Душа безотказная

Последнюю неделю Степанида приходила к тете Паше по многу раз в день. Кормила с ложечки, поила отварами трав, да еще одной дурно пахнущей микстурой, от которой после самой хотелось выскочить во двор - на воздух; меняла постель, топила печь. Боялась всякий раз переступать порог, а вдруг она уже умерла!
Тетя Паша была живучей, уж, казалось, никакого тепла в теле не осталось, усохло, шелохни - рассыплется, но, видно, не настал час.
Сначала тетя Паша лежала в больнице, потом Степаниде велели ее забрать. Почему ей? Да потому что она же, Степанида, и настояла на обследовании, а тете Паше тогда очень хотелось жить.
Остальные соседи изредка помогали, носили бульоны, стряпню, но в сиделки никого не потянуло, и ухаживать за старухой пришлось ей. Они теперь только справлялись через изгородь:
- Ну что там?
- Живет, - сообщала Степанида без подробностей: кому они нужны. - Живет. - Корить людей не бралась - у всех свои заботы, что им чужая, при жизни - зловредная старуха. Она и к Степаниде не была добра и еще той весной клубнику ощипывала, чтоб побеги в огород к Степаниде через забор не пробивались. «Неча, - ворчала тетя Паша, - на чужое зенки пялить, свое расти».
Степанида вспыхнула, помнит, от подозрений и защитилась, как могла: «Тетя Паша, у меня вон грядка целая, я вашу не обрываю!» А если и впрямь ветка с ягодой оказывалась в ее огороде, направляла назад.
Мать Степаниду ругала: «Брось ты этой дуре угождать, ей не то, так другое не по нутру будет».
Властная раньше, лежала теперь тетя Паша на своей большой кровати где-то в уголке, еле видная, и смотрела на дверь, ожидая всякий раз Степаниду, как какое-то короткое свое освобождение от невыносимых мыслей. Размышляла тетя Паша еще здраво, иногда только обрывала себя на полуслове и проваливалась в забытье.
Вот и теперь, завидев в проеме двери высокую, подвязанную по-крестьянски пестрым платком Степаниду, зашевелилась, готовясь к разговору. Слабо откашлялась, недовольно спросила:
- Чего долго?
- Так работаю я, теть Паша.
Вообще-то Степанида год как на пенсию вышла, но подрабатывала в дни футбольных встреч на стадионе, через дорогу. Стояла контролером.
Тетя Паша поинтересовалась:
- Как там, на улице?
- Тепло, - отозвалась Степанида, заправляя печь: тетю Пашу теперь всегда знобило.
- Куры как?
- Несутся, я их кормлю. Яички в ведро складываю.
- Сноси, продай.
Степанида хотела было сказать: зачем продавать, но спохватилась. Кивнула:
- Ладно.
Растопив печь, принесла из дому в кружке кисель - тетя Паша просила. Та помочила сухие синюшные губы, отстранила руку Степаниды:
- Пожиже не могла?
- Захряс? Я кипятком разведу.
- Оставь, не хочу.
- У вас нынче малина буйная, - чтобы хоть о чем-то говорить, сообщила Степанида. - Цветет.
- Собирать некому будет, - оборвала ее тетя Паша, подумала, договорила: - Дениска пусть рвет.
- Что вы, у нас есть своя, - вспомнив прошлый год испугалась Степанида и перескочила на другое: - Бочку вашу налила, обручи натянула - держатся. Бочка хорошая, теперь таких нет.
- Возьмешь себе, - глухо велела старуха и попросила: - Дай-ка горшок.
Вернувшись со двора, Степанида дала лекарство, подоткнула под бока одеяло, отступила:
- Внука посмотрю, да мать чего-то заболела.
Тетя Паша сказала:
- За мной следом засобиралась.
Степаниде нехорошо от этих слов стало, но она промолчала.
- Ты вот что, - старуха никогда не звала Степаниду по имени, - присядь пока.
Степанида придвинула табурет. Тетя Паша пожевала губами:
- Умру я - некому будет избу передать. Хотя набегут... Но ты им не открывай, избу-то. Сходи после в артель слепых, там Ирка работает, племянница, ей ключи отдай.
Степанида спросила:
- Как по фамилии?
- Чепурова, - помолчав, назвала старуха и закрыла глаза. - Ну, иди.
Дома Степанида посоветовалась с матерью. Долго кричала той в ухо - глохла мать, и решили обе: сейчас надо к Ирине  сходить, пусть тетку попроведает, а то еще обидится потом. Выбрала время, сбегала. Ирины  в артели не оказалось. В отделе кадров объяснили, что приехала за Ириной  ее мать, рассчитала, увезла. Куда? Не поинтересовались.
Не знала, как и говорить тете Паше, но надо было: тут уж чего таить? Может, она знает, далеко ли увезли племянницу. Тетя Паша не знала, взволновалась:
- Что же это будет теперь?
Степанида пожала плечами, задумалась.
Закричал Дениска, трехлетний внук Степаниды, послышался голос матери, бранившей его, и Степанида всполошилась, взглядом попросилась у тети Паши отлучиться, та недовольно позволила:
- Да ладно, - вздохнула. - Умереть толком не смогу, видно.
Почему не кому другому, а Ирине хотела оставить свою избу тетя Паша, Степанида уже знала: племянница - слепая с детства. Она, тетя Паша, виновата. «Пока жила - совесть не мучила, а теперь встала вот тут, - ткнула пальцем в изголовье, - и печет затылок... Как не отворачивай», - исповедалась старуха.
Расспрашивать ее Степанида и не подумала, даже этих слов испугалась - не умела виниться тетя Паша, никому еще ни о чем таком не проговорилась.
Ходила, делала привычное, смутно пугалась похорон и не знала, как после будет с этой избой. Что найдутся родственники - не сомневалась. Они у тети Паши есть: десятая вода на киселе. Но докажут свое, оформят, продадут. Тете Паше этого не хотелось, да и не зналась она с ними. «Пропойцы» - говорила. Значит - Ирину  искать. А где и как - не представляла.
Утром того дня, как умереть, попросила тетя Паша Степаниду вынести ее на солнышко.
- Там все время холодно будет, - горько сказала, и у Степаниды защипало глаза. Она быстро расправила лоскутное одеяло, завернула старуху, словно младенца, подняла.
Двор у тети Паши был большой, добрый. Раньше она за ним, многим на зависть, ухаживала: яблони вырастила, вишню желтую, смородину. Цветы под целлофаном ранние разводила. Думали, продавать станет, а она их, пока не завянут, на клумбах держала. Редкие цветы. Степанида, что успевала, делала, но у нее и свой двор был, потому тетя Паша поморщилась, поведя медленно головой по сторонам. Но потом смирилась, даже порадовалась:
- Все пропадет теперь.
Ночью отошла ее душа. Степанида - таки укараулила - не спала. Как что подтолкнуло - побежала к соседке. Та лежала в забытье, не металась, не охала - дышала только еле-еле. А потом и дышать перестала.
Погоревала Степанида, поплакала, растопила печь для воды, чуть свет позвала помощников - обмывать.
Все хлопоты опять достались ей, а как передохнула немного, снова сходила в артель и начала разыскивать Ирину Петровну Чепурову, 19.. года рождения, русскую. Это все, что о ней Степанида узнала.

* * *
Через два месяца, среди ночи, в ставни громко постучались, и Степанида, сев на постели, охнула:
- Кого это?
Проснулся внук, заревел от испуга. Степанида ткнула его опять под одеяло:
- Подожди, может, мамка твоя заявилась. В командировку!
Дениска затих, выжидая.
Степанида побежала к воротам, теряя на ходу тапочки, отбросила нехитрый запор и уж потом спросила:
- Кто?
- Чепуровы, - ответили из-за ворот. Потом одна из женщин тронула за рукав вторую, которая повыше и потоньше, и сообщила:
- Добрались, Ирина!
- Батюшки мои, наконец-то! - радостно отступила Степанида, потом закрыла ворота, подхватила большой пустой чемодан из рук той, что подала голос: - Да проходите, проходите же!
Она отчего-то очень засуетилась, лишнее что-то взялась делать. То ли успела увидеть усталое, хмурое лицо старшей, то ли неловко стало, что не сможет сейчас яркий свет включить: мать совсем плохо ночами спит, потревожь - до утра провздыхает на весь дом. Или подумала, как неловко чувствуют себя гостьи, явившись поздно: сама бы Степанида до утра на лавочке просидела, случись с ней такой приезд. Но то - Степанида. Мать всегда зовет ее мокрой курицей. «Потому, говорит, и ничего не добилась, что боком ходишь». Словом, засуетилась и гостей толком не приветила. Правда, положила обеих на широкую кровать, заправив свежим бельем - сама на полу устроилась.
Утром повела Степанида Чепуровых в дом тети Паши. Повела не сразу - покормила прежде. Сама она встала чуть свет, сбегала на ближний рынок за мясом, чтоб к обеду борщ сварить, к завтраку картошки отварила, огурцов, что от зимы остались, из погреба подняла, яичницу пожарила - с дороги гости проголодались. Ели они слишком торопливо, мать Ирины - Клавдия и не скрывала, как хочется ей глянуть на дом сестры и на все, что в нем осталось. Ирине, похоже, было все равно, но она легко подчинилась. От чая отказались обе, оставив в тарелках еду. Как после сказала мать Степаниды - «насвинячили только». Она как следует и не поняла, кто к ним пожаловал, пока Степанида, улучив время, не написала ей крупно: «Чепуровы». Та прочла, поджала губы и покачала головой:
- Ну вот - еще одни барыни объявились.
Раскрасневшаяся, с каплями пота на носу, Клавдия поднялась из подпола, который был в большой комнате. Пока она осматривала его, Ирина сидела на теткиной кровати, а Степанида смотрела на нее и думала: что же чувствует сейчас эта  женщина, о чем ее мысли? Догадывается ли она, почему именно ее назвала тетя Паша своей наследницей...
На вид Ирина казалась зрячей. Глаза у нее были даже красивые - серые, большие, только невыразительные. Немного походила она на тетю Пашу - висел портрет той, молодой, над кроватью, и Степанида сейчас сравнивала их. Да и так ладной была Ирина. Степаниде подумалось: «Вот ведь беда в этих артелях слепых - все незрячие. Иначе бы нашелся и ей мужчина». Гадала, как же Ирина ослепла, но и теперь спросить не решалась. После уж, через несколько дней, Клавдия сама проговорилась:
- Никто ей не виноват, меньше надо было по деревьям шлындать.
Степанида решилась:
- А разве - не тетя Паша?
- Что - тетя Паша? - не поняла Клавдия.
- Не она виновата? Ну, что Ирина ослепла?
- А - нет! Она что рассказала тебе?
Степанида неопределенно пожала плечами.
- Ну я ей написала, да. Назло. Тифом они обе заболели. Первая - Пашка, потом - Ирка за ней. Заразилась. Мы вскоре разъехались, поссорились. Да с ней, знаешь, поди, сама, любому не ужиться. Уехали - копейки за душой не было, а она - при деньгах. Не дала, - Клавдия зло усмехнулась. - Ну, я ей одно только письмо за все время и написала: «По твоей вине теперь Ирка слепая».
- А на самом деле? – Степанида, помня, как мучилась грехом своим тетя Паша, сильно взволновалась, но голосом себя не выдала.
- На самом деле - с дерева упала. Било ее по первым годам, после прошло, но вскоре же и ослепла.
Все узнала Степанида потом, а пока смотрела на слепую, и жалость, это неотвязное, это - всегда при ней чувство мешало Степаниде делать все по уму.
Да, собственно, и узнай она раньше - ничего бы не изменилось: стояла бы у плиты, готовя гостям, носилась бы с Клавдией по судам и нотариусам, спорила бы до хрипоты с объявившимися дальними родственниками, потому что не могла без боли смотреть, как трудно идет по дороге незрячая стройная женщина, как иногда поворачивает голову к солнцу и замирает в полуулыбке, потому что видит самую чуточку - яркий свет, а видеть хочет, как все, как она, Степанида.
Клавдии дом не понравился, но сказала она об этом так, что Степанида не поверила. «Дареный, чего придираться?» - подумала. Еще подумала: «Чего доброго, обидится, что зря сюда вызвала». Когда после двух месяцев розысков Чепуровы обнаружились, Степанида вызвала их короткой телеграммой, не подумав описать наследство. По ее личным понятиям, наследство было значительным. Робко спросила:
- Совсем не нравится?
- Да старый. Я думала - у сестрицы хоромы. И грибок видела в погребе, завелся.
- Грибок теперь легко вывести. У меня тоже был, так я мазута на станции взяла...
Клавдия перебила:
— Вот еще! Так продам. Соскребу, а где - завалю. Сколько, думаешь, дадут?
Степанида растерялась.
- Не знаю... А разве вы не останетесь? Я поняла - вы в Донецке на квартире?
- Нет, не останемся. - Клавдия походила по всем половицам - не скрипят, заглянула зачем-то в печку. - Тысячи три возьму?
Степанида согласно кивнула.
- Огород, вроде, хороший. Помидоры отменные. Кому купить, посмотрят и на это.
Степанида улыбнулась: сама садила, из своей рассады. Ее рассаду в любом огороде здесь видно. Она ее дает охотно, чего, если много лишней. А Васька, как не дала ему на опохмелку, кричал на всю улицу: «Добренькой любишь быть! Как же - спится таким спокойнее! А в общем-то, тебе только это и осталось, бобылка!» Внутри горело, вот и орал. Да еще старое забыть, наверное, не мог: не за него, за другого Степанида вышла, четыре года только и пожила счастливой…
Клавдия закончила осмотр, объявила:
- Белить надо.
- У меня известь есть, хорошая, - сказала Степанида.
Белили на следующий день, вместе. Дениска крутился рядом, мать смотрела с крыльца из-под ладони и качала головой, поймав взгляд дочери: эх ты, мол, курица мокрая, душа безотказная, чего толчешься, дел, что ли, дома нет? Степанида боялась, что Клавдия догадается, но та по сторонам не глядела. Заходили и соседи, узнав, что на продажу готовят, советовали, что красить, кому продавать. Пеклись о себе: кого попало принимать на улицу не хотели.
Справились, повесили объявление, стали ждать.
Вместе с покупателями заглянул и участковый. Молодой, разговорчивый. Степаниду увидел, заулыбался:
- Добилась-таки своего! Вот о ком надо писать!
Степанида отмахнулась застенчиво.
- Да, да, — это уже к Клавдии, - знали бы, как Степанида Алексеевна всех тут на ноги подняла! И не только нас, она во всесоюзный розыск подала. А караулила дом! Ваши родственники поджечь дом грозились.
Клавдия слушала, улыбалась, но как-то напряженно. Было видно, что слова ее не грели, а даже сердили. Участковый не заметил, Степанида же, как могла, его прерывала. «Еще подумает, что мы сговорились, что за хлопоты что-нибудь потребуем».
Дом Клавдия продала быстро. Торговаться сильно не стала - и так дали больше, чем она ожидала. Еще и на книжке у тети Паши сумма была. Вещи соседи разобрали за рубли - Клавдия и с этим быстро уладила. Перед отъездом решила остаться на ночь в доме. Степанида возразила:
- На голых досках? Зачем?
Откуда ей было знать, что Клавдии захотелось еще раз обследовать и подвал, и стены: знала прижимистый норов сестры, не верила, что все получила сполна. Только потом, ночью, когда вышла привязать ведро - ветер поднялся, вскинула Степанида от колодца глаза, прищурилась и догадалась: в сарайке ищет. Но не осудила: а вдруг, правда, чего найдет.

На следующий день Чепуровых в доме не оказалось. Когда сбегала позвать на завтрак, ворота были запертыми. Постучала в ставни - никого. Подождала дома, снова торкнулась - пусто.
Соседка-старушка распахнула окно и через дорогу прокричала.
- Стеша, так они ушли!
- Куда?
- С чемоданами ушли, куда? Чуть свет. Видимо, уехали.
Степаниду как ремнем поперек перетянули - задохнулась. Да что же это так, не по-человечески? Что плохого она им сделала, чтобы не зайти, не попрощаться?
Та же старушка ее пожалела:
- А, милая, первый раз, что ли? Уж и пожила ты, не молоденькая...
- Да нет, я забыла, они говорили... Я забыла, - взяла себя в руки Степанида, но слезы уже душили ее.
Мать Степаниду злить не стала. Махнула рукой, когда узнала. Потом посокрушалась:
- А я хотела у Клавдии икону одну попросить. Умру, тебе и перекреститься некуда... Продала и иконы, что ли?
Степанида пожала плечами. Этого она не знала.

А потом появились новые соседи, молодые, смешливые. В первый же день утащили к себе Дениску, избаловали, гостинцами одарили. Степанида еле вызволила внука.
- Мы его у вас все равно украдем! - заглядывая через невысокий забор, шутила молодая хозяйка, то и дело одергивая платье на животе.
- Свой надоест, как родишь, - беззлобно отозвалась Степанида.
Было чистое небо, припекало солнце, дом тети Паши уже не казался беспризорным, и Степанида всему этому порадовалась.