с моим сыном и вашими детьми под моей дипломатической эгидой.
      Вернувшись с бала, Наталья Николаевна, еще кипевшая негодованием, рассказала сестре Александре про это позорное предложение.
       Однажды Натали Пушкина с сестрой Екатериной и Дантесом гуляли по Невскому проспекту. В эту самую минуту Пушкин промчался мимо, как вихрь, не оглядываясь, и мгновенно исчез в толпе. Выражение лица его было страшным. Это был первый гром, первый признак грядущей грозы.
     Барон, видя угрожающую опасность, потребовал от приёмного сына немедля написать Наталье Николаевне. В этом послании Дантес заявлял, что отказывается от каких бы то ни было видов на неё. Старый барон лично отнёс конверт и вручил ей. Наталья Николаевна воспользовалась этим письмом, чтобы доказать мужу, что она никогда не забывала своих обязанностей.

                II.   ГИБЕЛЬ ПОЭТА

                ДВА ВЫЗОВА

     В начале ноября Пушкин размышлял над «Словом о полку Игореве», готовил издание, в котором собирался привести свои свидетельства подлинности этого уникального произведения, а также занимался материалами к своей «Истории Петра I».
    Пушкин говорил, что в деревне он бы больше работал, – а здесь ничего не делает, лишь только раздражается до желчи.
    Отношение к жене всегда выливалось у Пушкина в тихое, счастливое чувство благоговейного восхищения. Намеки, связанные с Дантесом, еще не делали поединок неизбежным. Более того, дуэль скомпрометировала бы Наталью Николаевну еще сильнее и искупала бы ее в «луже грязи», как Пушкин называл высшее общество. 
  Постучал слуга: – Вам, барин, почту привезли.
  Пушкин распечатал пакет и прочёл анонимный диплом: «Великие кавалеры, командоры и рыцари светлейшего Ордена Рогоносцев в полном собрании своем единогласно выбрали Александра Пушкина заместителем великого магистра и историографом Ордена Рогоносцев...»
Губы Пушкина задрожали, лицо задергалось, глаза налились кровью. Казалось, сейчас нахлынет приступ бешенства. Но он взял себя в руки, ничего не сказал и вышел из квартиры. 
         4 ноября, после получения Пушкиным анонимного пасквиля, жена осторожно подошла к мужу:
        – Александр, я должна тебе рассказать о возмутительной встрече с Дантесом у Идалии Полетики. Она обманом завлекла  меня к себе на квартиру, где уже ждал обезумевший Дантес. Клянусь, между нами ничего не было! Но должна признаться и в том, что я получала письма от Дантеса. Ты знаешь, я ничего не скрываю от тебя. Вот они.
    Наталья Николаевна показала мужу письма Дантеса к ней. В этот день Пушкин узнал о романе жены, начавшемся еще осенью прошлого года. 
  Пушкин написал шефу тайной полиции, графу Бенкендорфу: «Утром 4-го ноября я получил три экземпляра анонимного письма, оскорбительного для моей чести и для чести моей жены. По виду бумаги, по слогу письма, по манере изложения я в ту же минуту удостоверился, что оно от иностранца, человека высшего общества, дипломата. Я приступил к розыскам. Я узнал, что в тот же день семь или восемь лиц получили по экземпляру того же письма, в двойных конвертах, запечатанных и адресованных на мое имя...”
    В свете заметили, что голландский посланник тёрся около женщин, изучая их увлечения, устраивая любовные дела. нашептывал им непристойности. Он смело говорил с ними о мужьях и любовниках. Чести поэта был брошен вызов – и Пушкин вынужден был ответить.
   В первых числах ноября тётка графа Соллогуба велела позвать племянника: – Представь себе, какая странность! Я получила сегодня пакет, а в нем письмо Александру Сергеевичу Пушкину. Что мне с ним делать?
  Владимир Соллогуб отправился к Пушкину и, не подозревая содержания гнусного пасквиля, передал его поэту. Пушкин сидел в своем кабинете, распечатал конверт и сказал: – Я уже знаю, что это такое; я такое письмо уже получил сегодня, это мерзость против жены моей. Впрочем, понимаете, что безымянным письмом я обижаться не могу. Если кто-нибудь сзади плюнет на моё платье, так это дело моего камердинера вычистить платье, а не моё. Жена моя – ангел, никакое подозрение коснуться ее не может. Соллогуб заметил, что говорил Пушкин спокойно, и, казалось, хотел оставить все дело без внимания.
    Только две недели спустя стало известно, что в тот же день Пушкин послал вызов поручику Дантесу, усыновленному голландским посланником бароном Геккерном.
    Неумеренно открытое ухаживание Дантеса за Пушкиной порождало сплетни в гостиных и мучительно влияло на мужа. Несмотря на это, он, будучи уверен в ней, не воспользовался супружеской властью, чтобы вовремя предупредить последствия.       
  Князь Вяземский разъяснял брату царя:                «Воспользовавшись правом дружбы, которая связывала меня с Пушкиным, я решился распечатать конверт и нашел в нем диплом. Первым моим движением было бросить бумагу в огонь, и мы с женою дали друг другу слово сохранить все это в тайне. Вскоре мы узнали, что тайна эта далеко не была тайной для многих лиц, получивших подобные письма, и даже сам Пушкин получил такое же... Эти письма привели к объяснениям супругов Пушкиных между собой и заставили невинную, в сущности, жену признаться в легкомыслии и ветрености, которые побуждали ее относиться снисходительно к навязчивым ухаживаниям Дантеса; она раскрыла мужу все поведение молодого и старого Геккернов по отношению к ней; последний старался склонить ее изменить своему долгу и толкнуть ее в пропасть. Пушкин был тронут ее доверием, раскаянием и встревожен опасностью, которая ей угрожала...  Мучимый ревностью, оскорбленный в самых нежных, сокровенных своих чувствах, в любви к своей жене, видя, что честь его задета чьей-то неизвестной рукою, он послал вызов».   
К тому времени дуэли были строжайше запрещены законом. Наказания – вплоть до смертной казни как участникам, так и их секундантам.
    Некоторые в свете считали, что Геккерн был в гомосексуальной связи с французом, ревновал Дантеса и поэтому старался поссорить кавалера с его избранницами.
      Когда появились анонимные письма, посылать их было очень удобно: в то время только что учреждена была городская почта. Но не только Пушкин, многие вскоре догадались, что почта контролируется тайной службой.
     Ревность Пушкина росла, и уверенность, что публика знает про его стыд, усиливала негодование. Но он не знал, кто бесчестил его письмами. Подозрение падало на барона. Геккерн за несколько месяцев перед тем усыновил Дантеса, дал ему свою фамилию и назначил наследником. Любовь Дантеса к Пушкиной в планы барона не входила. Геккерн имел честолюбивые виды и хотел женить своего приемного сына на сказочно богатой невесте. Он был подлым эгоистом, которому все средства казались позволительными. Посланник был известен всему Петербургу своим коварным, злым языком. Выглядело правдоподобным, что он был виновником писем с целью поссорить Дантеса с Пушкиной, отвлечь от этой любви и подобрать невесту воистину богатую. Подозрение пало также на двух молодых князей. Оба были дружны с Геккерном и следовали его примеру, распуская сплетни.   
     Зимою продолжали ходить в обществе безымянные письма, рассылаемые приятелям Пушкина. Причины нервозности поэта объяснялись градом этих анонимных  пасквилей, которые стали получать беспрестанно.
     Дантес, остроумный француз-красавец, пользовался большим успехом в обществе. Он был украшением балов. Едва только друзьям: Жуковскому, Вяземскому и другим удавалось успокоить поэта, как он вновь получал подлые письма и приходил в сильнейшее раздражение. Вслед за самим Пушкиным: Карамзины, Вяземский, Жуковский, Виельгорский и даже государь получили эти злополучные послания. Николай I велел графу Бенкендорфу: «Ваше сиятельство, постарайтесь узнать автора, и его дело не затянется». Эксперт сделал детальный анализ почерков анонимных писем и заключил, что пасквили написаны собственноручно князем Долгоруковым.
В столице продолжали толковать о неурядицах в доме поэта. 
        Пушкин написал графу Бенкендорфу: «Вообще говоря, это низкое и неосновательное оскорбление вызвало негодование; но, повторяя, что поведение моей жены было безупречно, все говорили, что поводом к этой клевете послужило настойчивое ухаживание за нею г. Дантеса. Я не мог допустить, чтобы имя моей жены в такой истории связывалось с именем кого бы то ни было. Я поручил сказать это г. Дантесу. Барон Геккерн приехал ко мне и принял вызов за г. Дантеса, попросив отсрочки на две недели».
       Вызов Пушкина не попал по назначению. В дело вмешался старый Геккерн. Он принял вызов, но отложил окончательное решение на 24 часа, чтобы дать Пушкину возможность обсудить всё спокойно. На следующий день, найдя Пушкина, барон сказал ему:
    – Поймите, у меня критическое положение. Я в затруднении, каков бы ни был исход. Поймите мои отеческие чувства к молодому человеку, которому я посвятил свою жизнь.   Я вас прошу о новой отсрочке, скажем, на неделю. Принимая вызов от лица моего сына, уверяю, что сын совершенно не подозревает о вызове, о котором скажу ему только в последнюю минуту.
      Пушкин, тронутый волнением и слезами отца, успокоил:                – Если так, то не только неделю, – я вам даю две недели сроку... При встречах с вашим сыном буду вести себя так, как если бы между нами ничего не произошло. 
    Вскоре Пушкин, возвратясь откуда-то домой, нашел Дантеса у ног своей жены. Дантес, увидев его, поспешно вскочил.
    – Что это значит? – заревел Пушкин. – Что вы тут делаете? Дантес ответил: – Поверьте, я только умолял Наталью Николаевну уговорить ее сестру выйти за меня замуж.
        Пушкин тут же велел позвать Катерину Николаевну и прокричал:  – Поздравляю! Вы – невеста! Дантес просит вашей руки. Екатерина растерялась и убежала к себе. Наталья Николаевна бросилась за ней. 
       – В таком случае, – обрадовался Пушкин, – мы тотчас же попросим разрешение императрицы на ваш брак, вы же знаете, что Катерина Николаевна ее фрейлина.
       О том, что Дантес обхаживает Екатерину, Пушкины знали, но особенно не придавали этому значения, наоборот желали, чтобы у Екатерины было побольше кавалеров. Между бароном Геккерном и тёткой сестер Гончаровых было заключено соглашение о том, что Дантес может приходить к ней каждый день от двенадцати до двух и у нее встречаться с Екатериной. Тайные свидания происходили и в доме голландского посольства, где жил Дантес. Вскоре их отношения явно стали выходить за рамки простого увлечения.
Всё же Пушкин оставался неуспокоенным и не верил, что свадьба состоится.               
     Через несколько дней Геккерн-отец распространил слух о предстоящем браке Дантеса с Екатериной Гончаровой. На балу один посол спросил его:
   – Говорят, ваш сын женится?
   – Верно, – подтвердил барон, – Пушкин ошибается, мой сын влюблен не в его жену, а в его свояченицу Екатерину. Уже давно Жорж умоляет меня согласиться на их брак.    
     Тема дуэли всё равно висела над головой, и поэт Жуковский – наставник наследника престола, просил Пушкина всё остановить: «Ради бога одумайся. Дай мне счастие избавить тебя от безумного злодейства, а жену твою от совершенного посрамления».               
   Хотя теперь уже не было причины стреляться, но некоторые в городе всё равно думали, что француз женится из трусости.   На самом деле, так оно и было, именно из-за страха. Но не той боязни, о которой судачил весь свет. Если бы стало известно, что Екатерина, фрейлина императрицы, вступила в интимную связь до свадьбы, последствия скандала были бы роковыми как для неё, так в еще большей степени для Дантеса и Геккерна. Без разрешения императрицы о браке нельзя было даже подумать! О досвадебном зарождении ребенка Пушкин знал правду, но молчал, оберегая честь свояченицы.
    Жуковский задавался вопросом: вызвано ли бешенство Пушкина сообщением о связи свояченицы с Дантесом? Жуковский письменно сообщил Пушкину о бывшем в его руках доказательстве: «дело, о котором теперь идут толки, затеяно было еще гораздо прежде вызова». Преданность же Екатерины Дантесу объяснялась тем, что она ожидала от него ребенка.  Напряжение нарастало. Но вот тётка Гончаровых, наконец, известила племянников запиской: «Жених и почтенный его батюшка были у меня с предложением. К большому счастию за четверть часа пред ними из Москвы приехал старший Гончаров и объявил им родительское согласие, и так – все концы в воду».
    Пушкин продолжал постоянно гулять с Соллогубом, и граф не замечал в нем особой перемены. Однажды Пушкин сказал ему: – Дуэли никакой не будет, но я, может быть, попрошу вас быть свидетелем одного объяснения... Барон Геккерн уведомил меня, что все основания, по которым он вызвал меня, перестали существовать, и что посему я могу смотреть на этот поступок, как на не имевший места.
     Соллогуб был совершенно спокоен насчет последствий, но через несколько дней, разуверился. У Карамзиных праздновался день рождения старшего сына. Соллогуб сидел за обедом возле Пушкина. Во время общего веселого разговора он вдруг нагнулся к нему и сказал скороговоркой: – Ступайте завтра к д'Аршиаку. Условьтесь с ним насчет дуэли. Чем кровавее, тем лучше. Ни на какие объяснения не соглашайтесь.                Потом он продолжал шутить и разговаривать, как ни в чем не бывало. Сологуб остолбенел, но возражать не осмелился. В тоне Пушкина была решительность, не допускавшая возражений. Вечером граф поехал на большой раут к австрийскому посланнику... На рауте все дамы были в трауре по случаю смерти Карла X. Одна Катерина Николаевна Гончарова  отличалась от прочих белым платьем. С ней любезничал Дантес. Пушкин приехал поздно, казался очень встревоженным, запретил Катерине Николаевне говорить с Дантесом, а самому Дантесу высказал несколько более чем грубых слов.
Соллогуб взял Дантеса в сторону. – «Что вы за человек?»  – «Что за вопрос», – отвечал он и начал врать. – «Что вы за человек?» – повторил Соллогуб. «Я человек честный, мой дорогой, и скоро я это докажу». Дантес говорил, что чувствует, что убьет Пушкина, а что с ним могут делать, что хотят: на Кавказ, в крепость, – куда угодно. Граф завел разговор о жене поэта. – «Мой дорогой, она жеманница», – с самолюбивым восторгом двадцатилетнего ловеласа убеждал Дантес.
        Впрочем, о дуэли он не хотел говорить. – «Я все поручил д'Аршиаку. Я к вам пришлю д'Аршиака или моего отца».*
     На другой день Соллогуб сперва поехал к Дантесу. Француз его уверял: «Вы не хотите понять, что я женюсь на Екатерине. Пушкин берет назад свой вызов, но я не хочу, чтобы получилось впечатление, будто я женюсь для избежания дуэли. Притом я не хочу, чтобы во всем этом произносилось имя женщины. Вот уже год, как старик Геккерн не позволяет мне жениться».
    Затем Соллогуб поспешил к Пушкину. Поэт был в ужасном порыве страсти: – Дантес подлец. Я ему вчера сказал, что плюю на него, – говорил он. – Как секунданту, должен вам сказать причину дуэли. В обществе говорят, что Дантес ухаживает за моей женой. Иные говорят, что он ей нравится, другие, что нет. Все равно, я не хочу, чтобы их имена были вместе. Получив анонимное письмо, я его вызвал. Геккерн просил отсрочки на две недели. Срок кончен, д'Аршиак был у меня. Ступайте к нему. Не хотите быть моим секундантом? Я возьму другого.               
    Соллогуб стоял пораженный. О свадьбе Дантеса с Екатериной он ничего не слыхал. Только тут до него дошла причина вчерашнего белого платья.
     Пушкин всё это время страдал, видя себя осмеянным и поруганным в большом свете. В лице Дантеса он искал или смерти, или расправы со светским обществом. Друзья считали, что если бы Соболевский был тогда в Петербурге, то по влиянию на Пушкина, он один мог бы удержать его. Прочие были не в силах.

                ДУЭЛЬ И КОНЧИНА

      Секундант Дантеса виконт д'Аршиак объяснял Соллогубу:  – Вчера кончился двухнедельный срок, и я был у г. Пушкина с извещением, что мой друг Дантес готов к его услугам. Вы понимаете, что Дантес не может жениться иначе, как если                г. Пушкин откажется от своего вызова, не упоминая о городских слухах. Дантес не может допустить, чтоб о нем говорили, что он женится во избежание поединка. Уговорите Пушкина отказаться от вызова. Я вам ручаюсь, что Дантес женится, и мы предотвратим большое несчастье.
 Все отмечали, что д'Аршиак был порядочным человеком. 
    Пушкин написал Соллогубу: «Я вызвал поручика Жоржа Дантеса на дуэль, и он принял ее, не входя ни в какие объяснения. Я прошу господ свидетелей этого дела соблаговолить рассматривать этот вызов, как не существовавший, осведомившись по слухам, что господин Дантес решил объявить свое решение жениться на мадмуазель Гончаровой после дуэли. Я не имею никакого основания приписывать его решение соображениям, недостойным благородного человека».
   д'Аршиак поздравил Дантеса, и тогда француз обратился к Соллогубу: – Ступайте к г. Пушкину и поблагодарите его за то, что он согласен кончить нашу ссору. Я надеюсь, что мы будем видаться, как братья. Поздравив Дантеса, Соллогуб предложил д'Аршиаку лично повторить эти слова Пушкину. Они застали Пушкина за обедом. Он вышел к ним несколько бледный и выслушал благодарность, переданную ему д'Аршиаком. – С моей стороны, – сообщил граф, – я позволил себе обещать, что вы будете общаться со своим зятем. – Напрасно! – воскликнул Пушкин. – Никогда этого не будет. Никогда между домом Пушкина и домом Дантеса ничего общего быть не может. Соллогуб грустно переглянулся с д'Аршиаком. Пушкин немного успокоился. – Впрочем, – добавил он, – я готов признать, что г. Дантес действовал, как честный человек.
     …На следующий день было пасмурно и сыро. Под холодным, пронизывающим ветром Соллогуб в графской карете, наконец, добрался до Мойки.
   Пушкин запер за ним кабинетную дверь, чтоб случайно не вошла жена, и обратился к графу: – Я прочту вам мое письмо к старику Геккерну. С сыном уже покончено… Вы мне теперь старичка подавайте!                Тут он прочитал Соллогубу письмо к голландскому посланнику. Губы его дрожали, глаза налились кровью. Он был до того страшен, что только сейчас Соллогуб понял, что поэт действительно африканского происхождения.                Жуковский испугался и обещал остановить письмо. К счастью, ему это удалось.   
          21 ноября 1836 г Пушкин написал гр. А. Бенкендорфу:  «Случилось, что в продолжение двух недель господин Дантес влюбился в мою свояченицу, Гончарову, и просил у нее руки. Между тем я убедился, что анонимное письмо было от Геккерна, о чем считаю обязанностью довести до сведения правительства и общества!»
    23-го ноября дежуривший во дворце офицер сделал запись в журнале: «Его Величество по возвращении принимал генерал-адъютанта графа Бенкендорфа и камер-юнкера Пушкина».
     Офицер наблюдал, как по мраморной лестнице дворца поднимался кудрявый, желтовато-смуглый брюнет с довольно густыми, темными бакенбардами и большими живыми глазами. Ростом он был не высок, но сложен необыкновенно крепко. Когда Пушкин улыбался своей очаровательной улыбкой, его алые широкие губы обнаруживали ряд красивых зубов поразительной белизны и яркости.
  Пушкин с получения безымянного письма не имел ни минуты спокойствия. Чистосердечный разговор с женою вряд ли заслуживал доверия и только раздражал его самолюбие. В последние два месяца всё травило душу Пушкина и убеждало в необходимости кровавой развязки.
    В начале декабря было разослано еще несколько ядовитых дипломов. Оказалось, что подлые шутники целую зиму забавлялись рассылкой подобных мистификаций.
 . В письмах к невесте  Дантес полностью вошел в роль жениха: «Позвольте мне верить, что Bы счастливы…  сердце мое полно нежности и ласки к Вам, так как я люблю Вас, милая Катенька, и хочу Вам повторять об этом с той искренностью,  которую Bы всегда во мне встретите».
    Со свояченицей своей всё это время Пушкин был мил и любезен по-прежнему и даже весело подшучивал над ней по случаю её свадьбы с Дантесом:
 – Катерина! – дразнил он её при сёстрах, – какой вы теперь будете-с? Русской, француженкой или голландкой? 
        В конце декабря Пушкин известил своего отца:   
      «Моя свояченица Катерина выходит замуж за барона Дантеса, приемного сына посланника голландского короля. Это очень красивый и славный малый, весьма в моде, богатый, и на четыре года моложе своей невесты. Приготовление приданого очень занимает и забавляет мою жену и ее сестер, меня же приводит в ярость, потому что мой дом имеет вид магазина мод и белья».
     Накануне нового года у Вяземских был большой вечер. В качестве жениха Дантес явился на бал с невестой. Отказывать ему от дому не было уже повода. Пушкин с женой были тут же, и француз продолжал быть возле нее. Пушкин, стоя в дверях танцевального зала, видел, как Дантес танцевал с Натали.               
    В начале января Пушкин был в очень возбужденном и раздражительном состоянии. Он изнемогал под бременем клевет, не оставлявших в покое его семейную жизнь. К тому же прибавилась проблема с деньгами. Между тем жена его, не предвидя последствий, передавала мужу все, что доводилось ей слышать во время выездов в свет. Все это подливало масло в огонь. Поэт терзался ревностью, мучимый также финансовыми трудностями.    
      Александр Сергеевич Пушкин с давних пор состоял под присмотром тайной полиции как неблагонадежный. В начале января шефу доносили, что поэт был словно сам не свой: он или по целым дням разъезжал по городу, или, запершись в кабинете, бегал из угла в угол.
     Дантес же спокойно требовал перед свадьбой ежегодную оплату его жене приличной суммы. Кроме этого он хотел иметь гарантию, что и часть наследства перейдет его жене. Опекун имения, брат Екатерины Николаевны, к свадьбе привез официальное согласие родителей и десять тысяч рублей на приданное невесте.
    10-го января брак между Дантесом и Ек. Гончаровой был совершён в обеих церквах (православной и католической). Наталья Николаевна присутствовала на обряде венчания согласно воле мужа. Пушкин на свадьбу не поехал.       
     Екатерина Николаевна поселилась с мужем на Невском, в помещении своего свёкра, голландского посланника, и стала играть роль хозяйки в посольстве.
     На свадебном обеде, данном  в честь новобрачных, Пушкин присутствовал. После обеда барон Геккерн-отец, подойдя к Пушкину, выразил надежду, что теперь, породнившись, когда поведение его сына объяснилось, он забудет все прошлое. Дантес приезжал к Пушкину со свадебным визитом, но Пушкин его не принял. После женитьбы Дантеса государь, встретив Пушкина, взял с него слово, что, если история возобновится, он не приступит к развязке, не дав наперёд знать государю. 
     Дом Пушкиных оставался закрытым для Дантеса и после брака, и жена его также не появлялась там. Но они встречались в свете, и Дантес продолжал восхищаться своей невесткой. Он мало говорил с ней, но находился постоянно вблизи, не сводя с нее глаз. Согласно категорическому желанию Александра Сергеевича, Наталья Николаевна в дом к сестре не ездила и принимала ее только одну, без Дантеса.
    Эти новые семейные отношения мало изменили суть дела.  Дантес в присутствии своей жены проявлял свою страсть к г-же Пушкиной. Городские сплетни возобновились, и оскорбительное внимание общества возросло с удвоенной силой.
Друзья Пушкина успокаивали его:
 – Послушайте, Александр Сергеевич, – зачем так мучиться, раз вы уверены в невинности своей жены, и это разделяется нами, вашими друзьями?
Он не задумываясь, резко возражал:
 – Мне недостаточно уверенности друзей! Я принадлежу всей стране и желаю, чтобы мое имя оставалось незапятнанным везде, где меня знают.   
     В Петербург приехали приятельницы поэта, их расспросы о ходивших слухах растревожили Пушкина. Дантес, красавец-юноша, приехал в Петербург и был принят прямо офицером в лейб-гвардию, почёт беспримерный для сыновей лучших русских фамилий. Уже одно это не нравилось Пушкину.
      Дом Пушкина, где жило три красавицы: сама хозяйка и две сестры ее, Катерина и Александра, нравился Дантесу, он любил бывать в нем. Но это очень не нравилось старику, его усыновителю, барону Геккерну. Подлый старик имел гомосексуальные склонности и начал ревновать красавца Дантеса к Пушкиной.   
    Барон другу, послу другой страны, объяснял столь странный поворот: – Сын мой хорошо понимая, что дуэль с г. Пушкиным уронила бы репутацию жены поэта и скомпрометировала бы будущность его детей, счёл за лучшее дать волю своим чувствам и попросил у меня разрешения сделать предложение сестре г-жи Пушкиной. Этот брак спас всё: репутация г-жи Пушкиной осталась вне подозрений. Но мой сын, как порядочный человек и не трус, хотел сделать предложение только после поединка.
    У Дантеса для беспокойства были весьма серьезные причины. Он действительно угодил в чудовищную историю со старшей из сестер Гончаровых: время шло и вскоре результат интимного общения с Екатериной могли заметить в свете
    Посланник Геккерн продолжал сплетничать, и не понятно было, кто кем руководит. Продолжившиеся ухаживания Дантеса за Натали после непонятной женитьбы на невестке Пушкина и стрелы, направленные в гордое сердце поэта, произвели пожар. Дантес же не отстал от Натали и в письме просил усыновителя: «ты должен откровенно к ней обратиться  (но так, чтобы не слышала сестра), что есть более интимные отношения, чем те, что существуют, что по крайней мере такие отношения должны существовать, судя по ее поведению со мной…  Я потерял голову из-за нее, а наблюдая перемены в моем поведении, и мужу невозможно было не заметить того же самого.  Если бы ты сумел вдобавок припугнуть её»…                Дантес просил Геккерна пригрозить Натали тем, что муж может узнать о романтичных беседах и письмах, и попыткой подлого шантажа принудить Натали к измене.
      Наталья Николаевна была виновна в легкомыслии и беспечности, при которых она не замечала тех мучений, какие выносил ее муж. Она не понимала, что ее супруг был создан иначе, чем многие безразличные мужья светских дам.
    Император Николай I, встречаясь часто в свете с женою Пушкина, которую он искренно любил, раз как-то разговорился с нею о  сплетнях , которым ее красота подвергает ее в обществе. Государь советовал ей быть сколько можно осторожнее и беречь свою репутацию и для самой себя, и для счастия мужа, при бешеной его ревности. Она рассказала это мужу. Потом, увидясь царем, Пушкин стал его благодарить за добрые советы его жене. – Разве ты мог ожидать от меня другого? – спросил царь. – Не только мог, – ответил поэт, – но, признаюсь откровенно, я и Вас самих подозревал в ухаживании за моею женою.
   В городе шептались, что сам государь ухаживал за женой Пушкина. Нарочно по утрам по нескольку раз проезжал мимо ее окон, а вечером, на балах, спрашивал, отчего у нее всегда шторы опущены.
     Жена Пушкина была красавицей, и не удивительно, что поклонников у неё было множество. Немудрено, что и Дантес увлёкся ею. Подозревали и другую причину. Поскольку жена Пушкина была фрейлиной и посещала дворец, некоторые думали, что у неё была связь с царем. Возможно, и поэтому Пушкин искал смерти и бросался на всякого встречного. Пушкин в припадках ревности брал жену на руки и с кинжалом допрашивал, верна ли она ему. Жена по требованию мужа снова пересказала:
   – Когда я в доме Полетики осталась с глазу на глаз с Дантесом, тот вынул пистолет и грозил застрелиться, если я не отдамся ему. Я не знала, куда деваться от настояний француза. Я ломала себе руки и стала кричать. К счастью, меня услышала ничего не подозревавшая дочь хозяйки. Она вошла, и я бросилась к ней.
       На вечерах Дантес, по обыкновению, сидел подле Пушкиной и забавлял ее. Потом завистницы пересказывали друг дружке впечатления. Даже после свадьбы Дантес не унимался. Он ухаживал за обеими сестрами сразу. Для любвеобильного ловеласа это были игры, а у них они превратились в серьезные чувства.
  При разъезде с одного бала Дантес, подавая руку жене, громко сказал, так что Пушкин слышал: Пойдём, моя законная!
   Глубоко оскорбленный Пушкин понял, что, как бы он лично ни был убежден в невинности своей жены, она была виновна в глазах общества, которому его имя было дорого. Его читатели считали ее виновной. Надежды на то, что Дантес перебесится, не предвидилось, и остудить любвеобильного мог только Пушкин.
    Вызов, посланный Дантесу, был ответом на письма Дантеса к Наталье Николаевне и на её признания. Пушкин звал Дантеса к барьеру, защищая свою семью и свое достоинство.                Бал, где поручик Дантес был занят госпожей Пушкиной, еще больше увеличил раздражение поэта. Жена передала ему остроту Дантеса: педикюрист уверяет, что у Вас мозоль лучше, чем у моей жены. Здесь была игра слов: мозоль и тело. Звучало: «тело у Вас лучше, чем у моей жены».
     Ветреный Дантес и после свадьбы, встречаясь на балах с Натальей Николаевной, подходил к ней и балагурил с  казарменной непринужденностью. Взрыв произошел также из-за  этого злосчастного площадного каламбура. Вся эта болтовня, все эти мелочи растравляли рану Пушкина. Не только ревность мучила поэта, но и до глубины души уязвленное самолюбие.
    На самом деле объяснение бешенства Пушкина следует видеть не столько в волокитстве Дантеса, сколь в уговаривании ее бароном бросить мужа. Этот шаг старика и был тем оскорблением для самолюбия Пушкина, которое должно было быть смыто кровью.                Прекратившиеся на время анонимные сплетни посыпались снова. Получалось, что брак Дантеса служил только увёрткой, ловким прикрытием.
    Жена Пушкина теперь всё сообщала мужу, и этим еще больше бесила его. Раз они возвращались из театра. Старик Геккерн, идя позади, шепнул ей: – Когда же Вы склонитесь на мольбы моего сына? Наталья Николаевна побледнела, задрожала. Пушкин закипел, когда она передала ему слова, ее поразившие. На другой же день он написал посланнику Геккерну дерзкое письмо.
    Будучи у княгини Вяземской, Пушкин, смотря на Жоржа, сказал ей: – Что меня забавляет, так это то, что этот господин веселится, не предчувствуя, что его ожидает по возвращении домой. – «Что же именно? – спросила княгиня. – Вы ему написали?» Он сделал утвердительный знак и прибавил: – Его отцу. – «Как, письмо уже отослано? Мы надеялись, что все уже кончено». Тогда он вскочил: – Разве вы принимали меня за труса? Я вам уже сказал, что с молодым человеком мое дело было окончено, но с отцом – дело другое. Я вас предупредил, что мое мщение заставит заговорить свет.                26 января 1837 г Пушкин написал барону Геккерну-отцу:
       «Господин Барон! Позвольте мне подвести итог всему, что случилось. Поведение вашего сына было мне давно известно и не могло оставить меня равнодушным. Я довольствовался ролью наблюдателя с тем, чтобы вмешаться, когда почту нужным. Случай, который во всякую другую минуту был бы мне крайне неприятен, пришелся весьма кстати, чтобы мне разделаться: я получил анонимные письма. Я увидел, что минута настала, и воспользовался этим. Вы знаете остальное: я заставил вашего сына играть столь жалкую роль, что жена моя, удивленная такою трусостью и низостью, не могла удержаться от смеха; душевное движение, которое в ней, может быть, вызвала эта сильная и возвышенная страсть, погасло в самом спокойном презрении и в отвращении самом заслуженном.
    Я принужден сознаться, Господин Барон, что ваша собственная роль была не особенно приличной. Вы, представитель коронованной главы, – вы отечески служили сводником вашему сыну. По-видимому, всем его поведением руководили вы. Вы, вероятно, внушали ему нелепости, которые он высказывал, и глупости, которые он брался излагать письменно. Подобно старой развратнице, вы подстерегали мою жену во всех углах, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного или так называемого сына; и когда больной сифилисом, он оставался дома, вы говорили, что он умирает от любви к ней; вы ей бормотали: «возвратите мне моего сына!»
    Вы хорошо понимаете, Господин Барон, что после всего этого я не могу терпеть, чтобы мое семейство имело малейшее сношение с вашим. Под таким условием я согласился не давать хода этому грязному делу и не опозоривать вас в глазах нашего и вашего двора, к чему я имел возможность и что намеревался сделать. Я не желаю, чтобы жена моя продолжала слушать ваши родительские увещания. Я не могу позволить, чтобы ваш сын после своего гнусного поведения осмеливался разговаривать с моей женой и еще того менее обращаться к ней с казарменными каламбурами и разыгрывать перед нею самоотвержение и несчастную любовь, тогда как он только подлец и шалопай. Я вынужден обратиться к вам с просьбой положить конец всем этим проделкам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым я, поверьте мне, не остановлюсь.
Имею честь быть, Господин Барон,
Ваш покорный и послушный слуга
Александр Пушкин».
     О письме Пушкина барон Геккерн делился с друзьями: «Мое перо отказывается воспроизвести все отвратительные оскорбления, которыми наполнено это подлое письмо. Что мне оставалось делать? Вызвать его самому? звание, которым королю было угодно меня облечь, препятствовало этому. Я показал письмо сыну, и вызов господину Пушкину был послан».
           Ответ Геккерна-старшего доставили Пушкину:                «Вы, по-видимому, забыли, Милостивый Государь, что вы же сами отказались от вызова, который сделали барону Жоржу Геккерну и который был им принят… Виконт д'Аршиак едет к вам, чтобы условиться о месте встречи с бароном Жоржем Геккерном и предупредить вас, что встреча не терпит никакой отсрочки. Я сумею позже научить Вас уважению к званию, которым я облечен и которого никакая выходка с Вашей стороны оскорбить не может. Остаюсь, Милостивый Государь,
    Ваш покорнейший слуга – Барон Геккерн». 
    д'Аршиак принес Пушкину ответ. Пушкин принял вызов, который ему был сделан от имени Дантеса. 
     Император Николай I написал своему брату: «Дотоль Пушкин себя вел, как каждый бы на его месте сделал; и хотя никто не мог обвинять жену Пушкина, столь же мало оправдывали поведение Дантеса, и в особенности гнусного его отца Геккерна. Но последний повод к дуэли, которого никто не постигает и заключавшийся в дерзком письме Пушкина к Геккерну, сделал Дантеса правым в сем деле».
27 января Пушкин грозил, что если дело это не закончится сегодня же, то в первый же раз, как он встретит Геккернов, – отца или сына, – то плюнет им в физиономию.                д'Аршиак – атташе французского посольства, согласился стать секундантом Дантеса, а секундантом Пушкина стал его бывший школьный товарищ Данзас. Секунданты летели то к Пушкину на Мойку, то к Дантесу на Невский. 
    За несколько часов до дуэли Пушкин объяснил секунданту Дантеса причины, заставившие его драться:
   «Есть двоякого рода рогоносцы: одни носят рога на самом деле; те знают отлично, как им быть; положение других, ставших рогоносцами по милости публики, затруднительнее. Я принадлежу к последним».

                *      *      *
  Что день грядущий мне готовит?                А. Пушкин

    Первый вопрос секунданта Пушкина был к секунданту Дантеса: – Возможно ли окончить дело миролюбиво?                д'Аршиак, представитель почитавшего себя обиженным, вызвавшего Пушкина на дуэль, решительно ответил: – Никаких средств к примирению нет.
         УСЛОВИЯ ДУЭЛИ МЕЖДУ АЛЕКСАНДРОМ ПУШКИНЫМ               
              И  ЖОРЖЕМ ДАНТЕСОМ
1. Противники становятся на расстоянии двадцати шагов друг от друга, за пять шагов назад от двух барьеров, расстояние между которыми равняется десяти шагам.
2. Противники, вооруженные пистолетами, по данному сигналу, идя один на другого, но ни в коем случае не переступая барьера, могут пустить в дело свое оружие.
3. После первого выстрела противникам не дозволяется менять место для того, чтобы выстреливший первым подвергся огню своего противника на том же расстоянии.
4. Когда обе стороны сделают по выстрелу, то, если не будет результата, поединок возобновляется на прежних условиях... Подписи:  Данзас – инженер-подполковник.  д'Аршиак – аташе французского посольства.
   Пушкин ходил по комнате, был весел, пел песни. Потом, увидев в окно своего секунданта, в дверях встретил радостно. Вошли в кабинет, запер дверь. Через несколько минут послал за пистолетами.
   Пушкин спокойно дожидался развязки. Его равновесие было удивительным, он занимался своим «Современником». 
    Утром 27 января Пушкин бодро шел к углу Невского Проспекта в кондитерскую, не дождавшись утреннего чаю из-за позднего вставания жены и невестки. Выпив стакан лимонаду, Пушкин вышел из кондитерской.                Вернувшись домой, вымылся весь, оделся во все чистое. Велел подать в кабинет большую шубу и пошел до извозчика. 
На дворцовой набережной дуэлянт с секундантом встретили в экипаже г-жу Пушкину. Секундант поэта узнал её, надежда в нем блеснула, встреча эта могла поправить всё. Но жена Пушкина была близорука, а Пушкин смотрел в другую сторону.
         День был ясный, но холодный. Секунданты, прибыв к месту поединка на Черной речке, отправились отыскивать удобное для дуэли место. Нашли такое неподалёку от Комендантской дачи. Густой кустарник окружал площадку и мог скрывать от посторонних глаз что на ней происходило.
  Так как большое количество снега могло мешать противникам, пришлось протоптать тропинку. Дуэлянты были готовы к половине пятого. Подул очень сильный ветер. Пушкин сел на сугроб и смотрел на приготовления с равнодушием. Наконец, была вытоптана тропинка в аршин шириною и в двадцать шагов длиною. Секунданты, соблюдая всю казуистику, плащами означили барьеры.
    Морозу было градусов пятнадцать. Закутанный в медвежью шубу, Пушкин молчал. Он был спокоен, как и во все время пути, но в нем выражалось сильное нетерпение приступить скорее к делу. Когда секундант спросил его, находит ли он удобным выбранное место, Пушкин отвечал:
    – Мне решительно все равно, – только, пожалуйста, делайте всё поскорее.
    Отмерив шаги, секунданты начали заряжать пистолеты. Противников поставили, подали им оружие. Взмах шляпой, и дуэлянты начали сходиться. Пушкин первый подошел к барьеру и, остановясь, начал наводить пистолет. Но в это время Дантес, не дойдя до барьера, выстрелил, и Пушкин, падая, сказал: – кажется, у меня раздроблено бедро. Пушкин упал на шинель, служившую барьером, и остался неподвижным, лицом к земле. Секунданты бросились к нему, но когда Дантес намеревался приблизиться, Пушкин удержал его:
    – Подождите! Я чувствую достаточно сил, чтобы сделать свой выстрел.
    После слов Пушкина, что он хочет стрелять, Дантес возвратился на свое место, стал боком, прикрыв грудь правой рукой. Они дрались насмерть. При падении Пушкина его пистолет попал в снег, и секундант подал ему другой. Приподнявшись немного и опершись на левую руку, Пушкин выстрелил. Если бы Дантес не держал руку поднятой, то непременно был бы убит; пуля пробила руку и ударилась в одну из металлических пуговиц мундира, причем все же продавила Дантесу два ребра. Пушкин, увидя его падающего, бросил вверх пистолет и закричал:
  – Браво!
  Выстрелив, Пушкин снова упал. Он два раза впадал в обморочное состояние, на несколько мгновений мысли его мутились. Между тем кровь лила из раны.
   Придя в себя, Пушкин спросил д'Аршиака:
   – Убил я его?
   – Нет, – ответил тот. – Вы его ранили.
   – Странно, – промолвил Пушкин, – я думал, что мне доставит удовольствие его убить, но я чувствую теперь, что нет… Впрочем, все равно. Как только мы поправимся, снова начнем.
   Поведение Пушкина на поле битвы секундант Дантеса считал безупречным. Но слова Пушкина о возобновлении дуэли по выздоровлении отняли у д'Аршиака возможность примирить их.
   Пушкин был ранен в правую сторону живота, пуля глубоко вошла в живот и там остановилась.
 
   Секунданты подозвали извощиков и с их помощью разобрали забор из тонких жердей, который мешал саням подъехать к тому месту, где лежал раненый Пушкин. Общими силами усадив его бережно в сани, приказали извощику ехать шагом. Сани сильно трясло полверсты по очень скверной дороге. Пушкин страдал, не жалуясь. Дантес сам смог дойти до своих саней. У комендантской дачи встретили карету, присланную на всякий случай бароном Геккерном-отцом. Дантес и д'Аршиак предложили секунданту Пушкина отвезти в ней в город раненого поэта. 
   Не сказав, что карета была барона Геккерна, усадили в нее Пушкина и поехали в город. Во время дороги Пушкин держался твердо, но чувствуя по временам сильную боль, начал подозревать опасность раны.
   Во время дороги Пушкин очень беспокоился, чтобы по приезде домой не испугать жены, и давал наставления своему секунданту, как поступить, чтобы этого не случилось.
    У подъезда Пушкин просил послать за людьми, чтоб вынести его из кареты и, если жена его дома, то предупредить ее, что рана не опасна.   Камердинер взял Пушкина на руки и понес на лестницу. – Грустно тебе нести меня? – спросил у него Пушкин.
    Секундант поэта через столовую, в которой накрыт уже был стол, пошел прямо к жене Пушкина. Она сидела со своей незамужней сестрой Александрой. Внезапное появление секунданта очень удивило Наталью Николаевну, она взглянула   с испугом, догадываясь о случившемся.
   Секундант сказал ей, сколь мог спокойнее: – Муж ваш стрелялся с Дантесом. Он ранен, но очень легко.
    Она бросилась в переднюю, куда в то время вносили Пушкина на руках.
   Увидев жену, Пушкин начал ее успокаивать, говоря, что рана его вовсе не опасна, и попросил уйти, прибавив, что как только его уложат в постель, он позовет ее. Она была поражена и удалилась как-то бессознательно. Только одна Александра знала о письме Пушкина к отцу-Геккерну.
    Из рассказов Жуковского, Вяземских, Виельгорского, Тургенева, Даля, родственников, друзей и докторов, – вырисовывалась картина последних дней поэта:
    27 января в седьмом часу вечера доктора прибыли к больному. Они нашли его лежащим на диване и окруженным тремя лицами: супругою, секундантом и Плетневым. Раненый просил не допустить при осмотре раны жену. Увидев доктора, дал ему руку и сказал:
   – Плохо со мною!
    Доктор осматривал рану. Пушкин ясно спрашивал: – Что вы думаете о моей ране? Я чувствовал при выстреле сильный удар в бок, и горячо стрельнуло в поясницу, дорОгою шло много крови. Скажите мне откровенно, как вы находите рану?
   – Не могу скрывать, рана Ваша опасная.
   – Скажите, смертельная?
   – Считаю долгом это не скрывать, – но услышим мнение Арендта и Саломона, за которыми послано.
   – Спасибо! Вы поступили со мною, как честный человек, – рукою потер он лоб. – Нужно устроить домашние дела.
   Через несколько минут сказал: – Мне кажется, что много крови идет.
    Доктор наложил новый компресс.   – Прощайте, друзья, – сказал Пушкин книгам, глядя на библиотеку.
   – Не желаете ли видеть кого-нибудь из близких приятелей? – спросил доктор, – г-н Плетнев здесь.
   – Да, но я бы желал Жуковского. Дайте мне воды, меня тошнит.
   Доктор потрогал пульс, нашел руку довольно холодною. Пульс малый, скорый, как при внутреннем кровотечении. Доктор вышел за питьем и послал за Жуковским. Между тем приехал доктор Арендт – лейб-медик Николая I.
    Когда доктор Арендт осмотрел рану и поправил компресс, секундант выходя с ним из кабинета, спросил: опасна ли рана.
 – Пока еще ничего нельзя сказать, – предупредил Арендт. Пушкин просил его сказать откровенно: в каком он его находит положении, и прибавил, что какой бы ответ ни был, он его испугать не может, но что ему необходимо знать, чтобы успеть сделать нужные распоряжения.
  – Если так, – отвечал ему Арендт, – то я должен Вам сказать, что рана очень опасна и что к выздоровлению Вашему я почти не имею надежды.
   Пушкин благодарил Арендта за откровенность и просил только не говорить жене. 
   Доктор старался его успокоить. Пушкин сделал рукою отрицательный знак, показывавший, что он ясно понимал опасность своего положения:
   – Пожалуйста, не давайте больших надежд жене, не скрывайте от нее в чем дело, она не притворщица; вы ее хорошо знаете, она должна все знать. Впрочем, делайте со мною, что вам угодно, я на все согласен и на все готов.
     Пушкин исполнял все врачебные предписания. По желанию родных и друзей Пушкина, доктор напомнил ему об исполнении христианского долга. Он тот же час согласился.
   – За кем прикажете послать? – спросил доктор.
   – Возьмите первого, ближайшего священника, – отвечал Пушкин.
   Послали за отцом Петром, что в Конюшенной.               
   В 8 часов вечера возвратился доктор Арендт. Его оставили с больным наедине. В присутствии доктора Арендта прибыл священник. Он отправил церковную требу; больной исповедался и причастился. В Пушкине жило сильное религиозное чувство: любил читать евангелие, был проникнут красотой многих молитв, знал их наизусть и часто твердил их.
   Зная, что секунданта могут повесить, Пушкин повторял доктору: – Просите за секунданта, он мне брат.
   Прощаясь, Арендт объявил Пушкину, что по обязанности своей, он должен доложить обо всём случившемся государю. Пушкин ничего не возразил против этого, но поручил только Арендту просить государя не преследовать его секунданта. Уезжая, Арендт сказал провожавшим:
   – Штука скверная, он умрет.
   Один за другим начали съезжаться друзья.
    Покинув Пушкина, доктор Арендт отправился во дворец, но не застал государя, который был в театре, и сказал камердинеру, чтобы по возвращении Его Величеству было донесено о случившемся. Около полуночи к Арендту прибыл от государя фельдъегерь с повелением немедленно ехать к Пушкину, передать ему письмо, собственноручно государем написанное, и тотчас обо всем донести. «Я не лягу, и буду ждать», стояло в записке государя.   
   Ночью Арендт привез записку, карандашом написанную государем: «Если бог не приведет нам свидеться в здешнем свете, посылаю тебе мое прощение и последний совет: умереть христианином. О жене и детях не беспокойся; я беру их на свои руки». Пушкин был чрезвычайно тронут и убедительно просил Арендта оставить ему записку, но государь велел ее прочесть и немедленно возвратить.
    Когда Арендт уехал, Пушкин позвал к себе жену, говорил с нею и просил ее не быть постоянно в его комнате. Он прибавил, что будет сам посылать за нею...   
   Пушкин велел дежурившему доктору вынуть какую-то его рукой написанную бумагу из ближайшего ящика, и ее сожгли перед его глазами; а секунданту велел найти какой-то ящичек и взять из него находившуюся в нем цепочку.
   Пушкин захотел остаться с ним один. Пушкин просил его записывать и продиктовал ему все свои долги. Потом снял с руки кольцо и отдал секунданту, прося принять его на память. Секундант поэта заверил, что готов отомстить за него. «Нет, нет, – ответил Пушкин, – мир, мир». Он повторил, что не хочет, чтоб кто-нибудь мстил за него, и что желает умереть христианином.
   Жена таилась возле горницы, где лежал умирающий муж. Он не мог её видеть, и боялся, что она могла заметить его страдания, которые он с удивительным мужеством переносил. Всякий раз, когда она останавливалась у дверей, он чувствовал ее присутствие. Когда ему сказали, что бывали случаи, что от таких ран оживали, он махнул рукою в знак сомнения. Подозвал к себе жену и сказал ей: – Будь спокойна, ты невинна в этом. Не упрекай себя моей смертью: это дело касалось одного меня.
   Князь Вяземский, тётка Загряжская и сестра Александра не отходили от жены. Даль провел там до четвертого часа утра с Жуковским, Виельгорским и секундантом.
    28-го утром, когда боли усилились и показалась значительная опухоль живота, решились поставить промывательное. Оно не подействовало. Около четвертого часу ночи, с 27 на 28-ое боль в животе начала усиливаться и к пяти часам сделалась значительной. Послали за доктором Арендтом, он не замедлил приехать. Боль в животе возросла до высочайшей степени. Это была настоящая пытка. Лицо Пушкина изменилось, взор его сделался дик, казалось, глаза готовы были выскочить из орбит, чело покрылось холодным потом, руки похолодели. Пульса – как не бывало. Больной испытывал ужасную муку. Тут необыкновенная твердость его души раскрылась в полной мере. Готовый вскрикнуть, он только стонал, боясь, чтоб не услышала жена.
   – Зачем эти мучения? – выдохнул он, – без них я бы умер спокойно.
    В продолжение ночи страдания Пушкина до того увеличились, что он решил застрелиться. Позвав слугу, он велел подать ему один из ящиков письменного стола. Слуга исполнил его волю, но, вспомнив, что в этом ящике были пистолеты, предупредил секунданта. Тот подошел к Пушкину и забрал у него пистолеты, которые тот уже спрятал под одеяло. Отдавая их, Пушкин признался, что хотел застрелиться, потому что страдания были невыносимы.
    Жена в совершенном изнурении лежала в гостиной неподвижно, тяжелый летаргический сон овладел ею.
   Поутру на другой день 28 января боли несколько уменьшились. Пушкин пожелал видеть жену, детей и свояченицу Александру Николаевну, чтобы с ними проститься. Жена с воплем горести бросилась к страдальцу. Это зрелище у всех извлекло слезы. Затем  доктор спросил его, не хочет ли он видеть своих друзей.
   – Зовите их, – отвечал Пушкин.
   Жуковский, Виельгорский, Вяземский, Тургенев и другие входили один за другим и братски с ним прощались. Все, кто его видели, оставляли комнату рыдая. Прощаясь с друзьями, которые стояли у его одра, он сказал:
   – А что же Карамзиных здесь нет?
   Тотчас же послали за матушкой Карамзиной, которая приехала через несколько минут. Увидев ее, он сказал уже слабым, но явственным голосом:
   – Благословите меня!
   Он сделал ей знак подойти, сам положил ее руку себе на лоб и, после того, как она его благословила, поцеловал ее руку.
   Потом потребовал детей; их привели и принесли к нему полусонных. Он каждому положил руку на голову, крестил и отсылал от себя.
   После дуэли сестра Натальи Николаевны, Александра, видела Пушкина только раз, когда привела ему детей.
11 час. утра 28-го. Он позвал на минутку к себе жену, которая все твердила: «он не умрет, я чувствую, что он не умрет». Теперь она, кажется, чувствовала уже близкую смерть. Пушкин со всеми прощался, жал руку и потом давал знак выйти. 
   Доктор взял больного за руку, нащупать пульс. Пушкин сам приложил пальцы левой своей руки к пульсу правой, выразительно взглянул и сказал:
   – Смерть идет.
   Приезда Арендта он ожидал с нетерпением.
   – Жду слова от царя, чтобы умереть спокойно, – промолвил он. Пушкин тревожился об участи секунданта. Государь извещал, что не может изменить закон, но сделает все возможное.
 
   Во все время болезни Пушкина передняя его постоянно была наполнена. Вопросы: что Пушкин? Легче ли ему? Поправился ли он? Есть ли надежда? – сыпались со всех сторон. Государь, наследник и великая княгиня постоянно посылали узнавать о здоровье Пушкина.
   С утра разнеслась по городу весть, что Пушкин умирает. Передняя наполнилась приходящими.   
    Пушкин беспокоился за жену, говорил, что «люди заедят ее, думая, что она была в эти минуты равнодушною». Около полудня дали ему несколько капель опия, он принял с жадностью и успокоился. Сделалось легче, он несколько развеселился. Приехал Даль. Пушкин разговаривал с Далем, шутил. Пушкин просил сперва князя Вяземского ехать к Дантесам и сказать им, что он прощает им. Княгиня, подъехав к подъезду, спросила слугу:
 – Поди, голубчик, спроси, можно ли видеть г-жу Дантес?
    Екатерина выбежала с криком: – Жорж вне опасности!
   Княгиня разъяснила ей: – Я приехала по поручению Пушкина. Он не выживет.
  Екатерина, мгновенно закрыв лицо платком, расплакалась.
   28-го Пушкин сам себе прощупал пульс, махнул рукою и сказал:
  – Смерть идет.
  К шести часам вечера 28-го болезнь приняла иной вид: пульс поднялся, ударял около 120, сделался жёстким; конечности согрелись: общая теплота тела повысилась, беспокойство усилилось. Поставили 25 пиявок к животу; опухоль опала, пульс сделался ровнее. Это была минута надежды.
   Вскоре начал показываться небольшой общий жар. Больной твердою рукой сам ловил и припускал себе пиявок и неохотно позволял около себя копаться. Пульс стал ровнее, реже и гораздо мягче. Пушкин заметил, что Даль стал бодрее, взял его за руку и спросил:
   – Даль, скажи же мне правду, я умру?
   – Мы на тебя надеемся, Пушкин, право надеемся!
Он пожал ему руку и сказал: – Ну, спасибо! Как жаль, что нет теперь здесь ни Пущина, ни Малиновского, мне бы легче было умирать.
    Эту всю ночь Даль просидел у его постели, а Жуковский, Вяземский и Виельгорский в ближней комнате. Пушкин думал только о жене и о том, что она должна была чувствовать. В каждом промежутке между приступами мучительной боли он ее призывал, старался утешить, повторял, что считает ее неповинною и что никогда ни на одну минуту не лишал ее своего доверия и любви.
   Пушкин был твердо уверен, что роковой час настал.
   – Нет; мне здесь не житье; я умру, да видно уж так и надо!
   Прощаясь с женою, Пушкин наказал ей: «Ступай в деревню, носи по мне траур два года, и потом выходи замуж, но за человека порядочного».
   Княгиня Вяземская на минуту осталась одна с умиравшим Пушкиным, он отдал ей какую-то цепочку и просил передать ее  Александре Гончаровой. Княгиня исполнила это и была очень изумлена тем, что Александра Николаевна, принимая этот предсмертный подарок, вся вспыхнула. Это возбудило в княгине подозрение.
   Поутру 29 января он несколько раз звал жену. Потом пожелал видеть Жуковского и говорил с ним довольно долго наедине. Собравшись утром, докторА нашли Пушкина уже совершенно в безнадежном положении, а приехавший затем Арендт объявил, что Пушкину осталось жить не более двух часов.
   Подъезд с утра был атакован публикой до такой степени, что  пришлось обратиться в Преображенский полк, с просьбою поставить у крыльца часовых, чтобы восстановить порядок. Толпа собравшихся загораживала на большое расстояние все пространство перед квартирой Пушкина, к крыльцу почти не было возможности протиснуться.   
     Пушкин слабел и слабел. Касторовое масло не действовало. Надежды не было. За час начался холод. Смерть быстро приближалась, умирающий стал спокойнее. Пульс стал заметно падать и вскоре исчез вовсе. Руки начали стыть. Ударило два часа пополудни, в поэте оставалось жизни только на 3/4 часа! Пушкин раскрыл глаза и попросил моченой морошки. Когда ее принесли, то он внятно сказал:
   – Позовите жену, пусть она меня покормит.
    Наталья Николаевна опустилась на колени у изголовья, поднесла ему ложечку, другую – и приникла лицом к челу отходящего мужа. Пушкин погладил ее по голове и сказал:
   – Ну, ну, ничего, слава богу, все хорошо!
   Когда этот болезненный припадок аппетита был удовлетворен, жена Пушкина вышла из кабинета. Выходя, она, обрадованная аппетитом мужа, сказала окружавшим:
   – Вот вы увидите, что он будет жив!
   Минут за пять до смерти Пушкин просил повернуть его на правый бок. Друзья слегка повернули его и подложили к спине подушку.
   – Хорошо! – сказал он, и потом, несколько погодя, промолвил: – Жизнь кончена!
    Не прошло нескольких мгновений, как Пушкин сказал:
    – Теснит дыхание.
   То были последние его слова. Он скончался так тихо, что стоящие не заметили смерти его. Жуковский изумился, когда  Даль прошептал: «аминь!» Пушкин отошел в вечность. Доктор  наложил персты на веки его.
       Когда друзья и несчастная жена устремились к бездыханному телу, их поразило величавое и торжественное выражение его лица – отблеск снизошедшего спокойствия.
    С Натали сделались страшные конвульсии. Она кричала: «Бедный Пушкин! Бедный Пушкин! Это жестоко! Это ужасно! Нет, нет! Этого не может быть!» Она побежала к нему, бросилась на колени, то склонялась лбом к оледеневшему лбу мужа, то к его груди, называла его самыми нежными именами, просила у него прощения, трясла его. Все опасались за ее рассудок. Когда секундант вошел, она упала на колени, целовала ему руки, просила прощения, благодарила за заботы о муже. Долго бились доктора и близкие, чтобы вызвать слезы из ее застывших глаз, и только при виде детей они, наконец, брызнули. Она ломала руки в отчаянии: «Я убила моего мужа, я причиною его смерти, но Богом свидетельствую: я чиста душою и сердцем!»
   Жена Пушкина уверяла, что не имела никакой серьезной связи с Дантесом, однако созналась, бросившись на колени перед образами, что допускала ухаживания со стороны Дантеса. Она была виновата только в чрезмерном легкомыслии, в роковой самоуверенности и беспечности, при которых не замечала тех мучений, какие выносил ее муж. Она никогда не изменяла чести, но она медленно, ежеминутно терзала восприимчивую и пламенную душу Пушкина. По смерти Пушкина у жены несколько дней не прекращались конвульсии,  у нее расшатались все зубы, кои были очень хороши и ровны. Стену квартиры Пушкина выломали для посетителей. Горница, где он лежал в гробу, была полна. Более десяти тысяч человек пришло взглянуть на него, многие плакали. Пришедшие останавливались, всматриваясь в его лицо.
   Труп вынесли и опустелый кабинет Пушкина запечатали сургучом. В 8 часов вечера отслужили первую панихиду. Жандармы донесли, что Пушкина положили не в камер-юнкерском мундире, а во фраке: это было по желанию вдовы, которая знала, что он не любил мундира. Между тем государь заметил: «верно это Тургенев или князь Вяземский присоветовали».

  III.          ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ

                Ты кончил жизни путь, герой.                Теперь твоя начнется слава!                Дж. Г. Байрон

         29 января 1837 года в два часа сорок пять минут пополудни Жуковский остановил маятник часов в кабинете поэта. Жизнь Пушкина-мужа закончилась. Жизнь поэта продолжалась.
    Князь Вяземский написал брату царя: «Смерть обнаружила в характере Пушкина все, что было в нем доброго и прекрасного...  Пушкин не был понят при жизни не только равнодушными к нему людьми, но и его друзьями. ПризнаЮсь и прошу в том прощения у его памяти. Сколько было в этой исстрадавшейся душе великодушия, силы, глубокого, скрытого самоотвержения! Его чувства к жене отличались нежностью поистине самого возвышенного характера. Ни одного горького слова, ни одной резкой жалобы, никакого едкого напоминания о случившемся не произнес он, ничего, кроме слов мира и прощения своему врагу...» 
      Многие справедливо полагали, что светское общество  погубило Пушкина. Отравленные письма, ядовитые сплетни и его пылкий характер, – всё это закончилось катастрофой.
    Петербург узнал о смерти Пушкина, и все ринулись в книжные лавки – покупать только что вышедшее миниатюрное издание «Евгения Онегина». Более двух тысяч экземпляров было раскуплено за три дня.
    На следующий день покойный лежал на столе, в черном сюртуке. Возле него был полковник, его секундант. Он был арестован, с разрешением не покидать покойного друга до погребения.
   Друзья положили Пушкина в гроб.

    Испугавшись, барон Геккерн просил российского министра иностранных дел: «Окажите милость, соблаговолите умолить государя императора разрешить мне послать в нескольких строках оправдание моего поведения в этом грустном деле».
    В течение трех дней, в которые его тело оставалось в доме, множество людей всех возрастов и всякого звания беспрерывно теснились толпою вокруг гроба. Женщины, старики, дети, ученики, простолюдины в тулупах приходили поклониться праху любимого народного поэта. Но в шикарных салонах едва ли кто-нибудь сожалел о краткости его блестящего поприща. Слышались даже оскорбительные  выражения, порочившие память поэта. Даже раздавались похвалы «рыцарскому» поведению гнусного обольстителя. При наличии в высшем обществе малого представления о гении Пушкина не надо было удивляться, что только друзья выражали скорбь, в то время как нидерландское посольство атаковывалось льстецами, выражавшим свою радость по поводу счастливого спасения элегантного француза.
   Барон Геккерн в день катастрофы благодарил приехавших графа и графиню Нессельроде: – Если что и может облегчить моё положение, то только те знаки внимания и сочувствия, которые я получаю от вас и от высшего петербургского общества.
 Граф и графиня Строгановы оставили дом барона лишь в час ночи.
   Барон Геккерн написал матери Дантеса: «Жоржу не в чем себя упрекнуть; его противником был безумец, вызвавший его без всякого разумного повода; ему просто жизнь надоела, и он решился на самоубийство, избрав руку Жоржа орудием для своего переселения в другой мир».
        На стороне Дантеса и барона Геккерна был всевластный граф Бенкендорф, не любивший Пушкина. Дуэль не была остановлена полицией. Жандармы были посланы в Екатерингоф, будто бы по ошибке, думая, что дуэль должна была происходить там, а не на Черной речке…
   Простой народ, почти все население Петербурга страстно жаждало отомстить Дантесу. В один день приходили на поклонение его гробу тысячи человек.
   Император Николай одобрил записку о милостях семье Пушкина:
1. Заплатить долги.
2. Заложенное имение отца очистить от долга.
3. Вдове пенсион и дочери по замужество.
4. Сыновей в пажи и по 1500 рублей на воспитание каждого по вступление на службу.
5. Сочинения издать на казенный счет в пользу вдовы и детей.
6. Единовременно 10 тысяч.
    Все входившие благоговейно крестились и целовали руку покойного. В ногах дьячок читал псалтырь. Лицо покойника было необыкновенно спокойно. Великолепные курчавые темные волосы были разметаны по атласной подушке, а густые бакенбарды окаймляли щеки до подбородка. Пушкин был в черном фраке, его руки в желтых перчатках из толстой замши. У головы стоял его камердинер, у двери – полицейские и солдаты.
   Греч получил строгий выговор от Бенкендорфа за слова, напечатанные в «Северной Пчеле»: «Россия обязана Пушкину благодарностью за 22-х летние заслуги его на поприще словесности». В одной лишь газете редактор осмелился поместить проникновенные слова Одоевского: 
   «Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в середине своего великого поприща!.. Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно; всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! наш поэт! наша радость, наша народная слава!.. Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина! К этой мысли нельзя привыкнуть!»
    Эти строки не остались не замеченными наверху и повлекли позорные действия.   
   – Я должен Вам передать, – упрекал попечитель редактора, – министр крайне недоволен Вами! К чему эта публикация о Пушкине? Что это за чёрная рамка вокруг известия о кончине человека не чиновного, не занимавшего никакого положения на государственной службе? Ну, да это еще куда бы ни шло! Но что за выражение «Солнце поэзии!!» Помилуйте, за что такая честь? «Пушкин скончался в средине своего великого поприща!» Какое такое поприще?.. разве Пушкин был полководец, военачальник, министр, государственный муж?!. Писать стишки не значит еще проходить великое поприще! Министр поручил мне сделать Вам строгое замечание. 
    Смирдин сказывал, что со дня кончины Пушкина продал он уже на 40 тысяч его сочинений. С утра до вечера у гроба была толпа. Назначенную для отпевания церковь заменили, тело перенесли в нее ночью без факелов, с какой-то всех поразившею тайной. В минуту выноса, на которую собралось не более десяти ближайших друзей Пушкина, жандармы наполнили горницу, где молились об умершем, и под стражей друзья проводили тело до церкви. Наталья Николаевна Пушкина не могла явиться из-за полнейшего изнеможения.   
          ПРИГЛАШЕНИЕ НА ОТПЕВАНИЕ ПУШКИНА   
   Наталья Николаевна Пушкина, с душевным прискорбием извещая о кончине супруга ее, Двора Его Императорского  Величества камер-юнкера Александра Сергеевича Пушкина, последовавшей в 29 день января, покорнейше просит пожаловать к отпеванию тела в Исакиевский собор.
   Нынешний Исакиевский собор тогда еще строился, а Исакиевским собором называлась церковь в здании Адмиралтейства, в которой Пушкин был прихожанином, живя на Мойке. Утром многие приглашенные на отпевание и желавшие отдать последний долг Пушкину являлись в Адмиралтейство, с удивлением находили двери запертыми. В это время происходило отпевание в Конюшенной церкви, куда приезжавших пускали по приглашениям.
   Обожание поэта в громадных толпах в Конюшенной церкви было до того велико, что все полы сюртука Пушкина были разорваны в лоскутки; бакенбарды его и волосы на голове были чуть обрезаны его поклонницами.
    Возле церкви для отдания последнего долга любимому писателю, стеклось множество людей всякого звания. Крылов, Жуковский, Вяземский и другие друзья покойного несли гроб. Похороны Пушкина были необычайно трогательны. Присутствовали главы всех иностранных миссий, за исключением барона Геккерна, который не был приглашен.   
   В Петербурге все, кто читал и любил Пушкина, стекались к церкви, где отпевали поэта. Впускали только тех, кто были в мундирах или с билетом. На лицах толпы лежала печаль пришедших поклониться праху одного из лучших своих сынов. Некоторые негодовали: «Народ обманули! Русские не могут оплакивать своего согражданина, сделавшего им честь своим существованием! Профессора университета и русское юношество тайком, как воры, должны прокрадываться к нему».
    С улицы гроб тотчас же вынесен был в расположенные рядом с церковью ворота в Конюшенный двор, где находился заупокойный подвал. Все близкие и друзья приняли самое пламенное участие в смерти Пушкина, многие желали следовать за гробом до места погребения в Псковской губернии. Это событие взволновало гражданское общество Петербурга и Москвы, где Пушкин имел много искренних почитателей. Россия потеряла своего самого знаменитого писателя.
   Царские министры продолжали считать Пушкина опасным вольнодумцем, из-за чего были предприняты меры, чтобы отпевание и похороны прошли как можно спокойней. Национальное самолюбие возбуждено было тем сильнее, что враг, переживший поэта, был иноземного происхождения. Со времени смерти Пушкина и до перенесения его праха в церковь в его доме перебывало до 50 тысяч лиц всех сословий. Думали даже отпрячь лошадей траурной колесницы и предоставить несение тела народу. Все товарищи поэта по лицею явились и на руках несли гроб.    
    От глубоких огорчений, от потери мужа, жена Пушкина была больна, она письмом просила государя дозволить секунданту поэта проводить тело мужа до могилы, так как не могла исполнить этого сама.
     Граф Бенкендорф немедленно доложил Его Величеству просьбу г-жи Пушкиной, дозволить секунданту проводить тело Пушкина в его последний путь. Государь отвечал, что он сделал всё, от него зависевшее: дозволил подсудимому секунданту остаться до погребальной церемонии при теле его друга, но что дальнейшее снисхождение было бы нарушением закона. Но он прибавил, что Тургеневу, давнишнему другу покойного, поручено проводить тело. Ранее, когда умерла мать Пушкина, поэт поехал хоронить ее в Святогорский монастырь, там он внёс в монастырскую кассу деньги и купил себе место рядом с могилой матери. 
     5-го февраля в полночь кортеж отправился из Конюшенной церкви с телом Пушкина в путь. Жандармский капитан сел впереди. Слуга покойного желал также проводить останки своего доброго барина, куда недавно возил тело его матери; он стал на дрогах, которые везли ящик с телом, и не покидал его до самой могилы. Этот преданный Пушкину слуга так убивался, что смотреть было больно. Привязан был к покойнику так, что почти не отходил от гроба: ничего не ел и не пил.
    В Тригорское гроб прибыл в седьмом часу вечера. Послали за мужиками, рыть могилу. Гробокопателям помогали крестьяне. Панихиду отслужили в церкви, крестьяне вынесли гроб на плечах и опустили в могилу. Даже дворня Тригорского, обычно равнодушная к другим, плакала о нем. Михайловское было свидетелем такого же горя.
    Император Николай I делился со своим братом: «Порицание поведения Геккерна справедливо и заслужено: он точно вел себя, как гнусная каналья. Сам сводничал Дантесу в отсутствие Пушкина, уговаривал жену его отдаться Дантесу, который будто к ней умирал любовью, и все это тогда открылось, когда после первого вызова на дуэль Дантеса Пушкиным, Дантес вдруг посватался на сестре Пушкиной; тогда жена открыла мужу всю гнусность поведения обоих, быв во всем совершенно невинна».
   Оплакивая страшную безвременную утрату и ища причины катастрофы, современники поэта спорили. Наиболее распространено было объяснение: затравили! Одни указывали на царя, другие видели главного виновника в тайной полиции, некоторые считали, что поэт пал жертвой замыслов его врагов. Другие видели тут ошибку Пушкина, не сумевшего удержать любовь юной жены, третьи считали, что Пушкину следовало вовремя поставить Дантеса на место. 
   Лев Сергеевич после смерти брата, хотел ехать во Францию и вызвать на поединок Дантеса, но приятели отговорили его от этого намерения.
    Пушкин прежде всего пал жертвою своей широкой известности в свете, который, льстя его тщеславию, постоянно обижал и раздражал его. Смерть избавила Пушкина от этих душевных страданий. Говоря о Пушкине, Николай I считал, что в нём «оплакивается будущее, а не прошедшее».
         Далю достался от вдовы Пушкина подарок: перстень с изумрудом, который поэт называл талисманом. Граф Бенкендорф наказал Жуковскому: бумаги, кои по своему содержанию могут быть во вред, сжечь.


 
      НАТАЛЬЯ ГОНЧАРОВА (ПУШКИНА) –  ГЕНЕРАЛЬША ЛАНСКАЯ

                Три девицы под окном                Пряли поздно вечерком...                Кабы я была царица,                Третья молвила сестрица...                А. Пушкин
 
     Наталья Николаевна известила отца Пушкина: «Я проехала Москву, не повидавши Вас; я так страдала, что врачи предписали мне как можно скорее приехать на место моего назначения. Я проехала через Москву ночью, я только переменила там лошадей, поэтому лишена была счастья видеть вас. О моем здоровье я не говорю, вы можете себе представить, в каком я состоянии».
Брат писал Екатерине Дантес, что Натали и Александра живут очень неподвижно, проводят время, как могут. Было понятно, что после жизни в Петербурге, где Натали носили на руках, она не может находить особой прелести в однообразной жизни в имении родителей. Она была грустна, нередко прихварывала, что заставляло ее целыми неделями не выходить из своих комнат и не обедать с братом.
Отец Пушкина, побывав у невестки в Полотняном Заводе, нашел, что сестра ее, Александра Николаевна, огорчена потерей Пушкина больше, чем сама вдова.
       Наталья Николаевна благодарила царя и попечительский совет за помощь: «Всепресветлейший державнейший император Николай Павлович, самодержец всероссийский, государь всемилостивейший!
Вам угодно было почтить память моего покойного мужа принятием на себя трудной обязанности пещись об несчастном его семействе. Вы сделали для нас много, слишком много; мои дети никогда не забудут имена своих благодетелей и кому они обязаны обеспечением будущей своей участи. Вдова камер-юнкера Двора Вашего императорского величества Наталья Пушкина».
Старший брат Натальи Николаевны, Дмитрий, был фактическим владельцем родительского имения. Человек он был добрый, но не деловой, особого успеха в делах не имел. Когда письма тетушки стали все настойчивее звать ее, г-жа Пушкина, наконец, решилась. Через два года пребывания в Полотняном Заводе, Пушкины вернулись в столицу. Здесь вдова была встречена с распростертыми объятиями семьей Карамзиных.  Жуковский, Плетнев, Нащокин, – все истинные друзья Пушкина помогали, пытаясь облегчить заботы вдовы.
  Однажды один из друзей шутя спросил Пушкину: – Скоро ль вы, Наталья Николаевна, опять выйдете замуж?
  Вдова шутя же отвечала: – Во-первых, не пойду, а во-вторых, никто не возьмет меня с четырьмя детьми. 
  В свете заметили, что Пушкина побывала в магазине перед рождеством 1841 года и встретилась там с государем, обыкновенно в этот день приезжающим покупать игрушки для ёлки своим детям. Его величество очень милостиво изволил разговаривать с Пушкиной. Это было в первый раз после ужасной гибели ее мужа.
   Александра, дочь Натальи Николаевны от второго брака писала: « Император часто осведомлялся о ней и выражал желание, чтобы Наталья Николаевна по-прежнему служила одним из лучших украшений его царских приемов. Одно из ее появлений при дворе обратилось в настоящий триумф. В залах дворца состоялся костюмированный бал в самом тесном кругу. Тётка подарила Наталье Николаевне чудное одеяние в древнееврейском стиле, по известной картине, изображавшей Ревекку. Длинный фиолетовый бархатный кафтан, почти закрывая широкие палевые шальвары, плотно облегал стройный стан, а легкое из белой шерсти покрывало, спускаясь с затылка, мягкими складками обрамляло лицо и ниспадало на плечи. Появление ее во дворце вызвало общую волну восхищения. Как только начались танцы, император Николай Первый направился к Наталье Николаевне, взяв ее руку, повел к императрице и сказал во всеуслышание: «Смотрите и восхищайтесь!» Императрица навела лорнет на нее и ответила: – «Да, прекрасна, в самом деле прекрасна! Ваше изображение таким должно бы перейти к потомству». Император поспешил исполнить желание, выраженное супругою. Тотчас после бала придворный живописец написал акварелью портрет Натальи Николаевны в библейском костюме для личного альбома императрицы». 
    Говорили, что в музей как-то приходил какой-то человек и предложил приобрести у него золотые мужские часы с вензелем Николая I. Запросил за часы две тысячи руб. На вопрос, почему он так дорого их ценит, когда такие часы с императорским вензелем не редкость, принесший часы сказал, что часы эти особенные. Он открыл заднюю крышку: на внутренней стороне второй крышки была миниатюра – портрет Наталии Николаевны Пушкиной. По словам этого человека, дед его служил камердинером при Николае Павловиче; часы эти находились постоянно на письменном столе; дед знал их секрет, и когда Николай I умер, взял эти часы, чтобы не было неловкости в семье. 
     Царь был самодержцем и в своих любовных историях. Если он отличал женщину на прогулке, в театре или в свете, он говорил дежурному адъютанту, и особа, привлекшая внимание государя, приглашась во дворец.
     Петр Петрович Ланской, одногодок первого мужа Натальи Николаевны, всю службу до чина полковника провел в кавалергардском полку. В 1844 году состоялось первое знакомство Петра Ланского с госпожей Пушкиной. В это время он ожидал назначения командиром армейского полка в провинции. Царским приказом Петр Ланской был назначен командиром лейб-гвардии Конного полка, шефом которого состоял сам государь. Блестящая карьера открывалась перед ним, и он, не теряя времени, сделал предложение вдове поэта.
Затем Ланской был произведен в генерал-майоры и был назначен в свиту Его Величества. Вскоре Наталья Николаевна Пушкина вышла замуж за Ланского. Император Николай Павлович отнёсся очень сочувственно к этому браку и сам вызвался быть посаженым отцом. Но невеста настояла, чтобы свадьба совершилась как можно скромнее. Государь прислал новобрачной бриллиантовый фермуар в подарок, велев при этом передать, что от будущего кумовства не дозволит так отделаться; и в самом деле, год спустя, когда у них родилась старшая дочь Александра, государь лично приехал для ее крестин.
   Александра Петровна Арапова, дочь Натальи Николаевны и  Ланского, также упоминала: «Постоянная царская милость служила лучшей эгидой против зависти врагов. Те самые люди, которые беспощадно клеймили Наталью Николаевну, заискивающе любезничали, в особенности, когда в городе стало известно, что сам царь попросился к отцу на бал, когда мать задумала устроить вечеринку в полковом кругу…
 Когда Ланской был у царя на докладе, царь Николай по окончании аудиенции сказал ему: – «Я слышал, что у тебя собираются танцевать? Надеюсь, что ты своего шефа не обойдешь приглашением»… Государь, прибыв в назначенный час, в разговоре с матерью осведомился, как поживает его крестница (автор этих воспоминаний), и она рассказала ему о моем детском горе, что мне не довелось его увидеть. – «Узнайте, спит ли она? если нет, то я сейчас пойду к ней»… Государь взял меня на руки, расцеловал в обе щеки, ласково поговорил со мною, но что он мне сказал, я не помню... Когда исполнилось  25 лет шефства императора Николая Первого над полком, – Петр Ланской, бывший в то время полковым командиром, испросил у государя разрешения поднести альбом в память этого события. Государь дал свое согласие, выразив при этом желание, чтобы во главе альбома был портрет Наталии Николаевны Ланской, как жены командира полка. Желание его было исполнено».
   Года за три перед смертью, Наталья Николаевна со слезами на глазах рассказала во всех подробностях разыгравшуюся драму своей воспитательнице: «сколько лет прошло с тех пор, а я не переставала строго допытывать свою совесть, и единственный поступок, в котором она меня уличает, это согласие на роковое свидание, за которое Пушкин заплатил своей кровью, а я – счастьем и покоем своей жизни. Бог свидетель, что оно было столь же кратко, сколь невинно».
      Наталья Николаевна прожила в браке с Ланским 19 лет.   

 
                Д Е Т И   П У Ш К И Н А

                МАРИЯ 
         Из четверых детей в семье Пушкиных старшим ребенком была дочь Маша. Девочка была единственной из детей, в чьей памяти сохранился образ отца: на момент его смерти ей было меньше пяти лет. Мария росла в родовом имении Гончаровых, куда после смерти мужа переехала с детьми убитая горем вдова. В раннем детстве девочка была похожа на отца. С возрастом внешность изменилась, и красота матери смешалась с экзотичностью родителя. Она имела гордую осанку, отличалась манерами и остроумием, а от литератора переняла дар вести увлекательные беседы. Мария получила хорошее домашнее образование, освоила французский и немецкий, музицировала и играла в шахматы. Позднее Мария стала фрейлиной.
       Мария вышла замуж, и супругом стал генерал-майор, управляющий Императорскими конными заводами.  Совместная жизнь складывалась хорошо, но история замужества трагична. Мария оказалась вдовой: её мужа ложно обвинили в казнокрадстве, из-за чего он застрелился. Оправдали его посмертно. Замуж Мария больше не вышла, а нерастраченную любовь дарила своим племянникам.
         Мария – единственная из детей великого поэта, кто дожил до советской власти. В последние годы жизни она бедствовала и часто навещала бронзовую статую отца в Москве, активно участвовала в мероприятиях, посвященных его памяти. Поклонники поэта сообщили советскому правительству о тяжелом финансовом положении дочери Пушкина. С пенсией опоздали. В 1919 году Мария Александровна умерла от голода.
 
                АЛЕКСАНДР
           Александр Александрович Пушкин родился в 1833-году. На момент смерти поэта малышу было почти 4 года.
Александр получил гимназическое образование. Затем юношу отдали в Пажеской корпус. Он, как и старшая сестра, внешне очень напоминал отца – говорили даже, что по его внешности можно представить, как выглядел поэт.
Сын Пушкина связал судьбу с военной службой, участвовал в Крымской войне и Балканской кампании, командовал гусарским полком. Дослужился до генерал-лейтенанта. Его избранницей стала племянница Ланского. В их семье родилось 11 детей.   
      
                ГРИГОРИЙ
         Григорий родился за два года до смерти поэта. 
Этот сын Пушкина был скромным, застенчивым. Как и старший брат, Григорий получил образование в Пажеском корпусе, но от военной карьеры отказался. Вышел в отставку в чине подполковника и стал мировым судьей. В его жизни появилась француженка, в их гражданском браке родились три дочери. Родители выдали их замуж и расстались по причине тяжелой болезни жены. В официальный брак Григорий Александрович вступил только в 48 лет. Общих детей у пары не было, но их объединяло горячее желание сохранить творческое наследие отца. Они жили в его родовом семейном имении в Михайловском. Григорий Александрович бережно хранил вещи своего отца, принимал участие в мероприятиях, связанных с Пушкиным. 
 
                НАТАЛЬЯ
      Таша родилась летом 1836 года. На момент смерти отца девочке было всего 8 месяцев. Характером она была похожа на поэта и оказалась самой озорной среди детей. Как отца она воспринимала Петра Ланского.
     Уже в 16 лет к Наталье посватался юный граф, но родители жениха не дали согласия. Тогда Наташа вышла за картежника. Муж оказался настоящим тираном: мало того, что регулярно проигрывал крупные суммы, так еще был страшно ревнив и, в порывах подозрений супруги в неверности, избивал жену. Тем не менее, она родила от него троих детей.
      Когда слухи о выходках картежника дошли до императора, генерал был отчислен из полка. Наталья тем временем вместе с детьми уехала в Европу. Там судьба свела ее с немецким принцем Вильгельмом. Ради жизни с любимой принц отказался от короны и женился на разведенной женщине с тремя детьми, сумел добиться для нее титула графини. У них родились два сына и дочь. Брак оказался счастливым, супруги были друг от друга без ума.   
       ДЕТИ НАТАЛЬИ НИКОЛАЕВНЫ И ГЕНЕРАЛА ЛАНСКОГО
    Пётр Петрович Ланской принял сыновей и дочерей Пушкина как родных. В браке Ланского и Пушкиной, продолжавшегося 19 лет, родились три дочери:
Александра, Софья и Елизавета.
Все три дочери генерала Ланского вышли замуж за генералов.
        Алекандра Ланская (Арапова) стала отличной, профессиональной писательницей, она – автор воспоминаний, очерков и романов. Благодаря ей поклонники Пушкина узнали очень много интересных подробностей о жизни любимого поэта.
Сама Александра Ланская считала себя дочерью царя и не скрывала этого. Если верить Александре, то почти как в сказке Пушкина: третья сестрица, Наталья, для батюшки царя родила пусть не богатыря, так даровитую, талантливую писательницу.
Вот как Александра описывала ситуацию перед дуэлью:
«Дантес, взбешенный холодностью Натальи Николаевны, заметной для всех в свете, и неудачей, постигшей все попытки отца, отважился посетить ее на дому, но случай натолкнул его в сенях на возвращающегося Пушкина. Одного вида соперника было достаточно, чтобы забушевала в нем африканская кровь и, взбешенный предположением, что так нахально нарушается его запрет, – он немедленно обратился к молодому человеку с вопросом, что побуждает его продолжать посещения, когда ему хорошо должно быть известно, до какой степени они ему неприятны? Самообладание не изменило Дантесу. 
– Я люблю свояченицу Вашу, Екатерину Николаевну, и это чувство настолько искренно и серьезно, что я готов сейчас просить ее руки. Это признание озадачило Александра Сергеевича. Несмотря на неожиданность, он мгновенно взвесил цену доказательства. Молодому, блестящему красавцу-иностранцу, который мог бы выбирать из самых лучших и выгодных партий, из любви к одной сестре связать себя навеки со старшей, отцветающей бесприданницей, – это было бы необъяснимым безумием, и разом просветленный, он уже добродушно объяснил ему, что участь Екатерины Николаевны не от него зависит… Наталью Николаевну это неожиданное сватовство поразило еще сильнее мужа. Она слишком хорошо видела в этом поступке необузданность страсти, чтобы не ужаснуться горькой участи, ожидавшей ее сестру.
  Екатерина Николаевна сознавала, что ей суждено любить безнадежно, и потому, как в волшебном чаду, выслушала официальное предложение, боясь поверить выпадшему ей счастью. Тщетно пыталась сестра открыть ей глаза, поверяя все хитросплетенные интриги, которыми до последней минуты пытались ее опутать, и рисуя ей картину семейной жизни, где с первого шага Екатерина Николаевна должна будет бороться с целым сонмом ревнивых подозрений и невыразимой мукой сознания, что обидное равнодушие служит ответом ее страстной любви. На все доводы она твердила одно: – Сила моего чувства к нему так велика, что, рано или поздно, оно покорит его сердце, а перед этим блаженством страдание не страшит! Наконец, чтобы покончить с напрасными увещаниями, одинаково тяжелыми для обеих, Екатерина Николаевна в свою очередь упрекала сестру в скрытой ревности, наталкивающей ее на борьбу за любимого человека.
   – Вся суть в том, что ты не хочешь, ты боишься его мне уступить, – запальчиво бросила она ей в лицо. Краска негодования разлилась по лицу Натальи Николаевны:
    – Ты сама не веришь своим словам, Катерина! Ухаживание Дантеса сначала забавляло меня, оно льстило моему самолюбию: первым побуждением служила мысль, что муж заметит новый, шумный успех, и это пробудит его остывшую любовь. Я ошиблась! Играя с огнем, можно обжечься. Дантес мне понравился. Если бы я была свободна, – не знаю, во что бы могло превратиться мимолетное увлечение. Постыдного в нем ничего нет! Перед мужем я даже и помыслом не грешна, и в твоей будущей жизни помехой, конечно, не стану. Это ты хорошо знаешь. Видно, от своей судьбы никому не уйти!»
        В конце 1917 года к Александре Ланской (Араповой) приехала сводная сестра – дочь Пушкина Мария. Писательница пыталась помочь, чем могла, но и сама через два года умерла от голодного истощения. Дети Натальи Николаевны (Пушкиной-Ланской) от обоих браков на протяжении всей жизни были очень дружны между собой.
 
     АЛЕКСАНДРА ГОНЧАРОВА –  БАРОНЕССА ФРИЗЕНГОФ
 
        Александра, как и все шестеро детей семьи Гончаровых, получила домашнее образование. Детство и юность провела в основном в Москве. После замужества младшей сестры и отъезда её с мужем в Петербург, Александру и Екатерину отправили в Полотняный Завод, где они провели три года. Единственными занятиями Александры и Екатерины были верховая езда и чтение. Александра также как и сёстры обожала музыку, играла на фортепиано. Александра Николаевна была высокого роста и безукоризненным сложением походила на Наталью Николаевну, но черты лица, хотя и напоминавшие правильность гончаровского склада, не могли сравниться с младшей сестрой. 
        В письмах к родным сёстры жаловались: время шло, а с ним уходили надежды устроить личную жизнь. Наталья Николаевна уговорила мужа принять её сестёр. Летом 1834 года Наталья Николаевна приехала к сёстрам и забрала их в Петербург. Александра и Екатерина поселились у Пушкиных с намерением выезжать в свет. Предполагалось, что обе сестры станут фрейлинами. Пушкин писал жене в Полотняный Завод:
       «…Охота тебе думать о помещении сестёр во дворец. Во-первых вероятно откажут; а во-вторых, коли и возьмут, то подумай, что за скверные толки пойдут по свинскому Петербургу...  Мой совет тебе и сёстрам быть подале от двора; в нём толку мало. Вы же не богаты». 
          Вскоре после переезда Александра стараниями тётки стала фрейлиной, но, вопреки обычаю, не переехала во дворец, а продолжала жить у младшей сестры. В силу своей близости с сестрой, она принимала участие в делах её семьи. Она писала брату о смерти матери Пушкина: «Сестра в трауре; но нас это не коснется, мы завтра едем на большой бал. Если ты случайно имеешь намерение послать Кате лошадь, как она тебя просила, не будешь ли ты так милостив заменить мне мою бедную Ласточку, которая, как говорят, совсем никуда не годится».   
        В октябре 1836 года, в начале петербургского сезона  возобновились вечера, на которых заняли свои привычные места Натали Пушкина и Дантес, а Екатерина и Александра Гончаровы – рядом со своими кавалерами. Со стороны Александры это было серьёзным увлечением, однако брак не состоялся потому, что жених был беден.
 Александра Гончарова знала много: из всех домочадцев ей одной было известно о том, что Пушкин послал 26 января письмо Геккерну.
  Ещё до брака Натали с Пушкиным Александра знала наизусть много стихотворений своего будущего шурина, а через несколько лет была уже влюблена в него, часто про себя повторяла любимые строки:
 
И, не пуская тьму ночную
На золотые небеса,
Одна заря сменить другую
Спешит, дав ночи полчаса…

Случай обнаружил интимную связь. "Раз как-то, – рассказывает Арапова в своих воспоминаниях, – Александра Николаевна заметила пропажу шейного крестика, которым она очень дорожила. Всю прислугу поставила на ноги, чтобы его отыскать. Тщетно перешарив комнаты, уже отложили надежду, когда камердинер, постилая на ночь кровать Александра Сергеевича, – это совпало с родами его жены, – нечаянно вытряхнул искомый предмет. Этот случай должен был неминуемо породить много толков, и хотя других данных обвинения няня не могла привести, она с убеждением повторяла мне: "Как вы там ни объясняйте, это ваша воля, а по-моему, – грешна была тётенька перед вашей маменькой!".
После дуэли, перед своим быстрым отъездом в Полотняный Завод, Александра Гончарова была у четы Дантес и обедала с ними. Ей было в высшей степени больно, что в свете осуждение за трагическую развязку падало не на одного только Дантеса, но также и на усопшего.    
        После гибели поэта Наталья Николаевна, её дети и Александра вместе жили в Полотняном Заводе. Через год Александра вернулась с сестрой в Петербург и была пожалована во фрейлины.   
         Свадьба Александры и барона Фризенгофа состоялась в 1852 году. Брак оказался счастливым. Фризенгофы жили большей частью в Вене. На родину Александра Николаевна более не приезжала, но поддерживала отношения с родными и друзьями из России. Супругов навещали родственники, в том числе и её сестра Наталья. Дружба между двумя сёстрами, продолжалась до конца жизни.
 
   

      Перед смертью Александра Николаевна велела уничтожить все личные бумаги. 


              ЕКАТЕРИНА ГОНЧАРОВА –  БАРОНЕССА ГЕККЕРН

Чем меньше женщину мы любим,
Тем легче нравимся мы ей.
                А. Пушкин

       Детство и юность Екатерина провела в доме Гончаровых в Москве. Получила хорошее домашнее образование. Любовь к музыке унаследовала от отца. Интересовалась литературой. Стараниями Натальи Николаевны, Екатерина и Александра Гончаровы переехали в Петербург, в дом Пушкиных. Младшая сестра надеялась, что в столице старшие быстрее устроят свою судьбу. Сёстры стали бывать в свете. Екатерина стала фрейлиной императрицы.                Страсть Дантеса к Наталье Николаевне не была ни для кого тайной, поэтому предложение Дантеса к ее старшей сестре было встречено в высшем обществе  с недоверием. Влюбилась она впервые, безоглядно и поздно, ей было почти 30 лет. Ревность застелила ее глаза пеленой. Она, видимо, боялась, как бы не отняли у нее ее счастье, так дорого ей доставшееся...   
   Невеста  скрывала свой возраст, потому что была старше жениха почти на четыре года. Она была высока ростом и стройна. Её чёрные глаза оживляли лицо с изящным овалом, с матовым цветом кожи. Её улыбка раскрывала восхитительные зубы. Стройная походка, покатые плечи, красивые руки делали её очаровательной молодой женщиной. 
   Дантес в записке извещал новую избранницу: «Завтра я не дежурю, моя милая Катенька, и приду в двенадцать часов к тётке, чтобы повидать Вас. Устройте так, чтобы мы были одни, а не в той комнате, где сидит милая тётя. Мне так много надо сказать Вам, я хочу говорить о нашем счастливом будущем, но этот разговор не допускает свидетелей… сердце моё полно нежности и ласки к Вам, так как я люблю Вас, милая Катенька»… Кавалер решил действовать до победы: «Безоблачно наше будущее, отгоняйте, Катенька, всякую боязнь, а главное – не сомневайтесь во мне никогда».
   В другом письме он отвечал на просьбу о его портрете: «Милая моя Катенька,  единственный мой портрет принадлежит барону и находится на его письменном столе. Я просил его у него. Вот его точный ответ: "Скажите Катеньке, что я отдал ей "оригинал", а копию сохраню себе".

   Екатерина сумела стать возлюбленной, а затем и супругой.
  Завистницы продолжали щебетать: тайная любовница стала теперь явной женой.
      Екатерина Николаевна вошла в семью Дантесов-Геккернов и стала жить их жизнью. Екатерина вспоминала, как познакомилась с Дантесом осенью 1834 года. Влюбилась и, увлечённая своей любовью, забыла обо всём. Близкие знакомые всё же заметили, что Екатерина Николаевна была любовницей Дантеса и их близость началась еще летом 1836 года. Связь с фрейлиной императрицы, если бы о ней стало известно, повлекла бы за собой серьёзный скандал. Позднее усыновитель Геккерн считал, что этим браком Дантес закабалил себя на всю жизнь. Узнав о дуэли, Екатерина просила подругу, дочь князя Вяземского: "Мой муж дрался на дуэли с Пушкиным, ранен, но слава Богу, легко! Пушкин ранен в поясницу. Поезжай утешить Натали."
       На вопросы военного суда подсудимый отвечал чётко:                – Зовут меня барон Жорж Дантес, от роду имею 25 лет, воспитан во Французском королевском военном училище. В службу Его императорского Величества вступил в три года назад, сам из французских дворян, имение родителей находится в Эльзасе. В прошлом году из корнетов произведен в поручики. Нидерландской посланник барон Геккерн получил от камергера Пушкина оскорбительное письмо, касающееся моей чести. Пушкин назвал меня подлецом. Все сие может подтвердиться письмами, находящимися у Его императорского Величества.
     В силу артикулов устава Военный суд решил: поручика Дантеса присудить к казни виселицею, но, соображаясь с монаршим Государя императора милосердием, поручика, лишив чинов и дворянства, разжаловать в рядовые. 18 марта на докладе последовала собственноручная Его Величества высочайшая резолюция: «Быть по сему, но рядового Дантеса, как не русского подданного, выслать с жандармом заграницу, отобрав офицерские патенты».
 А пока арестованный надеялся, что не будет препятствий видеться с Екатериной, так как ему было любопытно посмотреть, сильно ли выросла с прошлого раза «картошка» – нежное прозвище Дантеса для ребенка, которого Екатерина Гончарова давно уже носила в себе.
     Государь предпочёл не принимать посланника Геккерна и приказал пожаловать ему, в доказательство своего благоволения, бриллиантовую табакерку, украшенную портретом его величества. Табакерку обычно дарили послам, покидавшим свой пост окончательно. Это значило, что Геккернов здесь больше видеть не хотели.
   Екатерина не скрывала эмоций из-за разлуки с мужем: «Я очень огорчена твоим отъездом, не могу привыкнуть к мысли, что не увижу тебя две недели. Считаю часы и минуты, которые осталось мне провести в этом проклятом Петербурге; я хотела бы быть уже далеко отсюда… Доктор прописал мне какую-то гадость и велел сегодня ещё не вставать, чтобы поберечь маленького. Барон окружает меня всевозможным вниманием, и вчера мы весь вечер смеялись и болтали».
   Барон Геккерн-старший писал матери Дантеса, что поведение жены Жоржа было безупречным, она ухаживала за раненым мужем с нежной заботливостью и радовалась возможности покинуть страну, где счастливой уже быть не могла. Екатерина вернулась в дом Пушкиных лишь один раз, чтобы проститься со своей сестрой Наталией Николаевной, которая оставила Петербург через несколько дней после трагического события. Тётка высказала Екатерине Дантес всё, что чувствовала в ответ на ее слова, что «она прощает Пушкина». Ответ образумил и привел Екатерину в слёзы.
    До немецкой границы Дантес ехал в придворных санях, оттуда на вольных лошадях. В Берлине он сделал остановку. Четыре года назад, перед отъездом в Петербург, он завел здесь некоторые знакомства. Теперь он решил отдохнуть в этом городе, повидать знакомых и обождать приезда жены. Однажды, когда он, с еще не зажившей рукой, гулял, его увидел из окна своего дворца наследный принц Вильгельм. Он знал Дантеса и даже снабдил его рекомендательным письмом, когда тот направлялся в Россию. Вильгельм постучал в окно, позвал Дантеса во дворец и велел рассказать историю поединка.
 Тем временем Геккерн-отец писал приемному сыну из Петербурга в Берлин: «Катерина и я отправляемся через несколько дней. Мы поедем медленно; дорога ужасна, а Катерина нуждается в предосторожностях; она должна пролежать ещё два дня, чтобы не случился выкидыш».
   Наконец свёкр и беременная невестка приехали из Петербурга в Берлин. Их сопровождал транспорт вещей, в том числе и мебель, подаренная молодоженам бароном Геккерном. Из Берлина Дантес с женой отправились в Сульц, где и поселились в фамильном замке настоящих родителей Дантеса.
 Ничто не смущало его душевного покоя. Ежегодно он приезжал на некоторое время в Баден, где по-прежнему встречался со старыми петербургскими знакомыми. Дантес, по приезде в Баден, при встрече с братом императора, приветствовал его по-военному, но великий князь от него отвернулся. Позже брат императора извещал Его Величество, что всё же встретился с Дантесом, который уверял, что ни в чем не может себя обвинить касательно жены Пушкина, не имел с нею совершенно никаких сношений. 
    Вечером на гуляньи Карамзин увидал Дантеса с женой. Тот рассказал ему свою несчастную историю и с жаром оправдывался в обвинениях, которые собеседник дерзко ему высказывал. Он показал Карамзину копию страшного пушкинского письма, протокол ответов в военном суде и клялся в невинности. Всего более отвергал он ухаживания за Натальей Николаевной после свадьбы с ее сестрою. Дантес уверял, что его полное оправдание может прийти только от госпожи Пушкиной.
    Жизнь текла спокойно в большом старом доме, которым владел родной отец Жоржа. Старик был окружён многочисленной семьёй, сыновьями и дочерьми. Дом, с высокой крышей, по местному обычаю, увенчанный гнездом аиста, просторные комнаты, лестница из розового камня.   
   Жорж несколько раз принимал у себя русских племянников жены, и его дочери поддерживали дружеские отношения со своими двоюродными сёстрами из России. Со временем Дантес стал мэром, был кавалером ордена Почётного легиона. Став сенатором, был в числе учредителей некоторых банков и компаний.
     В качестве сенатора принятый благосклонно в Вене, затем в Берлине, Дантес получил особые аудиенции у государей обеих держав. В Берлине он был принят императором Николаем I, гостившем у своего родственника, короля Пруссии. Царь выказал Дантесу благосклонность, напомнив о его службе в русской армии. Дантес передал ему пожелания и надежды принца Луи-Наполеона.

            Супруги Дантес-Геккерн большей частью жили в Сульце. С Екатериной переписывались лишь мать и братья.
        Редкие весточки от брата Дмитрия или от матери из России были скупы и строги, она выискивала в них хотя бы искру той прежней теплоты недавних времен.
     Дома после замужества ей пришлось бы носить на себе клеймо "жены убийцы поэта". Сейчас она оказалась в чужой стране, вдали от родных мест.
          В Париже своих немногих знакомых Екатерина Николаевна старалась успокоить видимым безразличием к тому, что русские ее с Жоржем принимают не везде, и не все из бывших русских соотечественников могут скрыть гримасу отвращения, случайно узнав, чья она супруга. 
        Баронесса Екатерина в письме делилась: "Я веду здесь жизнь очень тихую и вздыхаю по своей Эльзасской долине, куда рассчитываю вернуться весной. Я совсем не бываю в свете, муж и я находим это скучным, здесь у нас есть маленький круг приятных знакомых, и этого нам достаточно. Иногда я хожу в театр, в оперу, она здесь неплохая, у нас там абонирована ложа..."
       Она часто запиралась в своей комнате, чтобы перебрать те немногие вещи, что смогла увезти с собой из России. Среди них был золотой браслет с тремя треугольными корналинами и надписью по-французски "В память о вечной привязанности. Александра и Наталья". Она любила этот свадебный подарок сестер.
         С тех пор, как Екатерина Николаевна увидела красавца-француза на одном из балов, сердце ее было покорено. Страсть к мужу не угасала, она не переставала его любить. Екатерину Николаевну угнетала мысль, что муж ее остается верен своему обожанию Натали.
       Через три месяца после свадьбы Екатерина Николаевна родила своего первого ребенка: дочь Матильду. Вторая – Берта, родилась в через год. Третья дочь – Леони – через два года года. Жена совершенно отчаялась вызвать в душе мужа какое либо ответное чувство, и горькая безнадежность жизни, не согревающей его сердце, подрывала ее хрупкие силы. Несколько утешила Екатерину Николаевну встреча с братом, Иваном, в Баден-Бадене. Барон Жорж привез туда больную супругу, как только она узнала, что брат Иван и его жена будут на водах проходить лечение. Прихватил Дантес с собою и двух очаровательных дочек, он знал, что все Гончаровы обожают детей.
       В одном из писем брат Дмитрий отвечал Екатерине: «Ты спрашиваешь меня, почему Натали не пишет тебе?  Из боязни уронить доброе имя перепиской с тобою, и я думаю, что она напишет тебе не скоро».      
       Екатерина страстно желала подарить мужу наследника. Супруга ждала четвертого ребенка, переносила все тяжело, горячо молилась о том, чтобы родился долгожданный сын. Босой ходила в часовню, тяжело опускалась на колени, на холодный каменный пол. Молилась горячо, со слезами. Она с болью вспоминала его сдержанные поздравления на другой день после рождения третьей дочери. Ему тогда с трудом удалось скрыть недовольство под маской холодной вежливости. Свекор, барон Геккерн, обрадовался рождению ребенка больше, чем отец.
22 сентября 1843 года она родила долгожданного сына.
       Роды были настолько тяжелыми, что домашний врач предлагал баронессе жесткий выбор: ее жизнь или появление наследника. Женщина пожертвовала собою ради продолжения дворянского рода.

        Умирая, она повторяла слова, написанные мужу, к тому времени уже высланному из России: «Единственное, что я хочу, чтобы ты знал, что я тебя крепко, крепко люблю, и что в одном тебе все моё счастье!»
Маленьких сестер и новорожденного Луи взяла на воспитание сестра Дантеса. 

                *      *      *

        Жорж Дантес – высокий, белокурый красавец был любимцем женщин. Иностранец, попавший в элитные русские войска – гвардию, куда обычно принимали русских потомственных дворян. Гвардия сперва роптала, но позже приняла Дантеса. Он блистал остроумной болтовней в салонах, умел понравиться. Его запросто принимали везде. Он забавлял анекдотами, ловко вальсировал, не терялся при остроумном разговоре. Много в нем было позерства, показной храбрости, но много и того, что ценилось среди гвардейцев: он неплохо фехтовал, отлично сидел в седле, владел оружием.
   Прошли годы. В награду за услуги, оказанные Луи-Наполеону, Дантес был назначен сенатором, где обратил на себя внимание своими речами. Во время последней империи он превратился в бонапартиста. Дантес был одним из основателей Парижского Газового общества и оставался директором до своей смерти, благодаря чему составил большое состояние. Писатель Виктор Гюго рассказывал о выступлениях Дантеса, который имел 30 тысяч франков жалования.
 Влиятельным сенатором Второй Империи Дантес поселился в Париже, рядом с театром Елисейских Полей. Здесь он выстроил трехэтажный особняк. Нижний этаж занимал он сам, а два верхних были отведены его многочисленному потомству. Вся семья сходилась по меньшей мере два раза в день в столовой. Днем Дантес обыкновенно отправлялся в экипаже в свой клуб на Елисейских Полях, а вечера неизменно проводил дома в кругу семьи, часто развлекая молодое поколение рассказами о своей молодости. На летние месяцы вся семья переезжала в Сульц.
Барон, овдовев в 32 года, в расцвете жизненных сил будучи заметной персоной в обществе, но так никогда больше не женился. Он получил права на долю наследства Екатерины Николаевны Гончаровой. Тяжба с родными покойной жены тянулась 15 лет.   
       Двадцать пять лет спустя после смерти Пушкина Соллогуб встретил Дантеса в Париже. Французский сенатор спросил: "Вы ли это?" Соллогуб отвечал: "Тот самый". – "Знаете ли, – продолжал Дантес, – когда фельдъегерь довез меня до границы, он вручил мне от государя запечатанный пакет с документами моей несчастной истории. Этот пакет у меня в столе лежит и теперь запечатанный. Я не имел духа его распечатать".

     Барон Фризенгоф – муж Александры Гончаровой – в Париже часто виделся с семьей Дантеса. Однажды в беседе они заговорили о Пушкиной. Дантес горячо защищал её невинность во всех обстоятельствах трагического события. При этом Дантес уверял, что не подозревал даже, на кого он руку поднимал.
   Дантес был вполне доволен своей судьбой, и не раз говорил, что свою блестящую политическую карьеру он сделал благодаря вынужденному отъезду из России. Он считал, что не будь того несчастного поединка, его ждало незавидное будущее командира полка в русской провинции, с большой семьей и недостатком средств.
  Пробыв некоторое время не у дел, Барон Геккерн-старший был назначен нидерландским посланником в Вену. Барон Геккерн никогда не был женат. Дантес был его приемным сыном, но наиболее близкие к Геккерну люди избегали высказываться о том, какие отношения существовали между ним и Дантесом. Приёмыш когда-то высказал усыновителю                в письме: «нежность – чувство, столь неотрывно сопутствующее благодарности. Я люблю тебя более, чем всех своих родственников вместе, и не могу долее откладывать это признание».
   Барон Геккерн переехал в Париж к внукам после шестидесяти лет службы. Прожил барон почти 89 лет.
   Жорж Дантес умер в возрасте 83 лет в родном доме, окруженный детьми, внуками и правнуками. Похоронен рядом с женой.
      В России с момента гибели Пушкина имя Дантеса произносят не иначе, как с прибавлением: да будет трижды проклято имя его!

   
 

                ДОЧЬ ДАНТЕСА – ПОКЛОННИЦА ПУШКИНА

    Малютка Леони родилась в родовом имении Дантесов. Это был дом с высокой крышей, просторными комнатами, обставленными без лишней роскоши, с лестницей из розового камня. Боковой флигель отвели для молодой четы. Там они могли жить обособленно от семьи, не слишком тепло принявшей русскую невестку.
    Крошку Леони мать встретила прохладно. Страстно желая угодить любимому мужу, она хотела сына-наследника. Менее чем через месяц после родов баронесса вместе со слугами и детьми уехала поправлять здоровье в замок, расположенный на вершине горы.
     Барон Жорж вынужден был вступить в брак, женился не по большой любви, не на красавице и уже не первой молодости, но сумевшей окружить его слепым обожанием.
    Дочь Леони с детства проявила интерес ко всему русскому, страстно постигала родной язык рано ушедшей матери.
  Потихоньку Леони стала до мозга костей русской. Она так освоила русский язык, что говорила и писала на нем лучше многих русских во Франции, обожала Россию, а особенно – своего дядю Александра Сергеевича. С детских лет зачитывалась его сказками.
       Её комната напоминала молельню: стены были увешаны портретами дяди, на которые Леони молилась.
 
   
  Годы ее необычной молодости были наполнены пленительными образами пушкинской поэзии. Однако с течением времени Леони с ужасом узнала, что ее фамилия в России звучит как проклятие.
     И тогда отношение родной дочери стало расплатой, настигшей Дантеса в его собственном доме .
    В комнате Леони не было ни семейных портретов, ни картин в золоченых рамах. На полках выстроились ряды книг с непонятной  кириллицей, а повсюду висели портреты мужчины с высоким лбом, темными кудрями на висках и четко очерченными африканскими губами. Перед этим портретом, словно перед иконой, теплилась лампада. Леони Дантес, младшая дочь барона Жоржа Дантеса, все свои желания, мечты и надежды устремляла к облику погибшего русского поэта, зачарованная волшебными звуками музыки пушкинской речи.
          Едва оправившись от родов, мать Леони – баронесса Екатерина, уехала в горный замок. Графиня, соотечественница, жившая в Париже пожелала стать крестной матерью Леони. Но баронесса не могла принять свою единственную русскую подругу.
   Для Леони Пушкин был тем самым дядей, которого ее отец убил в далеком Петербурге в суровый январский день. Поэзия и проза Александра Пушкина навсегда вошли в ее жизнь. Она настолько полюбила Россию, что та стала для нее второй родиной, которая жила в ее романтическом воображении. А сам Пушкин был ее божеством.
     Отец спокойно отреагировал на рождение третьей дочери. На людях он держался сдержанно, был галантен и любезен, однако наедине с женой отпускал насмешливые замечания по поводу рождения одних лишь девочек. 
        Письма Екатерины лучились счастьем женщины, довольной своей семейной жизнью. Все три дочери знатного рода с детских лет отличались женским обаянием Гончаровых. Росли Матильда, Берта и Леони крепкими. Баронесса Екатерина писала родным в Полотняный Завод: «Дети мои так же прекрасны, как и милы. Они гуляют в любую погоду зимой и летом».
     Екатерина Николаевна уделяла своим малышкам все свое внимание. 
    Отец неделями пропадал то на охоте, то в имении, приобретенном совместно с приёмным отцом – бароном Геккерном. Оно находилось в нескольких милях от замка. Что происходило в этом имении, баронесса не знала, так как ей ни разу не довелось там побывать.
      Письма баронессы были проникнуты затаённой тоской по родным: «Порой я мысленно переношусь к вам. Пишите мне обо всем, ибо все это меня живо интересует: я по-прежнему очень люблю Полотняный Завод, ведь я привыкла к нему с ранних лет».
      Иногда, запершись в своей комнате и посадив детей на колени, баронесса Екатерина Николаевна со слезами на глазах рассказывала дочерям о России, о некогда богатом имении Гончаровых. Она часто перелистывала свои девичьи рукописные альбомы со стихами Пушкина, которые когда-то читала племяннице Маше:

Приплыла к нему рыбка, спросила:
«Чего тебе надобно, старче?»
Ей старик с поклоном отвечает:
«Смилуйся, государыня рыбка!
Что мне делать с проклятою бабой?
Уж не хочет быть она царицей,
Хочет быть владычицей морскою;
Чтобы жить ей в Окияне-море,
Чтобы ты сама ей служила
И была бы у ней на посылках».
Ничего не сказала рыбка,
Лишь хвостом по воде плеснула
И ушла в глубокое море.
Долго у моря ждал он ответа,
Не дождался, к старухе воротился –
Глядь: опять перед ним землянка;
На пороге сидит его старуха,
А пред нею разбитое корыто.

     Голос её при этом становился тише и печальнее. Дети, завороженные непонятными, но мелодичными словами на чужом языке, засыпали у нее на коленях.
     Ни изящная всезнайка Матильда, ни красавица Берта впоследствии не могли понять: как их младшая сестра Леони, которой на момент смерти матери было всего три года, сумела впитать такую жажду незнакомого языка матери!
      Становясь старше, девушка всем сердцем проникалась страстной любовной лирикой русского поэта:
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.
В томленьях грусти безнадежной,
В тревогах шумной суеты,
Звучал мне долго голос нежный
И снились милые черты.
Шли годы. Бурь порыв мятежный
Рассеял прежние мечты,
И я забыл твой голос нежный,
Твои небесные черты.
В глуши, во мраке заточенья
Тянулись тихо дни мои
Без божества, без вдохновенья,
Без слез, без жизни, без любви.
Душе настало пробужденье:
И вот опять явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.
И сердце бьется в упоенье,
И для него воскресли вновь
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слезы, и любовь.
     Леони засыпала с книгой в руках, а утром продолжала читать.                И каждый новый день приносил юной мечтательнице новое наслаждение:
Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам Бог любимой быть другим.

 Нравились ей не только стихи. Ей было необычайно интересно увидеть внутренний мир писателя и в его прозе, например, в «Выстреле»:
  «Характер мой вам известен: я привык первенствовать, но смолоду это было во мне страстию. В наше время буйство было в моде: я был первым буяном по армии... Дуэли в нашем полку случались поминутно: я на всех бывал или свидетелем, или действующим лицом. Товарищи меня обожали, а полковые командиры смотрели на меня как на необходимое зло.
Я наслаждался моею славою, как определился к нам молодой человек богатой и знатной фамилии... Отроду не встречал счастливца столь блистательного! Вообразите себе молодость, ум, красоту, веселость самую бешеную, храбрость самую беспечную, громкое имя, деньги, которым не знал он счета и которые никогда у него не переводились, и представьте себе, какое действие должен был он произвести между нами. Первенство мое поколебалось. Обольщенный моею славою, он стал было искать моего дружества; но я принял его холодно, и он безо всякого сожаления от меня удалился. Я его возненавидел. Успехи его в полку и в обществе женщин приводили меня в совершенное отчаяние. Я стал искать с ним ссоры; на эпиграммы мои отвечал он эпиграммами, которые всегда казались мне неожиданнее и острее моих и которые, конечно, не в пример были веселее: он шутил, а я злобствовал. Наконец однажды на бале... видя его предметом внимания всех дам, и особенно самой хозяйки, бывшей со мною в связи, я сказал ему на ухо какую-то плоскую грубость. Он вспыхнул и дал мне пощечину. Мы бросились к саблям; дамы попадали в обморок; нас растащили, и в ту же ночь поехали мы драться...»
          Она читала до поздней ночи. Сад уже потонул в темноте, и только светлый круг ночной луны, проплывая сквозь сизые облака, освещал округу. Высоко над садом кое-где мелькали звезды среди легких дымчатых  облаков.   
   В доме уже все спали, а Леони не могла оторваться от чтения. Особенно захватил ее «Евгений Онегин». Ожившие пушкинские герои стояли перед глазами. Она рисовала собственный волшебный мир с яркими героями поэмы. Леони сравнивала себя с пушкинской Татьяной, подобно ей искала воплощение своих мечтаний во французских романах. Леони казалось, что это она «пьёт волшебный яд желаний» и пишет письмо Онегину:
   
Я к вам пишу — чего же боле?
Что я могу еще сказать?
Теперь, я знаю, в вашей воле
Меня презреньем наказать…

Другой!.. Нет, никому на свете
Не отдалА бы сердца я!
То в вышнем суждено совете...
То воля неба: я твоя;

Вся жизнь моя была залогом
Свиданья верного с тобой;
Я знаю, ты мне послан богом,
До гроба ты хранитель мой...

Кто ты, мой ангел ли хранитель,
Или коварный искуситель…

Но так и быть! Судьбу мою
Отныне я тебе вручаю,
Перед тобою слезы лью,
Твоей защиты умоляю...
 
Она не могла остановить чтение, спешила узнать, что же произойдет дальше.
Однообразный и безумный,
Как вИхорь жизни молодой,
КружИтся вальса вИхорь шумный;
Чета мелькает за четой.
К минуте мщенья приближаясь,
Онегин, втайне усмехаясь,
Подходит к Ольге. Быстро с ней
ВертИтся около гостей,
Потом на стул её сажает,
Заводит речь о том, о сем;
Спустя минуты две потом
Вновь с нею вальс он продолжает;
Все в изумленье. Ленский сам
Не верит собственным глазам.
БуЯнов, братец мой задорный,
К герою нашему подвёл
Татьяну с Ольгою; проворно
Онегин с Ольгою пошел;
Ведет ее, скользя небрежно,
И наклонясь ей шепчет нежно
Какой-то пошлый мадригал,
И руку жмет — и запылал
В ее лице самолюбивом
Румянец ярче. Ленский мой
Всё видел: вспыхнул, сам не свой;
В негодовании ревнивом
Поэт конца мазурки ждет
И в котильОн ее зовет.
Но ей нельзя. Нельзя? Но что же?
Да Ольга слово уж дала
Онегину. О боже, боже!
Что слышит он? Она могла...
Возможно ль? Чуть лишь из пеленок,
Кокетка, ветреный ребенок!
Уж хитрость ведает она,
Уж изменять научена!
Не в силах Ленский снесть удара;
Проказы женские кляня,
Выходит, требует коня
И скачет. Пистолетов пара,
Две пули — больше ничего —
Вдруг разрешат судьбу его.
 
                Заметив, что Владимир скрылся,
                Онегин, скукой вновь гоним,
                Близ Ольги в думу погрузился,
                Довольный мщением своим.
Зарецкий, некогда буян,
Картежной шайки атаман…
Онегину, осклабя взор,
Вручил записку от поэта.
К окну Онегин подошел
И про себя ее прочел.
То был приятный, благородный,
Короткий вызов, иль картэль:
Учтиво, с ясностью холодной
Звал друга Ленский на дуэль.
Онегин с первого движенья,
К послу такого порученья
Оборотясь, без лишних слов
Сказал, что он всегда готов…
   В эгоисте Онегине Леони видела Дантеса, своего родного отца. А в поэте Ленском – Пушкина, чьи летучие рифмы и интонации живой русской речи стали близки её юному сердцу:
Кипя враждой нетерпеливой,
Ответа дома ждет поэт;
И вот сосед велеречивый
Привез торжественно ответ.
Теперь ревнивцу то-то праздник!
Он всё боялся, чтоб проказник
Не отшутился как-нибудь,
Уловку выдумав и грудь
Отворотив от пистолета.
Теперь сомненья решены:
Они на мельницу должны
Приехать завтра до рассвета,
Взвести друг на; друга курок
И метить в ляжку иль в висок.
 
Домой приехав, пистолеты
Он осмотрел, потом вложил
Опять их в ящик и, раздетый,
При свечке, Шиллера открыл;
Но мысль одна его объемлет;
В нем сердце грустное не дремлет:
С неизъяснимою красой
Он видит Ольгу пред собой…
Куда, куда вы удалились,
Весны моей златые дни?
                ***
Что день грядущий мне готовит?
Его мой взор напрасно ловит,
В глубокой мгле таится он.
Нет нУжды; прав судьбы закон.

Паду ли я, стрелой пронзённый,
Иль мимо пролетит она,
Всё благо: бдения и сна
Приходит час определенный;
Благословен и день забот,
Благословен и тьмы приход!

Блеснет заутра луч денницы
И заиграет яркий день;
А я, быть может, я гробницы
Сойду в таинственную сень,
И память юного поэта
Поглотит медленная Лета,
Забудет мир меня; но ты
Придешь ли, дева красоты,
Слезу пролить над ранней урной
И думать: он меня любил,
Он мне единой посвятил
Рассвет печальный жизни бурной!..
Сердечный друг, желанный друг,
Приди, приди: я твой супруг!

            Всей душой она очень хотела, чтоб Ленский остался жив, жалела поэта из далекой так полюбившейся ей России:
   
Как в страшном, непонятном сне,
Они друг другу в тишине
Готовят гибель хладнокровно...
Не засмеяться ль им, пока
Не обагрилась их рука,
Не разойтиться ль полюбовно?..
Но дико светская вражда
Боится ложного стыда…

«Теперь сходитесь». Хладнокровно,
Еще не целя, два врага
Походкой твердой, тихо, ровно
Четыре перешли шага,
Четыре смертные ступени.
Свой пистолет тогда Евгений,
Не преставая наступать,
Стал первый тихо подымать.
Вот пять шагов еще ступили,
И Ленский, жмуря левый глаз,
Стал также целить — но как раз
Онегин выстрелил... Пробили
Часы урочные: поэт
Роняет молча пистолет,
На грудь кладет тихонько руку
И падает. Туманный взор
Изображает смерть, не муку.
Так медленно по скату гор,
На солнце искрами блистая,
Спадает глыба снеговая.
Мгновенным холодом облит,
Онегин к юноше спешит,
Глядит, зовет его... напрасно:
Его уж нет. Младой певец
Нашел безвременный конец!
Дохнула буря, цвет прекрасный
Увял на утренней заре,
Потух огонь на алтаре!..
Недвижим он лежал, и странен
Был томный мир его чела.
Под грудь он был навылет ранен;
Дымясь, из раны кровь текла.
Тому назад одно мгновенье
В сем сердце билось вдохновенье,
 
Вражда, надежда и любовь,
Играла жизнь, кипела кровь:
Теперь, как в доме опустелом,
Всё в нем и тихо и темно;
Замолкло навсегда оно…
 
В тоске сердечных угрызений,
Рукою стиснув пистолет,
Глядит на Ленского Евгений.
«Ну, что ж? убит», — решил сосед.
Убит!.. Сим страшным восклицаньем
Сражен, Онегин с содроганьем
Отходит и людей зовет.
Зарецкий бережно кладет
На сани труп оледенелый;
Домой везет он страшный клад.
Почуя мертвого, храпят
И бьются кони, пеной белой…
 
      Проплыли облака, и в комнату заглянула луна. Она то незаметно темнела, то своим бледным свечением снова обнажала взору небеса, наполненные вечерними тайнами.
    Леони закрыла книгу и подошла к окну. Она обвела взглядом уснувший сад, затем вернулась, взглянула на портрет автора и заплакала…
   Она чувствовала, что это и о ней говорит поэт. Она удивлялась, как Пушкин мог угадать, ведь это же и её слова:

Вообрази: я здесь одна,
    Никто меня не понимает,
     Рассудок мой изнемогает,
       И молча гибнуть я должна.

Постучались старшие сёстры. Спросили: – Леони! О чём эта русская книга, так взволновавшая тебя?!
     – Это стихи нашего дяди, мужа сестры нашей покойной матери, – объясняла Леони. – Вот его портрет. На дуэли его убил наш отец.

 
      Сёстры обомлели и молча разбрелись по своим комнатам, а Леони продолжала чтение…
      Целыми днями она ходила, как помешанная, не обращая ни на кого внимания. Со своим отцом она с некоторого времени  не разговаривала и называла его убийцей Пушкина. Семья всерьез считала её ненормальной и часто вызывала докторов.
 
    Прелестная Леони, более всех похожая на покойную русскую баронессу, отреклась от светской жизни. Она затворялась в своей комнате, перечитывала «Дубровского» и «Капитанскую дочку». Эта нежная девушка умела необыкновенно тонко чувствовать. Барон Жорж Дантес любил дочь. Ему льстило, что Леони считалась в парижском свете необыкновенно талантливой. Влюбленная в творения, эпоху и жизнь Пушкина, она осмелилась прямо высказать отцу свое мнение о его роковом поступке. После этого скандала здоровье Леони стало ухудшаться. Бедная Леони серьезно заболела. Она страдала расстройством психики, наследственной гончаровской меланхолией. В лечебнице в минуты просветления она просила родных принести ей книги «дядюшки Пушкина».
    Навещая могилу младшей дочери, одинокий вдовец барон Дантес становился необыкновенно грустным и все протирал рукой надгробие, пытаясь уложить цветы.

   

     Леони пронесла любовь к поэту, к его творчеству, через всю свою жизнь. Отклик в ее душе стал упрёком родному отцу -- убийце русского гения. Она была уверена, что именно к ней обращался погибший поэт:
Что в имени тебе моем?
Оно умрет, как шум печальный
Волны, плеснувшей в берег дальный,
Как звук ночной в лесу глухом.
Оно на памятном листке
Оставит мертвый след, подобный
Узору надписи надгробной
На непонятном языке...
Но в день печали, в тишине,
Произнеси его тоскуя;
Скажи: есть память обо мне,
Есть в мире сердце, где живу я…
 
IV. НЕЗАХОДЯЩЕЕ СОЛНЦЕ

                С ДУШОЙ И ТАЛАНТОМ

        Не только в каждом городе России, но и во многих ближних и дальних странах всего мира есть памятники курчавому поэту с выразительным, восторженным лицом. Во всех российских детских садах малышам читают его волшебные сказки, в школах и университетах ученики и студенты твердят наизусть его стихи, читают его поэмы и повести. О творчестве Пушкина написаны тысячи страниц. Меняются эпохи, общественные взгляды, литературные вкусы, появляются новые талантливые писатели и новые направления. Стихотворцы, давно устаревшие и забытые, пытались выбросить за борт его творчество. Одни старались подражать вольнодумцу, другие призывали позабыть о нём в новом мире. Жизнь показала: Пушкин – вечен.
    В молодости он сочинял революционные стихи, их декламировала вся свободолюбивая Россия:
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!
     Пушкин всю жизнь мечтал побывать за границей. В ранней молодости пылкость его мятежных идей повлекла за собой запрещение путешествия, а позднее дела, финансы и семейные узы удерживали его. Необычайной грустью проникался его взор, когда он говорил о Париже. Он жаждал увидеть французское общество. С жаром мечтал посетить там знаменитых писателей.
   Современников поражали основательность и глубина его взглядов. В стихах Пушкин выразил свое выстраданное жизнью поэтическое и человеческое кредо:

...Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов…

           Пушкин ратовал за внутреннюю свободу человека, за независимость мысли и достоинство личности, смело называл права, которые он хотел бы иметь, и говорил, как бы он хотел жить:

Никому
Отчёта не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи...

    Европейские авторы тоже были близки русскому гению.
Его называли русским Байроном. Своим творчеством  Пушкин сделал больше других писателей, чтобы обогатить русский язык. В тиши родного имения он сочинял стихи, которые российская молодёжь так же хорошо знает наизусть, как европейские девушки и юноши декламируют своих любимых поэтов. Он также готовился к большому труду – истории Петра Великого. В своих предках он видел образец древнего рода, честно служившего отечеству. Гордился и не раз обращался к образу своего прадеда Абрама Ганнибала, ставшего воспитанником Петра I, военным инженером и генералом. Шесть лет Пушкин провёл в Царскосельском лицее. Здесь впервые открылся и был высоко оценен его поэтический дар.
 Много произведений знаменитых русских писателей было переведено на иностранные языки, однако Пушкин известен заграничному читателю меньше, чем Толстой или Достоевский, ибо равноценно перевести русского поэта на другой язык можно, если найти в том языке переводчиком второго Пушкина. Многие считают, что перевод стихов вообще не возможен, и читать любимых поэтов нужно в оригинале.      
         Пушкин благожелательно, с уважением относился как к начинающим, так и признанным художникам: «Сейчас прочёл Вечера близ Диканьки. Они изумили меня. Вот настоящая весёлость, искренняя, непринужденная, без  жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия! Какая                чувствительность!  -- восклицал Пушкин. -- Поздравляю публику с истинно веселой книгою, а Автору сердечно желаю дальнейших успехов!»  Пушкин подсказал Гоголю сюжет «Мертвых душ» и, возможно, «Ревизора». Пушкин «катался от смеха» во время первого чтения «Ревизора».                Гоголь не скрывал своего горя: «Всё мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним. Ничего не предпринимал я без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его пред собою… Несколько раз принимался я за перо – и перо падало из рук моих. Невыразимая тоска!.. Всё, что есть у меня хорошего, всем этим я обязан ему… Как странно! Боже, как странно. Россия без Пушкина».
       Пушкин высоко ценил Грибоедова, считал его истинным талантом, одним из самых умных людей России: «Его меланхолический характер, его озлобленный ум, его добродушие, самые слабости и пороки, неизбежные спутники человечества, – все в нем было необыкновенно привлекательно...  Цель комедии Грибоедова – характеры и резкая картина нравов. О стихах я не говорю, поло¬вина – должны войти в пословицы».
     Пушкин, будучи в жизни далеко не спокойным, полагал: «нехудо быть и умеренным,  хотя Чацкий и смеется над этими двумя талантами».
        Замечательными документами русской литературы стали письма Пушкина. В них проявляются его остроумие, начитанность, юмор, в них – быт и жизнь умнейшего человека своего времени. Критики отмечали мастерство Пушкина, широту его интересов, импульсивность натуры. Широкая начитанность и остроумие превратили частные письма в памятник художественного значения. Ещё при жизни поэта стали именовать гением. Читатель наших дней, открывая книги Пушкина, мгновенно переносится в мир, нарисованный его волшебным пером. 
      Достоевский отмечал: «В „Онегине“, в этой бессмертной и недосягаемой поэме своей, Пушкин явился великим народным писателем, как до него никогда и никто».
     В творчестве Пушкина органично слились национальные, гражданские и личные мотивы. Его слово своей осветляющей энергией увлекает новые поколения в дивный мир волшебной поэзии. Каждый узнаёт в ней свои мечты о грядущем счастье. Волны печали и радости, страсти и ума, – заставляют трепетать чуткие души, очарованные его искусством.
        Зная о многочисленных любовных увлечениях поэта, читая его стихи, наше воображение рисует одну пленительную картину за другой. Он признавался в любви многим, но при всей сложности его любовных историй главным увлечением его жизни оставалась поэзия. Женщинам Пушкин нравился, он становился с ними необыкновенно красноречив. Когда говорили о чем-нибудь близком его душе, тогда ничто не могло сравниться с его увлекательностью. Да и сам Александр Сергеевич с его «донжуанским списком» был по его же собственному выражению ещё тот «сукин сын». 
  Пушкина вдохновляли поэты, с творчеством которых он познакомился в детстве, читая книги из библиотеки отца. Любимыми поэтами и писателями Пушкина были: Гомер и Вергилий, Тассо и Вольтер, Мольер и Руссо, Шекспир и Байрон… В лирике русского гения жила жажда наслаждения радостями бытия.
Смелость была одной из черт поэта. В армии Пушкин принимал участие в перестрелках с турецкими наездниками. В бурке верхом бросался под пули врагов. 
    Болдинская осень – наивысшая пора расцвета пушкинского творчества, когда из-под его пера вылился целый венок шедевров.         
         Пушкин-гений был еще и просто человеком, у которого были дом и семья. Ни с кем Пушкин не был так откровенен, как с женой. Ей он поверял свои самые сокровенные мысли и чувства. В ноябре 1936 года Пушкин понял, что его жена делит свое сердце с другим. Он не умел скрывать своих чувств и впал в отчаяние. Пушкин объяснял друзьям перед дуэлью: «Неужели вы думаете, что мне весело стреляться? Да что делать. Я имею несчастье быть человеком публичным и, знаете, это хуже, чем быть публичной женщиной». Пушкин в письме к жене, вспоминая обо всём пережитом, написал горькие строчки: «чёрт догадал меня родиться в России с душой и талантом! Весело, нечего сказать».
     Еще при жизни Пушкина сложилась его репутация величайшего национального поэта. Тургенев и Достоевский называли себя его учениками. Одоевский сравнил Пушкина с солнцем. Гоголь писал: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет». Говоря о всемирности и всечеловечности гения, Достоевский в то же время отмечал, что «в „Онегине“, в этой бессмертной и недосягаемой поэме своей, Пушкин явился великим народным писателем, как до него никогда и никто».
    Узнав о смерти, поэт Адам Мицкевич объявил, что считает себя обязанным драться с убийцей Пушкина, и, если Дантес не трус, то явится к нему. 
    Пушкин – основоположник современного русского литературного языка. Для миллионов читателей поэт стал средством познания мира, чудесной школой воспитания ума, воли и чувств. Их трогает свежесть вдохновенных строк – неиссякаемой творческой энергии русского гения. В его произведениях звучит исповедь поэта. В его прозе и в стихотворной лирике, полной нежности и любви, воспеты все грани человеческого бытия. Аполлон Григорьев точней всех определил роль поэта в русской культуре: «Пушкин – наше всё».
     Поэт поразил народ красотой родной речи. Он – символ русской души. Пушкин писал: «…клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал». 
     Тютчев заверил Пушкина: «Тебя, как первую любовь, России сердце не забудет». Самую высокую оценку творчеству поэта дали: Аненский, Ахматова, Цветаева и многие другие.
    Поэт предчувствовал конец своей короткой жизни:
      Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит  –
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
       Предполагаем жить, и глядь – как раз умрем.
   На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля –
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов и чистых нег.

          У каждого – свой Пушкин. С теченим жизни, все продолжают открывать для себя нового Пушкина, его стихи – вечный источник вдохновения и красоты. О себе поэт заявлял:

                Я грамотей и стихотворец,
                Я Пушкин просто…

Поэт знал свое место в русской культуре. Недаром он восклицал:
Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему не зарастет народная тропа,
Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.
Нет, весь я не умру – душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит –
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит...
Веленью божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца;
Хвалу и клевету приемли равнодушно
И не оспОривай глупца.
  ------------------------------------------
        *  Для бумажной и звуковой книги архаизмы заменены, чтобы обеспечить доступность и лёгкость чтения и слушания.
         ** Всё, написанное Пушкиным, выделено жирным шрифтом. 
      *** Использованы материалы из книг В. Вересаева П. Щеголева, а также из других источников.
      **** Работая над книгой о М. Горьком «Крик Буревестника» в 1980-х годах, в ЦГАЛИ, в одной из папок, которую никто до меня не открывал, я нашел рукописи Пушкина. Среди них письмо к Геккерну и фрагменты Соллогуба-младшего о Пушкине, а также несколько листков трудно читаемых путевых заметок поэта. Л.З.