Святой день

Суббота.  В маленьких городах, посёлках  и деревнях сотни лет топят баню. Над небольшими бревенчатыми, кажущимися игрушечными, избушками уже с утра из труб вьётся дымок.

В безветрие тихо, лишь редкий прохожий хрустит валенками по заснеженной тропинке. Просыпается деревянная лапотная Россия - готовится идти в баньку - париться и мыться. Благодать Божья!...


В это же время в Европе с её каменными дворцами разряженная публика на балах применяет французский парфюм, борясь с запахом немытого тела. Напомаженные парики, вееры, невообразимых размеров пышные юбки собирают запахи нечистот.

Сегодня на Руси праздник. К вечеру баня готова. Первыми идут мужики: мой дед Макар, отец и я, совсем ещё мальчишка лет десяти.

В предбаннике раздеваемся догола, и дед, перекрестившись, первым входит в парную.
Отец, не крестясь, поскольку коммунист - и я ныряем следом в низенькую дверь.

Сказать, что жарко, - это просто ничего не сказать.

От раскалённого воздуха перехватывает дыхание. Глаза слезятся, хочется немедленно выскочить наружу, но я этого не делаю, приучен к бане с раннего детства.

А сейчас уж совсем большой мужик - целых десять лет. На голове - фетровая шапка, на руках - домотканые рукавицы. Всё это - чтобы не обжечься.

Помню, как однажды не надел эту шапку, закрывающую уши... Позже долго маялся от ожогов, и мама смазывала мне кончики ушей гусиным салом. С тех пор парюсь только так - и никак иначе.

На полу рядом с печкой стоит ведро с ледяной колодезной водой. А к печи приделан железный бак с горячей почти кипящей водой. В деревянной шайке - распаренные берёзовые веники.

Голова слегка кружится от нестерпимо горячего пара, запаха берёзы и лёгкого угара.

Прямо перед нами - три осиновых полкА: нижний - самый прохладный, градусов семьдесят, а верхний - даже сказать не могу, градусников тогда не было, - далеко за сто.

Сажусь на нижнюю полку, стараюсь не шевелиться, потому как раскалённый воздух обжигает при каждом движении.

Дед кряхтя взбирается наверх. Ему под девяносто.

- Ну, сынок, - надтреснутым голосом говорит он. - Пройдись по косточкам. Душа просит...

Став взрослым, я бывал на концертах классической музыки с участием великих дирижёров - Гергиева, Спивакова, Башмета.
 
Так вот, действия моего отца с вениками были похожи на управление оркестром дирижёрскими палочками. Его руки то резко взлетали вверх, то плавно ложились на спину деда, который при этом покрякивал на полкЕ. Эти звуки напоминали мне охрипшие трубы оркестра.

Дед блаженно сопел и подначивал:
- Давай, Васька, давай! Ещё чуток!

Дед переворачивался на спину, и священнодействие продолжалось.

- Однако надо и меру знать.

Дедушка слез с полкА и сказал:
- Однако охолонусь немного, кваску попью, - и вышел в предбанник.

Настала моя очередь. ПолОк был сухой и горячий. Я подложил руки под голову, закусил нижнюю губу, и банные "вакханалии дирижёра" продолжились...

В какой-то момент я почувствовал, как душа отделяется от тела, но сознание было ясным, исчезли лишь суета и детские фантазии...

Мир обрёл определённость и чёткие очертания. Это было невообразимое чувство блаженства.

- Всё, Николка, хватит! - сказал отец.
В полуобморочном состоянии спускаюсь с третьего яруса, зачерпываю ковшом колодезную воду, выливаю на голову.

Всё! На сегодня парилка закончена.

В предбаннике на деревянной скамье лежит розовый дед и, улыбаясь, говорит мне:
- Всё нормально! Теперь здоровья и Русского духу в тебе прибыло.

Пока лежим в прохладе на лежанках, отец в бане охаживает себя вениками. Слышны лишь его: "Эх! Ух! Хорошо!"

После парилки немного отдыхаем и моемся на нижнем полкЕ уже слегка остывшей бани...

После нас по традиции идут париться и мыться женщины: бабушка, мама и две мои младшие погодки-сестры.

Банный день закончился...
До следующей субботы... Снова будет праздник!...

Французам нас не понять!