Бумажный рубль в конверте. Глава седьмая

Глава шестая: http://proza.ru/2026/08/05/1322

Глава седьмая. Отчим

В детстве Григорий Блинков пел в церковном хоре. С тех самых пор в его душе укоренилась глубокая, истовая набожность. Он до фанатизма строго соблюдал все посты, до единого знал все церковные обряды и никогда не пропускал религиозные праздники.
Но удивительное дело, эта искренняя вера в Бога ничуть не мешала Григорию регулярно напиваться до свинского состояния. Стоило хмелю ударить в голову, как наружу вырывался его буйный, поперечный, задиристый и совершенно неугомонный нрав. Он начинал неистово кричать на жену и детей, круша всё на своем пути. Доходило и до рукоприкладства, доставалось всем.

Природа наделила Григория недюжинной, почти медвежьей силой. Он ради бахвальства мог подойти ко взрослой лошади, подлезть под брюхо и поднять её на собственных плечах. Такая силища в сочетании с вечной задиристостью постоянно приводила к жестоким дракам. В деревне Григория не любили и побаивались.

Однажды терпение местных мужиков лопнуло. Сговорившись, они подкараулили Блинка, как они его прозвали, и избили. Избили страшно, до полусмерти. В довершение всего мужики сами же притащили изломанного Григория к нему во двор и бросили у порога, как безжизненный труп, живого места на нём не оставалось.

В те времена в сибирских деревнях бытовал суровый народный способ спасения в таких крайних случаях, умирающего «отмачивали» в спирте. В корыто налили чистую домашнюю самогонку и уложили туда избитого Григория. Помогло. Почти-труп вопреки всем законам медицины выжил и встал на ноги. Вот такая невероятная жизненная сила была в этом человеке.

Буйный, упрямый характер Григория тяжелым бременем лег на его собственных детей. За малейшее непослушание или сиюминутную слабость отец жестоко поколачивал их, совершенно не умея контролировать вспышки ярости. Свою младшую дочь Ольгу он за какую-то провинность так сильно ударил ладонью по голове, что девочка на всю жизнь осталась глухой на одно ухо.

Удивительно, но при всей своей необузданной жестокости свою падчерицу, маленькую Тасю, Григорий никогда пальцем не тронул. Тася росла тихой, кроткой, скромной и услужливой девочкой. Рано оставшись без родного отца, сирота понимала, чтобы выжить в этом доме, под тяжелую руку отчима лучше не попадаться, нужно было подстраиваться под эту суровую жизнь.
Бывало, Григорий только посмотрит в её сторону, а Тася уже угадывала его невысказанное желание и молча бежала исполнять. За эту покорность и тихую мудрость отчим, вероятно, и уважал её так, как умел. Наверное, в глубине души он чувствовал, что Тася — единственная чистая ниточка, связывающая его с женой, Марией, которую он любил, но не смог завоевать её сердце.

Мария часто, оставшись наедине с дочкой, разговаривала с ней о её родном отце, Сергее. Рассказывала, как счастливо они жили вдвоем до того, как его забрала проклятущая война, как радовались предстоящему рождению Настеньки. Вспоминала тот самый бумажный рубль, присланный Сергеем в конверте на рождение дочки. Мария так хотела сберечь этот рубль на всю жизнь, как самую дорогую память, но голод рассудил иначе. В груди от недоедания стало пропадать молоко, и, чтобы выкормить новорожденную Тасю, молодой матери пришлось потратить этот рубль на продукты.

А потом пришла похоронка... Мария убивалась так, что выла в голос, не зная, как пережить это горе и как поднять дочь без мужа и кормильца.
Григорий, взявший Марию с ребенком и увезший их на край света, мужским чутьем понимал, что ему досталось лишь тело этой женщины, а её душа навсегда осталась рядом с Сергеем. От этого бессилия и немого отчаяния он и зверел, срывая злобу на родных детях.

Но Тасю — живой осколок той, чужой любви — оберегал. Даже когда Тася выросла, вышла замуж и стала жить со своей семьей отдельно в той же деревне, эта странная связь между отчимом и падчерицей не прервалась. Григорий, тщательно соблюдавший Великий пост, в течение семи недель не брал в рот ни капли спиртного. Но в день Светлой Пасхи он неизменно с самого утра шёл в избу к Тасе христосоваться. Ему было важно, чтобы самую первую, праздничную рюмочку после долгого воздержания он искушал именно из её услужливых ручек. В этом был его особый, понятный только ему ритуал уважения к ней.

Ко всем остальным Григорий оставался прежним. Однажды он пришел в дом к уже замужней Тасе, когда той не было дома. В избе оставались только младшие дети — Шура и маленький Витя.
— Где самогонка у матери припрятана? — с порога хмуро спросил старик.
— Я не знаю, дедушка, — испуганно ответила Шура.
— Говори, где, не то хуже будет!
— Не знаю я, правда.
Григорий рассвирепел, мгновенно потеряв над собой контроль. Он схватил со стола тяжелую деревянную поварешку и со всей силы ударил девочку по лбу. Удар был такой, что у ребенка искры из глаз посыпались от нестерпимой боли.

А младший сын Таси, маленький Витя, рос ребенком уросливым, капризным и невероятно крикливым. Закатывал истерики буквально без повода. Встанет посреди избы, начинает орать дурниной, топает ногами, будто приплясывает, бьет ладошкой об ладошку и заходится в плаче, как паровозный гудок. Терпеть этот звук Григорий не умел.
— Замолчи! — рявкал отчим.
Ребенок продолжал орать.
— Замолчи, кому говорю!
Мальчик не унимался. Тогда Григорий молча подходил, хватал трехлетнего ребенка за шкирку, как котенка, открывал дверь и выкидывал босиком, в простой одежде в холодные сени на мороз, после чего плотно припирал дверь.

Такие у него были методы воспитания. И Тася, уже взрослая женщина, зная бешеный нрав отчима, не смела ему перечить в эти секунды из страха сделать только хуже. Ребенок ещё долго кричал на морозе, и лишь когда Григорий немного остывал, обычно после поднесённой рюмочки, Тася заводила окоченевшего сына обратно в истопленную избу.
Рядом с такой стихийной, буйной силой выпало расти маленькой Тасе, рано оставшейся без отца.

Григорию было уже около семидесяти лет, когда его настигло возмездие.
Ехал он куда-то на открытой грузовой машине, и его сильно просквозило ледяным ветром. Старик тяжело слег. Похоже, в его теле давно спал скрытый туберкулез, а сильная простуда подтолкнула болезнь, переведя её в открытую, скоротечную форму.

К этому времени Марии уже не было на свете, Григорий жил со второй женой, а его двое сыновей от этого брака стали совсем взрослыми. Вторая жена, уставшая от его тяжелого характера и находившаяся с ним в затяжной ссоре, наотрез отказалась ухаживать за лежачим, кашляющим мужем. Собственные дети и от первой, и от второй жены тоже отвернулись от отца. У каждого сразу нашлись «важные» причины и неотложные дела, чтобы не брать к себе немощного старика. Все знали, чем он болен, и боялись заразиться сами.

И только сердобольная Тася не смогла бросить отчима, который когда-то не обижал её в детстве. Она забрала безнадежного, угасающего старика к себе в дом. Это был огромный, неоправданный риск. Двое её старших детей к тому времени уже жили отдельно, но младшие, Шура и Витя, всё еще оставались с ней и ходили в школу.

Григорий почти не вставал, чах на глазах. Но иногда в нем просыпались остатки прежней силы, он поднимался с постели и бродил по избе.

Однажды испуганная Шура тихонько шепнула матери на кухне:
— Мам, ну, ведь он же встает, берётся своими руками за всё, за общий хлеб, другие продукты. Мы же тоже заболеем, у нас легкие сгниют!
Тася лишь тяжело вздохнула, устало глядя на дочь:
— Ну, а что ты предлагаешь, доченька? Куда его, на улицу, что ли, выбросить?

Она была слишком мягкой и жалостливой. В тот момент, спасая чужого по крови старика, она почему-то совсем не подумала о безопасности собственных детей.

Этот период Тася до конца своих дней вспоминала с содроганием. Она разрывалась между работой и домом. Приходила со смены измотанная, уставшая, а дома её ждал тяжелый, гниющий заживо старик. Григорий к тому времени был уже совсем плох, за ним нужно было постоянно стирать, обмывать его, менять постельное белье и одежду, убирать за ним, кормить. Помощи ждать было не от кого, больной, злой старик никому не был нужен.

В конце концов, чувствуя, что силы её на исходе, Тася пошла на женскую хитрость. Вторая жена Григория иногда наезжала из соседней деревни, где жила с сыновьями, чтобы проведать мужа. В один из таких визитов Тася как бы невзначай, между делом, произнесла:
— Да тут бабенка одна повадилась приходить. Сидит с ним часами, разговаривает, ухаживает.
Глаза законной жены округлились от удивления и гнева:
— Как это — приходит?! Какая еще бабенка?!
— Ну, а как иначе? — развела руками Тася. — Его же нельзя на целый день одного бросать. Ребятишки в школе, я с утра до ночи на работе. Ему и воды подать надо, и обмыть, и накормить. Вот женщина одна добрая и вызвалась помогать.

В старой женщине мгновенно вспыхнула бабья запоздалая ревность. Оставить мужа какой-то деревенской разлучнице она не могла. Уже на следующий день к дому Таси подкатила телега. Законная жена приехала вместе со взрослыми сыновьями и поспешно забрала Григория обратно в свою деревню.
Тася лишь облегченно вздохнула, закрывая за ними дверь. Хитрость сработала.

Оказавшись в родной деревне, окруженный своими детьми, буйный старик Григорий Блинков угас удивительно быстро. Буквально через пару недель его недюжинная сила окончательно иссякла, и он тихо умер, оставив после себя лишь сложный и тяжёлый след в  памяти родных.

Продолжение следует.

На фото: Григорий Блинков