Хозяин ветра. Глава 4. Собиратель

Дорога в Чернолесье растворилась в лесу, как ручей в болоте. Костя потерял счет времени: сколько он шел? Два часа? Пять? Время текло густым, тягучим медом. Воздух пах сырой землей, прелыми листьями и чем-то еще - сладковатым и тошнотворным, как запах гниющего дуба. Тишина - хоть в гроб ложись. Ни тебе сорок, ни мышей... Только иногда скрип где-то наверху, будто деревья костями старыми хрустят.
Деревня проступила из тумана и тени: так проявляется изображение на  фотографии. Десяток низких, почти вросших в землю изб, притулился на поляне. Стены чёрные от старости. Окна щёлками смотрят, прищурились. Дым не вверх столбом идет, а стелется по земле, серый, цепкий.
Жители тоже проявились не сразу.  Сначала Костя почувствовал, как его облепили чужие тяжелые взгляды. Потом люди вышли: мужчины и женщины в одежде неопределённого цвета и времени, словно вышедшие из старой, выцветшей групповой фотографии. Лица стёртые, будто из воска слеплены, как у той старухи, что приютила его; сами стоят молча около колодца покосившегося, смотрят на чужака исподлобья.
- Я этнограф, - поторопился Константин объяснить свой приход. - Изучаю, как живут люди в дальних местах; записываю старинные обычаи, обряды, сказки, песни...
- Это еще зачем? - спросил с недоумением высокий сухопарый мужик, опирающийся на длинную жердь.
- Как зачем? - растерялся Туманов. - Чтобы другие люди могли узнать, как вы жили;  чтобы память не исчезла.
- Память… - мужик беззвучно усмехнулся. - А она у нас тут никуда не исчезает: опадает и ложится слоями, как старая листва. И лежит потом. И пахнет дюже сильно. Рази от такого запаха куды-то денешься? А ты говоришь: исчезает. А ты, выходит, собиратель - чужих опавших листьев в чужом лесу. Мешок-то захватил?
- Захватил, - ответил Костя в тон ему. - Полный будет.
Мужик головой качнул, вроде одобрил.
- Коли так, ступай к той, у кого эти мешки полны. К бабке Настасье - она у нас за старшую. Вверх по тому ручью поднимись, за ним увидишь дом с высоким  крыльцом. Там Настасья и живет. И смотри, собиратель... Когда будешь с ней говорить, не ври. Она  чует, когда ты говоришь правду, а когда нет. Коли разозлишь, ничего не добьешься.
Костя кивнул и двинулся в указанном направлении. Проходя мимо одной из изб, он увидел мальчика. Тот сидел на завалинке и, не мигая, смотрел на него. Его лицо было серьёзным, взрослым, а взгляд - непривычно глубоким. «Как на той иконе», - подумалось молодому человеку.
Он поспешил уйти, ощущая, как десятки немых взглядов сверлят ему спину, впиваются в рюкзак, в затылок, и, не выдержав, обернулся через несколько минут. Жители уже разошлись по своим щелеглазым домам. Дым все так же стелется. А мальчик сидит все так же на завалинке и ,глядя на Костю, медленно качает головой из стороны в сторону, как маятник. Будто часы отсчитывает.
Дорога за деревней резко пошла вверх, подминаясь под ноги острыми, скользкими корнями. Дом Настасьи стоял не «за ручьём», а будто вырастал из него. Высокое, скривившееся крыльцо, больше похожее на приставную лестницу в никуда, упиралось в стену из тёмных, неструганых брёвен. Сама изба была выше других и от этого казалась более внушительной.
Костя поднялся на первую ступеньку. Скрип прозвучал требовательно и так громко в окружающей тишине, что он вздрогнул. Ступил на вторую. Скрип повторился, но уже в другом тоне, словно доска жаловалась. На последней ступени скрипа не было вовсе: лишь тихий, влажный хлюп, будто он наступил на что-то мягкое. Он не стал смотреть вниз.
Дверь не была заперта, и этнограф вошел. Прямо по курсу висела икона какого-то строгого святого с книгой, но лицо основательно пострадало от копоти и времени, так что отчетливо читались лишь два углубления на месте глаз.  Справа от нее, за грубым деревянным столом сидела Настасья.
- Здравствуйте, вы - бабушка Настасья? Меня к вам направили люди в начале деревни.
- Входи. Только зови меня бабка Настасья. Меня все так кличут, привыкла уж. Садись, рассказывай, зачем пожаловал, - старуха кивнула головой на лавку, стоявшую у печи.  Костя снял рюкзак и сел, стараясь выглядеть увереннее:
 - Я этнограф. Хочу записать местные обряды, предания, чтобы потом рассказать о них людям. Мне кажется, получится интересная книга, - перед глазами Туманова вновь возникло видение: он со своей монографией в руках вещает с кафедры об уникальности традиций Чернолесья. Мираж тут же растворился.
Настасья усмехнулась коротко и беззвучно.
- Кни-га.. - протянула она, и в её голосе прозвучала не улыбка, а лёгкая, усталая ирония. - Ну что ж, дело, конечно, нужное. Только книгу написать легко, а вот понять, про что пишешь, куда трудней. Как ты поймешь, где в обряде вековая правда, а где картинка для постороннего глаза?
- Я буду записывать то, что мне расскажут, - осторожно начал этнограф. - Изучать, анализировать...
- Это все потом, - перебила его Настасья, медленно покачивая головой. - Сначала ты должен почувствовать, как земля тут дышит, как лес разговаривает.
Она помолчала, дав ему осознать сказанное.
- Побудешь тут несколько дней: поможешь по хозяйству; посмотришь, как живём. А я посмотрю на тебя. Если увижу, что ты не просто выспрашиваешь, а слушаешь - по-настоящему слушаешь - тогда, может, и поговорим. Но никаких твоих машинок, что голоса ловят. Только уши да память. И это - моё условие. Ясно?
Ее тон был безапелляционным. Это был ультиматум, высказанный тихим, ровным голосом хозяйки этого дома и, похоже, всей этой странной деревни. Костя понимал, что это его единственный шанс.
- Согласен, - кивнул он.
- Вот и ладно, - Настасья поднялась, и её тень, огромная и бесформенная, поползла по стене, сливаясь с чернотой иконы. - Сегодня отдохни с дороги. Место на печи тебе. А завтра с утра начнёшь. Первое задание - набрать хворосту у ручья, сухого, непрогнившего. Только помни: как стемнеет - ни ногой за порог. И окно на ночь не открывай. Как бы ни казалось, что тебя кто зовёт.
- Кто может звать? - не удержался Костя.
Настасья обернулась к нему. Её лицо в полумраке стало похоже на икону: лишь два тёмных углубления.
- Ветер, - сказала она просто. - Его по-разному здесь кличут: «зеркальным», «костяным», «шепчущим», «пустотным» или «пустотником». Он чужие голоса носит. И чужие мысли.  Так что будь осторожен, собиратель, а то соберёшь не то, что хотел.