На острове Буяне 2

На острове Буяне
День второй

Весь день скакала лиса в один прыжок перемахивая овражки, долины, таёжные озерца и речушки, глухие массивы леса. С самого утра не выпускала она корзины изо рта. Всю дорогу неутомимая курица травила побасёнки из долгой жизни. Лисица иногда лишь поскуливала в ответ. За дружеской беседой обе и не заметили как добрались до горных хребтов.

В предгорьях лес стал заметно мрачнее, солнце ещё не зашло, но скрылось где-то за хребтами. Склоны стали круче и сил на подъём уходило больше. Чем выше поднимались подружки, тем труднее дышалось в разряженном воздухе. Сгущающаяся тьма побелела, поредела и отступила тайга, на траве под лапами лисы захрустел иней, а вскоре и вовсе повалил снег.

Было ясно, что перевала сегодня не взять, хотя и вот он, рядом совсем — три хороших лисьих скачка, но не Лис, не курица не верили в эту лёгкость. Они знали эти хитрости горного морока. Устраивать ночлег нужно здесь, пока не обрушился снегопад, пока не скопились лавины.

Под отвесной стеной разглядели площадку, где выдающийся скальный уступ образовывал угол и не давал разгуляться ветру.

Курица метнулась из корзины, пару раз взмахнула крыльями и вот она уже там, наверху. Уселась на краю плоской плиты и внимательно себе под лапки посматривает.

Догнав кудлатую подружку, лисица поставила в самый уголок  осточертевшую ношу и задыхаясь от спорого бега, чертыхнулась:
— Какая нечисть этот корзинщик — не мог удобнее рукоять сплести — все брыли об неё сточила.
— Не ругайся как пьяный извозчик, — глухой раскатистый голос, возникший словно из подземелья, заставил подруг вздрогнуть и отшатнуться.
— Кто ты, мил человек? Али дух горный — покажись, кем бы ни был. Не стоит пугать заплутавших путниц.
— Печной я — за печью присматривать приставлен, — голос доносился из груды уложенных друг на друга камней.

Лисица стала присматриваться к этой куче и нашла её рукотворной — не спонтанным навалом. Кто-то специально выстроил сей природный улей из четырёх плотно подогнанных известняковых плит, одну из них прислонив к вертикальной стене уходящего на несколько локтей вверх обрыва. Пятой плитой накрыв сооружение сверху. Голос шёл из почти идеально круглого отверстия в плите обращённой к углу грота.

— Так где говоришь печка твоя, трубочист? — При этом лисица хитро подмигнула напарнице. Встав на задние лапы и упёршись передними о крышку, лисица оглядела загадочное сооружение сверху — на всякий случай. Леток каменного улья пришёлся ей на уровне груди.
— Была и печь у меня. Не так давно ещё была. За перевалом. Рудознатцы понаехали — житья никакого. Они постояли, порыли, пошарили,  да ушли себе восвояси. А у меня ни кола, ни двора — растащили хозяйство моё по кирпичику на свои нужды. Погоревал с недельку, помыкался, да и пошёл себе куда глаза глядят. Подался было на чужбину, да вспомнил байки дедовы о месте сём чудном. Нашёл, не брехал дед. Подправил маленько — ничего, жить можно.
— Дольмен, — дала своё заключение курица. — Ранний бронзовый век. Назначение таких сооружений трактуют кому как нравится, но к капищам я бы его относить не спешила.
— На тандыр похоже, — перебила её лисица. В Средней Азии в них замечательные лепёхи пекут. Только горловина не по месту...  Лавашем туристок не угостишь, болезный?
— Отчего не угостить? Кабы помогли вы мне на волю выбраться, — накрыл бы поляну. А то как же!
— Не в зиндане чай!  Выходи.
— Ты бы верёвочку мне, сестрица, скинула. Или потеряла подарочки Анны Ивановны?

Курица взяла в клюв обрезок пенькового каната, осмотрелась, да и примостила узлом аккурат в расщелину напротив летка улья.

— Словил конец? — ощерилась лисица. — Дотянешься?

В круглом проёме показалось давно немытое лицо заспанного мужчины средних лет: всклокоченная борода сенных оттенков, соломенная шляпа с трухлявыми полями, засаленный ворот косоворотки без единой пуговицы.
— Ах, вот вы какой, загадочный мой тандырщик! Ну, идите же к нам. Скорее.

До конца верёвки бедолаге, конечно же, было не дотянуться. Да и верёвка, по правде сказать, ему была не нужна — в проёме он стоял в полный рост — и курице, и лисице всё это было совершенно ясно. Пройдоха и домосед, он страсть как не хотел покидать уютное жилище своё. Ну просто ни в какую!

Горячие ещё лепёшки действительно пахли азией — корой раскинувшиеся чинары над арыком, отдавали ароматом раскалившегося полуденного белёсого песка; вино было терпким как сок граната. А виноградины, что он ухищрялся выхватить своими губами из её губ, мутили разум крепче, чем пиала араки. Отсветы тлеющего хвороста отбрасывали приглушённое чувство уюта в каменные углы дольмена; шкура лисы пахла больше дыней, чем мокрой псиной. Танец её был похож на танец голодный змеи, идущий на смерть.

Словно в бреду, он шептал ей, не в силах расцепить слипающихся век: всё суета; всё пройдёт; есть только он и она — он всю жизнь видел её во снах.

Ей нужно остаться с ним. Нет, не здесь, — не в этом случайном приюте над пропастью. Он готов разделить с ней всю трудность её дорог. Он всегда мечтал идти за такой в никуда — без оглядки. Просто рыскать по свету в поисках мифического счастья, ловить удачу за куцый хвост. Сегодня, сейчас он спалит одиночество как сухую траву, как последний осенний лист. В Пекин! В Бомбей! В Москву! В Москве вся сила, брат, ты прав! Он уже бывал там. Бывал давно — много веков назад, когда ещё был городовым и переводил подслеповатых старушек на Неглинной за монету. Кому нужны его калачи с пылу, с жару? Кого кормить блинами в этих забытых весях? Не осталось добрынь и иванушек — все в первопристольную подались. Или ещё куда. Да тони он пузырями этот Буян! Со всеми его печами, молочными реками, кисельными берегами. Знать он не хочет всех этих вурдалаков, грозовых и подкаменных, домовитых и леших.  Всё это семейство во главе с Анной Ивановной — вечно молодящейся бабкой  — Ягой. Скрипка лиса, лужи и грязь дорог! Ради неё он пойдёт придорожным, вселенским, неприкаянным...

— Останься, — робко умолял он её под утро, когда стало ясно, что снег за рогожей валить перестал, ветер стих, и путь к перевалу свободен. В глазах его она без труда разглядела блеск обречённо влюблённого мужчины. Останься! И курицу он обещал любить как родную.

А за перевалом ждёт другой перевал.

Фото и куклы Людмила Зайцева