Страшный сон

Я сегодня сидела в кабинете, сжимая в руках холодную медицинскую карту, и не знала, с чего начать. Врач смотрел на меня поверх очков — устало, как на очередную проблему, которую нужно поскорее закрыть. А я просто хотела, чтобы он выписал мне рецепт от этой невыносимой тоски, которая выедает изнутри.

— Доктор, мне кажется, я умираю от тоски по человеку. Есть ли какое-то лекарство? Может, укол, чтобы просто перестать чувствовать?

Он лишь вздохнул, даже не пытаясь вникнуть. Сказал, что я ошиблась дверью, что мне нужно к психиатру, а не к нему. Но я не уходила. Я умоляла его найти хоть что-то, что не сотрет эти воспоминания, не выжжет их из головы, как каленым железом, а поможет обрести покой, помня всё, но не горюя.

— Вы зря тратите время, милочка, — отрезал он. — Вам нужен не я.

Мы просидели там целую вечность. Стены кабинета давили своей обшарпанной краской, а я все говорила, захлебываясь словами. Я просила таблетки, любые, лишь бы они заглушили этот шум в ушах. Он смотрел на меня с какой-то странной жалостью и твердил, что время лечит, что придут другие люди, что всё это — лишь вопрос привычки.

Но он не понимает. Мне не нужны «другие». Мне нужно, чтобы перестало болеть здесь, в груди. Я смотрела на него и думала: если медицина бессильна перед такой простой вещью, как любовь, то зачем вообще нужны эти врачи?

— Послушайте, — сказала я напоследок, глядя прямо в его равнодушные глаза. — Если вы не можете вылечить мою память, просто вырежьте мне сердце. Так будет честнее.

Он молчал. В кабинете повисла такая тишина, что я слышала, как тикают настенные часы — мерно, равнодушно, отсчитывая секунды моей жизни, которые я трачу на этот бессмысленный разговор. В его глазах, за толстыми стеклами очков, я не увидела ни сочувствия, ни профессионального интереса, только глухое раздражение человека, который хочет поскорее закрыть смену и вернуться в свой уютный, предсказуемый мир, где нет места таким, как я — с вывернутой наизнанку душой.

Я смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и они казались мне чужими. Как будто это не я пришла сюда, а кто-то другой, кто-то, кто еще верит в спасение, в чудодейственные пилюли, в возможность стереть файл из памяти, как ненужный черновик. Но внутри меня — пустота, выжженная пустыня, по которой бесконечно бродит тень человека, ставшего для меня всем миром. Человека, роднее которого и быть не может, и которого, наверное, уже никогда не будет в моей жизни. И боль от этой утраты не дает мне дышать, она душит меня по ночам, она заставляет жить с единственной надеждой - может хотя бы ему сейчас не так плохо, может ему хоть чуточку легче. Ведь невыносимо осознавать, что единственное любимое существо мучается так же как и ты, так же болезненно тяжело переживает расставание со мной. И не думать об этом не возможно.

«Другие», — сказал он. Как будто люди — это сменные детали, как будто можно просто вынуть одну, поставить другую и механизм снова заработает, как ни в чем не бывало. Какая чудовищная ложь. Мы не механизмы. Мы — живые раны, которые отказываются затягиваться, потому что каждая попытка забыть — это предательство того, что было самым светлым и самым страшным в моей жизни.

Я встала, чувствуя, как подкашиваются ноги. В голове пульсировала одна-единственная мысль: если нельзя вырезать память, если нельзя вытравить его образ из каждой клетки моего тела, то зачем мне это сердце? Оно ведь больше не качает кровь, оно качает только боль. Оно бьется в ритме его имени, оно сжимается от каждого воспоминания, оно — мой главный враг, мой личный палач. А другая часть меня кричала: "Нет, не смей даже думать об этом! Твоя память - это всё, что у тебя осталось. Она - и еще слабая надежда, что мы снова будем вместе, - это единственное, что хоть как-то удерживает тебя в этой жизни..."

Я вышла из кабинета, не дожидаясь его ответа, не оглядываясь на этот запах лекарств и казенного безразличия. В коридоре было шумно, люди куда-то спешили, о чем-то спорили, жили своей обычной, суетливой жизнью. А я шла сквозь них, как призрак, прижимая ладонь к груди, где под тонкой кожей билось что-то лишнее, что-то, что я больше не могла носить в себе. И мне казалось, что если я сейчас выйду на улицу, в этот холодный, равнодушный город, то просто рассыплюсь на тысячи осколков, потому что внутри меня больше не осталось ничего, кроме этого чертова сердца, которое никак не хочет перестать болеть.

На улице меня встретил резкий, колючий ветер, который, казалось, хотел выдуть из меня остатки тепла, но он лишь сильнее прижал к телу мое пальто, словно пытаясь защитить то, что я так отчаянно хотела уничтожить. Город жил своей жизнью: светофоры перемигивались, как равнодушные глаза, машины гудели, люди спешили по своим делам, не замечая, что рядом с ними идет человек, у которого внутри — зияющая дыра, заполненная лишь эхом чужого голоса.

Я шла, не разбирая дороги, и каждый шаг отдавался в груди глухим, болезненным толчком. Сердце билось неровно, сбивчиво, как будто оно тоже понимало, что стало лишним, что оно — лишь неисправный орган, который продолжает выполнять свою работу по инерции, вопреки здравому смыслу и моему желанию. Почему оно не может просто остановиться? Почему биология так жестока, что заставляет нас дышать, когда воздух кажется ядом, и заставляет кровь бежать по венам, когда единственное, чего ты хочешь — это замереть, превратиться в камень, в лед, в ничто?

Я вспомнила его руки. Вспомнила, как они касались моих плеч, как этот простой жест когда-то казался мне спасением от всего мира. Теперь же эти воспоминания были похожи на осколки стекла, которые я ношу в себе, и каждое движение, каждый вдох заставляют их резать изнутри. Врач говорил о «других», о времени, о привычке. Какая нелепость. Как можно привыкнуть к отсутствию кислорода? Как можно заменить солнце на тусклую лампочку в коридоре поликлиники?

Я остановилась у витрины, в которой отражалась моя фигура — бледная, потерянная, с глазами, в которых застыла немая мольба. Я смотрела на свое отражение и не узнавала себя. Та, что была раньше, умела смеяться, умела ждать, умела верить в завтрашний день. Эта женщина в витрине — лишь оболочка, сосуд, наполненный горечью. И если бы я могла, я бы прямо сейчас, здесь, на глазах у прохожих, вскрыла эту грудную клетку, вырвала бы этот пульсирующий комок боли и бросила бы его под колеса проезжающего мимо трамвая. Пусть его раздавит, пусть он перестанет биться, пусть наконец наступит тишина.

Но я лишь плотнее закуталась в шарф. Я знала, что не сделаю этого. Я буду идти дальше, буду пить чай, буду смотреть в окно, буду отвечать на звонки, буду имитировать жизнь, пока однажды — через месяц, год или десять лет — эта боль не притупится настолько, что станет просто фоновым шумом. Но сейчас, в этот самый момент, она была единственным, что у меня осталось. Моя боль — это последнее доказательство того, что я люблю, что я жива, что я не выдумала всё это. И в этом была моя самая страшная ловушка: я ненавидела это сердце за то, что оно болит, но я боялась, что если оно перестанет, то вместе с болью исчезнет и он. А этого я не могла допустить. Даже ценой собственной жизни.

***

Проснувшись,  долго не могла понять - что это было... Просто кошмар или подсознание пытается достучаться до моей бедовой головы через такие пугающие аллегории?...