Портвейн

Как-то случилось мне в побывать в Москве и встретить своего одногруппника. Человек он был занятой и, как все реаниматологи, успевал лишь столичной суетой в свободное время доехать с одной работы на другую, а потому встреча была возможна только у него на работе, и пришлось мне ехать к нему в Химки, проникать через приемный покой в святая святых больницы - реанимацию.

Конечно, они меня просто так не пустили, а отправили сперва за пивом, а потом и за коньяком. В те далекие времена для реаниматологов это было нормально, а столь странное сочетание напитков говорило лишь о том, что явился я к самому разгару банкета. Ну или дежурства. Называйте, как хотите.

Из-за разницы во времени сломался я очень быстро, да и в отличии от ассов реанимации не привык работать всю ночь напролет, ограничиваю свои ночные научные изыскания часом-двумя ночи. Но прежде успел помочь им с настройкой компьютера, редакцией некоторых историй болезни и ополовинить бутылку коньяка.

Спать меня определили в коридоре на каталке, выдав чистую голубую простыню нетканого полотна, которой я замотался с головой, ибо коньяк был еще тот, гад, паленый!

Проснулся я от того, что кто-то меня резво катил по коридору. Слава богу, мой товарищ догнал нас, а то бы меня спустили в морг.
- Ее уже увезли, - кричал он вдогонку, пытаясь догнать молодого санитара в наушниках, весело толкавшего тележку перед собой.

Повезло парню, что он прежде услышал речь моего одногруппника, а не увидел, как я выпутываюсь из-под простыни.

Оказывается, за полчаса до моего прихода в реанимацию на этой каталке отвезли в морг представившуюся бабушку.

- Ну ты гад, - говорю я своему товарищу, - Ты бы меня еще в гроб спать положил.
А он лишь пожал плечами:
- А что тут такого?

Утром мы вышли через секретный ход, стараясь не попасть под камеры. Товарищ нес через плечо огромную спортивную сумку.

- Наверно, спер что-то, - думал я, пока мы не дошли до урны, куда он стал перекладывать из сумки пустые полторашки из-под пива. Глаза мои округлялись все более и более по мере опустошения сумки. Когда сумка стала совсем тощей, он каким-то особым образом сложил ее, перебросил через плечо, и мы отправились дальше.

Голова у меня гудела после паленого коньяка, а потому я охотно согласился на “чуть опохмелится”, и он повел меня в фирменный магазин, который очень кстати случился нам по дороге. Свой выбор мы остановили на дорогущем портвейне, который я оплатил. Друг потратился на 2 бумажных стаканчика. Потом мы вышли на крыльцо и застыли, задумчиво обозревая окрестности.

- Нужна хоккейная коробка, - уверенно сказал мой друг и твердым шагом отправился вглубь ближайшего двора.

К большому моему удивлению хоккейная коробка там оказалась. Повесив сумку на ее борт, тот обернулся ко мне со счастливой рожей, после чего мы сразу разлили портвейн по стаканам.

- Как в детстве, - сказал он, мечтательно закатывая глаза и заливая портвейн себе в рот.

Портвейн оказался настолько крутым, что мы ограничились по полстакана, боясь, что нас после этого могут не пустить в метро. Впрочем, поскольку пару станций мы прогулялись пешком, то по крайней мере еще одна хоккейная коробка удосужилась нам встретиться.

Перед входом в метро мы остановились, не зная что делать дальше. В бутылке еще оставалось по полстакана на брата, а спортивной площадки рядом не было.

- Давай зайдем за киоск, - сказал я, - Там с другой стороны кирпичная стена. Никто нас там не увидит. Добьем портвейн и распрощаемся еще на несколько лет.

Так и сделали. Зашли в укромный уголок, вспомнили, что выкинули размокшие стаканчики полчаса назад и решили выпить прямо из горла. Не беда! Мы ведь так редко встречаемся!

Я открыл пробку и передал почти пустую бутылку моему другу. Тот поднес ее к губам, сделал несколько глотков, и вернул мне. Я хотел было повторить его подвиг, но тут кто-то жестко взял меня за локоть. Мы обернулись. Перед нами стоял дяденька милиционер одетый по полной служебной форме. Даже с кобурой на поясе.

- Распитие спиртных напитков в общественном месте... - начал было он.

-  Я не пил, - строго бросил я, вспомнив аналогичную историю, случившуюся среди моих друзей, когда они сумели отмазать одного, и его не повязали. Зато тот смог сгонять домой, а потом выкупить из каталажки всех остальных.
- Если меня не повяжут, я смогу вытащить друга, - подумал я.
- Да, он не пил, - подтвердил тот, перехватывая у меня бутылку.

До сих пор я не знаю, понял ли он мой ход или просто решил выгородить меня. Это меня немного мучает, и выяснить это уже не представляется никакой возможности.

В ответ на наше заявление у милиционера потянулись вверх брови, но документы он все же потребовал от нас обоих. Зная, что паспорт никогда нельзя давать служителям порядка в руки, я делая вид, что ищу его в сумке, стал рассказывать ему реальную историю о том, что мы врачи, что мы не виделись 20 лет, что мой друг сегодня ночью спас чью-то жизнь, что все что мы хотели, так это допить портвейн, обняться и расстаться еще на пару десятков лет.

Видимо, я так убедительно говорил, что полиционер сказал:
- Ладно, только больше так не делайте. Знаете, что это за стена? - спросил он тыкая пальцем в кирпич за нашими спинами, - Это стена опорного пункта полиции, а вон и камера.

Мы подняли голову и увидели ее прямо над нашими головами. Мы все втроем прыснули от смеха. Потом мы с другом, поблагодарив дяденьку полицейского, обнялись и расстались, не зная тогда, что навсегда.

А портвейн я потом допил в общаге. Один. Вечером, когда хорошечно проспался. Да там уже почти ничего и не осталось.