Запах завтрашнего хлеба

ЗАПАХ ЗАВТРАШНЕГО ХЛЕБА

Драматическая историко-психологическая пьеса с элементами документальной драмы.



ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ВЕРА — соседка Вареньки.
ВАРЕНЬКА — ребёнок блокады; роль исполняет взрослая актриса; образ строится на пластике и интонации.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ — сосед Веры.
АНФИСА — соседка Веры.
НАДЕЖДА — почтальон.
ЛЮБОВЬ — сослуживица Веры по заводу.
НИКОЛАЙ — отец Вареньки.
ВАРВАРА НИКОЛАЕВНА — Варенька спустя 65 лет.
КОТ ВАСЬКА — физически отсутствует; сценическое присутствие создаётся звуком и реакциями персонажей.
КУКЛА МАША — кукла Вареньки; реплики произносит Варенька.


ГОЛОСА ЗА СЦЕНОЙ

ГОЛОС ДИКТОРА (мужской) — голос эпохи; озвучивает хронику и сводку Совинформбюро через репродуктор.
ГОЛОС ВАРВАРЫ НИКОЛАЕВНЫ — голос памяти; комментирует ключевые моменты; звучит в исполнении актрисы, играющей Варвару Николаевну.
ГОЛОС ВЕРЫ — внутренний монолог, текст письма; звучит в исполнении актрисы, играющей Веру.
ГОЛОС ЯКОВА МОИСЕЕВИЧА — голос внутренней борьбы; озвучивает мысли и колебания героя, которые он не произносит вслух. Звучит в исполнении актёра, играющего Якова Моисеевича.
ГОЛОС ВАРЕНЬКИ — голос-воспоминание; передаёт внутренние слова Вареньки: в одной сцене — её тихую молитву, в другой — доверительное обращение к фото родителей; звучит как шёпот на грани слышимости, не перекрывает тишину; исполняется актрисой, играющей Вареньку.
ГОЛОС НИКОЛАЯ — внутренний монолог и «голос письма»; звучит в исполнении актёра, играющего Николая. Передаёт мысли героя и его письменные послания близким, создавая эффект прямого обращения сквозь время.
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (за сценой) — случайный уличный звук; фрагмент бытовой реплики за окном; не адресован героям; исполняется актрисой, чей тембр передаёт спокойную материнскую интонацию.


УСЛОВНЫЕ ОБОЗНАЧЕНИЯ

МЕТРОНОМ — сквозной звуковой лейтмотив пьесы («пульс города»). Постоянный приглушённый фон на протяжении всего спектакля; уровень громкости ниже уровня речи. В эмоционально напряжённых сценах меняет характер (ускорение, изменение тембра, акцент на отдельных ударах), подчёркивая внутреннее состояние персонажей, но не перекрывая реплики. После кульминации возвращается к исходному фоновому режиму.

ЧАСЫ — фоновый звук уютной комнаты, символ мирного времени. Звучат только в сценах «настоящего» (в уютной комнате), где Варвара Николаевна листает альбом. Ритм ровный, спокойный; предельно тихий — не должен привлекать к себе внимание, а создавать ощущение привычного, устоявшегося быта. В момент перехода к воспоминаниям плавно замещается метрономом. В финале тихо растворяется в тишине.




Действие происходит в блокадном Ленинграде зимой 1941–1942 годов. Герои на грани сил: любое движение даётся через усилие, речь звучит с паузами на дыхание.


СЦЕНА I: ГОЛОС ПАМЯТИ И ПИСЬМО

(Полная темнота на сцене. Лишь на экране в глубине — чёрно-белая хроника блокадного Ленинграда. Из темноты доносится тихий, ровный стук метронома.)

ГОЛОС ДИКТОРА (сдержанно, официально, как сводка, полный уровень громкости):
Никто не забыт, ничто не забыто.

(Голос Диктора плавно уходит на второй план: громкость снижается, тон становится нейтральным фоновым. Метроном продолжает звучать, но чуть тише, уступая место Голосу Варвары Николаевны — он становится основным, перекрывая фон ровно настолько, чтобы не заглушить его полностью.)

ГОЛОС ДИКТОРА (на приглушённом фоне, ровно):
Почти девятьсот дней блокады. Единственный город в истории Второй мировой войны, который выдержал столь изнурительную осаду и остался непокорённым. Это было страшнейшее испытание, выпавшее на долю великого города и его жителей. Память об этом навечно остается в наших сердцах.

ГОЛОС ВАРВАРЫ НИКОЛАЕВНЫ (за сценой, очень тихо; темп чуть медленнее; интонация предельно личная, будто она говорит не в зал, а себе, и слова даются нелегко):
Было страшно. Но знаете, что я помню? Как делили последний кусок хлеба на всех. Как протягивали руку помощи упавшему, когда у самого уже не было сил держаться на ногах. А ещё я помню день, когда зазвучала симфония. И город будто бы вздохнул. И мы вздохнули вместе с ним. Простые вещи. Но именно они и держали нас. Вот это и нельзя забыть.

(На слове «нельзя» хроника на экране начинает плавно гаснуть. Метроном звучит ещё два такта — и замолкает. Экран меркнет окончательно. Секунда полной тишины и темноты.)
(В темноте, где-то очень близко к авансцене, едва слышно щёлкает застёжка альбома — тихо, осторожно. Потом — лёгкий шорох, будто кто-то бережно открывает его, касается страниц.)
(Из темноты постепенно загорается приглушённый свет лампы-коптилки. Вместе со светом едва слышно появляются звуки: лёгкий шелест листа и скрип карандаша по бумаге. Пространство оживает постепенно, очень осторожно.)
(Через две секунды после появления света и бытовых звуков начинается плавное нарастание стука метронома: от почти неслышного до ровного, сдержанного уровня. Он не перебивает другие звуки, а дополняет их, создавая общий ритм сцены.)

Комната блокадной квартиры: вымороженная, тёмная. Кровати с сетчатым основанием, стол и стулья, печь-буржуйка. Труба от печи выведена в форточку окна, заколоченного фанерой. На печи — алюминиевый чайник. Рядом с «буржуйкой» — стопки книг и мешанина из разного скарба. На столе — кухонная утварь и лампа-коптилка. На спинке одного из стульев висит мужское пальто. На стене — репродуктор, семейные фотографии и портрет Сталина.

(В слабом свете становятся видны Вера и Варенька. Варенька вяло играет с куклой на полу рядом с кроватью. Она сидит на старой циновке. Перед ней — детский табурет, играющий роль кукольного столика. За этим «столом» на книгах расположились медведь из папье-маше с разными по размеру пуговицами вместо глаз и маленькая тряпичная кукла, сшитая из лоскутков. Медведя зовут Миша, а куклу — Маша.)
(На Вареньке — взрослое пальто. Оно велико ей почти вдвое, полы волочатся по полу, а рукава закатаны в плотные валики, прихваченные грубыми стежками. На голове плотно повязанный платок. На плечи накинут ещё один, грубый и колючий: он свисает широкой полосой на всю спину, а его концы заведены под руки и завязаны узлом на спине.)
(Вера сидит за столом, низко склонившись над листом бумаги. Старательно выводит карандашом каждую строчку. На ней — старое демисезонное пальто, давно потерявшее форму: плечи просели, ткань вытерта до блеска на локтях и по бортам. Поверх пальто накинут толстый шерстяной платок. Края его потрёпаны, кое-где видны следы штопки. Пальцы, едва слушающиеся от холода, она то и дело подносит их ко рту, чтобы согреть дыханием.)

ВЕРА (почти себе под нос, с досадой):
Ничего не выходит. Руки как чужие.

(Комкает неудачный лист. Дышит на озябшие пальцы. Берёт новый лист.)

ВАРЕНЬКА (еле слышно):
Тётя Вера…

(Не договаривая, протягивает Вере свои варежки. Вера замирает, глядя на них.)

ВЕРА (мягко, чтобы не обидеть):
Спасибо, заинька. Но мне в них писать неудобно будет. Ты бы лучше сама их надела.

(Смотрит на Вареньку ещё секунду. Опускает глаза к листу. Касается карандашом бумаги.)

ГОЛОС ВЕРЫ (сначала ровно, потом чуть дрожит):
Здравствуй, дорогой мой Витенька!

(Вера закрывает глаза на две-три секунды. Делает короткий, собранный вдох. Открывает глаза и продолжает писать. Движения чуть увереннее.)

Как ты там? Ни одной весточки от тебя за всё это время. Я уже даже не знаю, что и думать…

(Голос Веры дрожит и обрывается. Вера замирает, карандаш повисает над бумагой. Закрывает глаза.)
(Один усиленный удар метронома.)
(Вера открывает глаза. Делает короткий, тихий вдох. Снова касается карандашом бумаги.)
(с дрожью в голосе)
…Сердце так и сжимается. То ли ты просто не можешь написать… То ли…
(Голос Веры обрывается. Карандаш замирает.)
(Один чёткий, чуть усиленный удар метронома. Свет коптилки сужается.)
(Повисает короткая, звенящая тишина — три-четыре секунды.)
(Где-то вдалеке прокатывается глухой раскат — эхо взрыва. Звук не нарушает тишины, а подчёркивает её.)
(Постепенно возвращается ровный ритм метронома. Свет лампы-коптилки медленно расправляется, ложится на письмо.)

ВЕРА (шёпотом; голос тихий, но твёрдый):
Нельзя об этом думать…

ВАРЕНЬКА (кукле Маше):
Сейчас, маленькая. Сейчас.

(Вера снова касается карандашом листа.)

ГОЛОС ВЕРЫ:
…Прости. Не буду об этом. Город по-прежнему в блокаде. Страшно смотреть на то, во что превратили его эти нелюди. Обескровленный, обглоданный и изуродованный мертвец. Кажется, что это вовсе не наш красавец Ленинград, а какой-то мрачный и обезлюдевший город из фантастического романа.

(Вера прекращает писать, делает короткий вдох. Взгляд скользит по комнате. Останавливается на Вареньке.)

ВАРЕНЬКА (тихо, обращаясь к игрушкам):
Сначала хлебушек. Потом чай. По очереди. Ты первая, Маша. А ты, Миша, подожди. Девочкам нужно уступать.

(Вера продолжает писать.)

ГОЛОС ВЕРЫ:
Наше продовольственное положение ухудшается с каждым днём, и рассчитывать на его улучшение не приходится. Это ужасно. Но мы стараемся держаться и не терять надежду. Другого выхода у нас просто нет.

(Вера прекращает писать, дышит на замёрзшие пальцы. Смотрит на Вареньку. В этот момент Варенька делит воображаемый хлеб: машинально рвёт обрывок газеты на крошечные кусочки и старательно выкладывает их перед собой на полу.)

ВАРЕНЬКА (кладёт первый кусочек):
Вот этот — тёте Вере.

(кладёт второй кусочек)

Этот — дедушке.

(кладёт третий рядом)

А этот мне.

(помедлив, отрывает ещё один маленький кусочек, кладёт чуть в сторону)

И Ваське.

(выпрямляется, обводит взглядом разложенные кусочки)

Всем хватит.

(поднимает взгляд на Машеньку, с лёгкой улыбкой)

Правда ведь, Машенька?

КУКЛА МАША (Варенька говорит тоненьким голоском, чуть покачивая куклу):
Правда.

ВАРЕНЬКА:
Тётя Вера говорит, что всегда надо делить поровну. Тогда никто не обидится и всем хватит.

(Вера смотрит на Вареньку. В глазах слёзы, но она улыбается, чтобы девочка не заметила.)

ВЕРА (почти беззвучно, одними губами):
Господи… Пусть хоть в её мире всем хватает.

(Пауза — две секунды. Вера чуть наклоняется, ласково поглаживает Вареньку по голове. Потом снова опускает глаза к листу. Касается карандашом бумаги.)

ГОЛОС ВЕРЫ:
Мы всё так же живём с Варенькой. Да, вот ещё: совсем недавно к нам перебрался и Яков Моисеевич. Раису Фёдоровну с Лидой и Татьяну Александровну эвакуировали в Ташкент. Пархомовы и Реденковы с детьми переехали к родственникам на 2-ю Советскую. Часть семей перешла на казарменное положение. В конечном итоге из всего нашего дома остались только мы трое…

(Вера прекращает писать, смотрит на дверь, вздыхает. Снова касается карандашом бумаги.)

…и Соболева из пятой квартиры. Очень сильно бомбят, Витенька. Иной раз дом так трещит и ходуном ходит, что кажется, вот-вот сложится, как картонная коробушка. Недавно дом, в котором жила тётя Валя, до основания разрушила фугасная бомба.

(Вера откладывает карандаш и несколько секунд медленно сжимает пальцы в кулак и разжимает их, возвращая рукам хоть каплю тепла и подвижности. Сначала смотрит на пальцы, потом на огонёк коптилки. Потом снова берёт карандаш.)

А ещё я устроилась на завод учеником токаря. Делаю детали для снарядных стабилизаторов. Руки поначалу не слушались, но теперь понемногу привыкаю.

(Вера замирает, смотрит задумчиво в темноту комнаты. На губах — улыбка, совсем на миг. Потом взгляд ложится на лист. Касается карандашом бумаги.)

Когда стою у станка, мне кажется, что я не просто деталь выточила, а будто бы кусочек победы отвоевала. Пусть и маленький, но свой.

(Вера замирает над строчкой. Привычным движением заправляет выбившиеся волосы под платок. Снова водит карандашом по бумаге.)

Вот, пожалуй, и все наши новости. Целую тебя, мой хороший. Храни тебя Господь.

(Откладывает карандаш. Голос Веры гаснет. Тишина. Вера смотрит на огонёк коптилки, дышит на замёрзшие пальцы.)

ВЕРА (почти беззвучно, для себя):
Всё будет хорошо.

(Осеняет письмо крестным знамением, потом на несколько секунд кладёт на него руку.)
(Варенька на мгновение замирает, поднимает глаза на Веру. Несколько секунд просто смотрит. Потом возвращается к игре. Вновь делит воображаемый хлеб.)

ВЕРА (дышит на пальцы, тихо):
Совсем окоченели… Что-то дедушки нашего давно нет. Не случилось ли чего?

(Кладёт письмо в карман пальто, медленно встаёт.)

Попробую карточки отоварить. Заодно и письмо снесу.

ВАРЕНЬКА:
Тётя Вера, а вы мой рисунок для дяди Вити не забыли?

ВЕРА:
Да как же я могу забыть, маленькая? Взяла, конечно. Взяла.

(Шаркая ногами, медленно уходит. Слышен тихий, короткий скрип половицы.)

ВАРЕНЬКА (шёпотом, обращаясь к игрушкам):
Всё будет хорошо. Всем хватит.

(Пауза — две секунды.)
(Вера тянется к ручке, медленно приоткрывает дверь… В тот самый миг, как в проёме проступает фигура Анфисы — плечи опущены, пальцы судорожно вцепляются в косяк, взгляд пустой, — звучит один долгий, усиленный удар метронома.)
(Вера замирает, не успев даже до конца распахнуть дверь.)

АНФИСА (голос срывается на первом слове; говорит не громко):
Вера… Вера, здравствуйте.

ВЕРА:
Здравствуй.

АНФИСА:
Не могли бы вы одолжить мне немножечко хлебушка? Совсем ничего нет.

ВЕРА:
Мы бы и рады тебе помочь…

(Пауза. Голос тихий, будто на фразу не хватает дыхания.)

Да у самих хоть шаром покати.

АНФИСА (пауза — полсекунды; голос дрожит):
Может быть… Тогда вы сможете занять мне немножечко денег?

ВЕРА:
Господь с тобой. Откуда?

АНФИСА:
Я голодаю, Вера. Голодаю. Слышите?

ВЕРА:
Ты же прекрасно знаешь наше тяжёлое положение.

АНФИСА:
Может быть… Хоть что-то, Вера? Я верну. Отоварю карточки и всё верну.

ВЕРА:
Как на духу тебе говорю, нет у нас ничего.

(Анфиса не отступает. Взгляд мечется по комнате, цепляется за каждую мелочь.)

АНФИСА (голос срывается, звучит чужим, сухим):
А Васька…

(В этот момент Варенька, до этого сидевшая на полу и игравшая в куклы, не поднимая головы, тихо отползает спиной к кровати. Она не делает резких движений — просто чуть сдвигается и прикрывает собой её угол.)

ВЕРА:
Окстись.

АНФИСА:
Он ещё остался у вас?

ВЕРА:
Совсем из ума выжила?

АНФИСА (пытается пройти в комнату):
Отдайте мне вашего Ваську.

ВЕРА (загораживает проход, голос твёрдый, но без крика):
Я же его с вот такусенького комочка выкормила. Он же всё равно что ребёночек для меня.

(Анфиса замирает на долю секунды. Потом делает шаг вперёд и хватает Веру за воротник пальто. Хватка судорожная, отчаянная.)
(В момент хватки — резкое приглушение света: луч коптилки сжимается и тускнеет, оставляя в комнате жёсткий, контрастный полумрак.)
(Одновременно с этим — один глухой, низкий удар метронома. Кукла выпадает из рук Вареньки.)
(Одна секунда абсолютной тишины. Слышен только один тяжёлый выдох.)
(Свет возвращается, ложится мягким пятном только на Вареньку. Взрослые остаются в полутени: их силуэты и жесты различимы, но лица и детали затемнены. Одновременно с этим метроном тихо возобновляет ход — сначала едва слышно, потом уверенно набирая прежний уровень громкости.)
(Варенька медленно, преодолевая оцепенение, тянется и подтягивает куклу к себе. Прижимает её к груди.)

АНФИСА (шёпотом, не как угроза, а как последняя, стыдная просьба):
Ну как ты не понимаешь?

ВЕРА (не повышая голоса, ровно):
Отпусти.

(Пауза — одна секунда. Свет плавно возвращается к прежнему общему уровню, охватывая всю комнату и обеих женщин; Варенька остаётся в более мягком, приглушённом пятне.)

АНФИСА:
Отдай! Ну зачем он тебе сейчас?!

(Произнося эти слова, она из последних сил трясёт Веру за воротник — рывками, короткими, будто пытается встряхнуть её, достучаться. В самом движении сквозит не злость, а обессиленная мольба. Варенька изо всех сил зажмуривается.)

ВЕРА:
Отпусти, говорю.

АНФИСА:
Еле на ногах стоят… А всё равно от себя кусок отрывают. Для животины.

ВЕРА:
Иди с Богом, Анфиса. Нет у нас ничего.

(Анфиса резко отталкивает Веру. Вера пятится, машинально хватается за спинку стула — и, не удержавшись, оседает на пол вместе с ним. В момент падения — один чёткий, чуть усиленный удар метронома.)
(Пауза — одна секунда. Анфиса замирает, будто только сейчас до неё доходит, что она сделала. В её лице на долю секунды проступает не злоба, а страшная, выжженная пустота. Она смотрит на Веру у своих ног, затем медленно разворачивается и уходит, оставив дверь приоткрытой.)

АНФИСА (уже за дверью, голос срывается):
Еле ноги волокут, а всё равно…

(Тишина. Слышен только ровный стук метронома.)
(Резкое затемнение: общий свет гаснет за одну секунду. Остаётся только узкий жёсткий луч на Анфисе.)
(Время будто останавливается. Для Веры и Вареньки эти мгновения — просто короткая пауза. Для зрителя — внутренний мир Анфисы.)

МОНОЛОГ АНФИСЫ (ВРЕМЕННАЯ ПАУЗА)

Лестничная площадка у квартиры Веры. Абсолютная темнота. Узкий жёсткий луч света на Анфисе. В луче — она и стена рядом.
(Метроном звучит глухо, ровно, будто из-под пола.)
(Анфиса делает ещё два шага. Силы кончаются. Медленно сползает по стене, садится на пол.)
(В руке у неё маленький тряпичный лоскуток.)

АНФИСА (шёпотом, одними губами):
Сыночек… Сыночек, прости меня. Прости, что я тебя не уберегла.

(Замирает, хватается за грудь, будто не может поймать воздух. Секунду держится, потом опускает руку, сжимает лоскуток.)
(Метроном: один удар, второй. Ритм срывается в короткую дробь — паника. Снова медленный удар.)

Ты бы сейчас уже бегал… А я… я ничего не смогла. Ничего.

(Прижимает лоскуток к груди. Луч слегка дрожит.)
(Метроном выравнивается, звучит тише, будто уходит вглубь.)

Господи, за что? За что ты отнял у меня самое дорогое? Я ведь всё готова была отдать… Хоть душу. Лишь бы он дышал.

(Пауза. Смотрит в темноту, где для неё стоит образ сына. Плечи вздрагивают.)
(резко, почти зло)

Ну что мне делать, Господи? У меня ничего нет. Совсем ничего. А жить хочется. Мне ведь и для него хотелось. Хоть крошечку…

(Пытается встать. Делает усилие, хватается за стену. Пальцы скользят по кирпичу. Замирает, закрывает глаза.)
(не громко, как горькое признание)

У Веры хоть девочка есть. Хоть кто-то живой. Есть ради кого держаться.

(Вытирает лицо рукавом. Медленно поднимается, цепляясь за стену.)
(себе под нос, как приказ)

Вставай. Нельзя сидеть. Нельзя сдаваться. Пойди спроси. Хоть у кого-нибудь. Хоть корку. Хоть что-нибудь.

(Делает шаг в темноту. Луч секунду держится на пустом месте, потом гаснет. На секунду — полная тишина. Метроном замолкает.)
(Из темноты издалека метроном начинает звучать снова: ровно, очень тихо.)
(Свет мягко возвращается в комнату Веры.)

ВЕРА (шёпотом, не сразу, будто собирая себя по частям; голос дрожит):
Прости, Анфиса… Прости…

(Медленно и с трудом поднимается, держась за стену.)

ВАРЕНЬКА (посматривая на дверь, помогает Вере встать; голос дрожащий):
Плохая…

ВЕРА:
Не в себе она. Совсем не в себе.

(Оглядывает комнату и уходит. Дверь закрывается с тяжёлым, глухим стуком. В комнате повисает тишина.)

ВАРЕНЬКА (кукле Маше; старается говорить твёрдо):
Ты тоже испугалась, Машенька?

(На секунду замирает, будто прислушивается к ответу куклы.)

И я испугалась. Не реви. Сейчас кушать будем. Сейчас…

(Прислушивается.)
(Голоса Анфисы и Веры доносятся из коридора. Сначала — глухой, неразборчивый гул, как эхо. Затем отдельные слова становятся слышны всё чётче.)
(На фоне — редкие удары метронома, очень тихие; звук сухой, не звонкий, не перекрывающий голоса.)

АНФИСА (из-за кулис, голос ещё приглушённый):
Вера…

ВЕРА (из-за кулис; голос усталый, глухой):
Нет…

АНФИСА:
Подожди.

ВЕРА:
Не могу, Анфиса.

АНФИСА:
Ну подожди ты!

(В темноте коридора кто-то задевает жестяное ведро. Слышен протяжный царапающий звук: ведро скользит по полу. Варенька вздрагивает, замирает; в глазах — испуг.)
(Темп метронома постепенно увеличивается, звук становится отчётливее.)

ВАРЕНЬКА:
Тётя Вера…

АНФИСА:
Дай хоть что-нибудь!

ВАРЕНЬКА:
Пусть она уйдёт. Пусть не кричит.

ВЕРА:
У меня нет.

ВАРЕНЬКА (тихо, почти беззвучно, одними губами):
Пусть тётя Вера придёт.

(Голоса за стеной становятся резче.)
(Варенька, пытаясь спрятаться от нарастающих голосов, подтягивает колени к груди и обхватывает их. Пальцы сжимаются.)

АНФИСА (на пике крика голос резко обрывается):
Да не для себя! Не для себя я прошу! Ну как ты не понимаешь… У меня…

(Пауза — полсекунды. Слышно, как Анфиса ловит воздух.)
(голос уже не крик, а выдох)

У меня ничего нет. Совсем ничего.

ВЕРА (голос тихий, но твёрдый):
У меня тоже ничего нет, Анфиса. Только Варенька. Только ради неё живу. Прости.

ВАРЕНЬКА (тихо, кукле Маше):
Не реви.

АНФИСА:
Не надо мне твоего «прости». Мне кусок дай. Хоть что-нибудь.

(Ладонь Анфисы с силой ударяется о стену. Слышен глухой, резкий звук.)
(Варенька вздрагивает и на секунду цепенеет.)
(Метроном резко срывается на частый, жёсткий ритм — но остаётся приглушённым: слышно, но не громче голосов.)
(Пауза — три секунды.)
(В течение паузы темп метронома нарастает, затем на последней секунде резко падает до одного протяжного, чуть более весомого удара — и звук прекращается.)
(Остаётся тишина. Слышно, как Варенька делает короткий, рваный вдох.)
(Метроном плавно возвращается к прежнему размеренному ритму.)
(Голоса начинают стихать. Сначала замолкает Анфиса, потом затихает и Вера.)

АНФИСА (шёпотом):
Прости… Прости, Вера. Я не могу…

ВЕРА (тихо, на выдохе):
Я знаю. Я тоже не могу. Прости.

АНФИСА:
Я просто не могу…

ВЕРА:
Держись, Анфиса… Держись сколько сможешь.

(Остаётся глухой звук коридора — и он тоже исчезает.)
(Варенька долго не шевелится. Сидит сжавшись. Потом медленно опускает взгляд под кровать.)

ВАРЕНЬКА (шёпотом, в темноту под кровать):
Ты там, Васька?

(Под кроватью — плотная темнота. Из неё доносится едва слышное копошение.)
(негромко)

Не бойся. Никто тебя не отдаст. Я тебя спрячу.

(Осторожно тянется рукой под кровать и задвигает туда ворох ветоши, прикрывая место, где прячется Васька.)

А эту нехорошую тётеньку мы больше к себе никогда не пустим. Никогда-никогда.

(Берёт обрывок газеты, отрывает от него маленькие кусочки и выкладывает их перед собой на полу.)

Для тёти Веры… (кладёт первый кусочек)
Для дедушки… (кладёт второй)

(Отвлекается на куклу.)

Сейчас, маленькая. Потерпите ещё немножечко. Всем хватит.
Вот… (кладёт третий обрывок) Этот кусочек тебе, Маша.
(кладёт четвёртый обрывок) А вот этот для тебя, Мишенька.
Кушайте потихонечку. Не спешите. Правда же вкусно? Как будто взаправдашний хлебушек. Ну и что, что это понарошку. Так немножечко меньше кушать хочется.

(В подъезде хлопает дверь — резкий, сухой звук. Варенька замирает, прислушивается. Потом, снова склоняется к игрушкам.)

Кушайте, мои хорошие. Кушайте. Остальное я приберегу на завтра. Тётя Вера говорит, что всегда нужно хотя бы что-нибудь оставлять на завтра.

(Кладёт оставшийся обрывок газеты на платочек. Секунду смотрит на него, потом отрывает крошечный кусочек и подносит его к своим губам. Замирает на мгновение, решительно мотает головой.)
(шёпотом, себе)

Нельзя. Это им. Они голодные.

(Бережно заворачивает в платочек оставшийся «хлеб» и прячет его за пазуху.)

Не спеши. Не спеши ты так, Маша. Никто у тебя не отбирает. Вон сколько крошечек на фартучек обронила.

(Смахивает «крошки» с кукольного фартучка в ладонь и подносит её к своему рту.)

Сейчас каждая крошечка — это золотая крупинка. Так дедушка говорит. А он у нас очень умный. Он всё-всё знает.

(Небольшая пауза.)
(За дверью — шаги. Шаркающей походкой, еле переставляя ноги и опираясь на самодельную трость, в комнату входит Яков Моисеевич. На нём потрёпанная шапка-ушанка, вокруг шеи в несколько слоёв намотан изношенный шарф, а на плечах — старенькое, выцветшее пальто. Из последних сил затаскивает небольшое жестяное ведро с водой. Стоит в дверях, тяжело дышит.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (тяжело, устало):
Фух… Какое же оно неподъёмное.

ВАРЕНЬКА (встаёт, голос чуть громче обычного):
Я помогу, дедушка. Я сильная. Я умею.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
С каждым разом всё тяжелее и тяжелее. Салазки уже не стал заносить. Сил нет. Пришлось в парадной оставить.

(Варенька и Яков Моисеевич заносят ведро.)
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (на ходу, голос чуть спокойнее, но усталый):
Уж думал, что не дотащу. Ноги словно ватные. Совсем не слушаются старика. Шажочек сделаю и стою, перевожу дух. Жаль, что ничего съестного раздобыть не получилось. Зато вот…

(Достаёт из-за пазухи бутылочку и бумажный свёрток.)

Выменял лампадное масло для коптилки и немного «капорского чая». Свойский чаёк. Получше всякого цейлонского будет.

ВАРЕНЬКА (жалостливо, почти шёпотом):
А его можно кушать?

(Яков Моисеевич присаживается на кровать. Движения медленные, с короткими паузами. Говорит по ходу действия.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Чай-то? Это было бы не удивительно в нашем положении. Сейчас что только люди не едят. Мы будем его заваривать и пить. Каждый день понемножечку. И выварки потом тоже куда-нибудь приспособим. Сейчас тётя Вера вернётся, поставим чайничек и будем кушать.

(Достаёт платок, вытирает лицо. Пауза — не длинная, но ощутимая: переводит дыхание.)

Какой изумительный портсигар меняли сегодня… «Зимняя тройка» Клингерта. Эх… Какая живописная эмаль.

(Покачивает головой.)

А какие иконы… Это же целое состояние. В прежние-то времена.

(После паузы. Голос тише, будто говорит скорее с собой.)

Пойду пока Сонечку проведаю. Заодно и остатки буфета перенесу.

(Замирает на секунду — собирается с силами. Медленно уходит.)
(Варенька садится играть. Берёт обрывок газеты и делит его на три части. Выкладывает их перед собой на полу. Движения привычные, размеренные.)

ВАРЕНЬКА (сама себе):
Сейчас тётя Вера хлебушек принесёт, и мы будем кушать.

(Кладёт на кукольный столик два обрывка.)

Только ты, Миша, не жалуйся, что Машеньке опять больше, чем тебе досталось. Я всегда поровну делю. Как тётя Вера. Она даже от своего кусочка немножечко нам с дедушкой и Ваське отдаёт.

(Где-то вдалеке, за стенами, глухо и тяжело оседают перекрытия полуразрушенного дома — низкий, протяжный звук. Он не грохочет, а скорее тянется по воздуху глухим гулом, едва слышным в комнате. Варенька на секунду поднимает голову, прислушивается, но не пугается: она уже знает этот звук. Потом снова продолжает играть.)

Ой, Машенька, где это ты уже так уделалась? Божечки… Какая же ты у меня грязнуля.

(Чистит кукольное платье.)

Сколько раз тебе говорила: не сиди так близко к печи. Совсем платьице запачкала… И личико… Такая чумазая.
Ты бы лучше с Миши пример брала. Смотри, какой он хорошенький. А как пуговки блестят.

(Усаживает куклу за столик.)

Сегодня вечером мы с тётей Верой будем вас купать. Понарошку, конечно же. Не бойтесь. Настоящую водичку нужно беречь. А потом дедушка нам расскажет какую-нибудь интересную историю. Он много-много разных историй знает.

(Обращает внимание на кота под кроватью.)

И ты, Васька, не бойся. Никто тебя не отдаст. Слышал, что тётя Вера сказала?

(Наклоняется к кукле Маше.)

Не реви, Маша. Ты свой кусочек уже съела.

(Яков Моисеевич возвращается. Заносит остатки сломанной мебели. Движения медленные.)
(Чуть позже заходит Вера.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (на ходу):
Добротную-таки делали мебель при старом режиме. На века. Это ж никаких сил не хватит раскурочить такую.

(Складывает обломки возле печи. Вытирает рукавом лоб. Присаживается на край табурета.)

Ну вот. На сегодня хватит. А остальное… остальное потом как-нибудь.

(выгребая совком золу из зольника печи)

Сколько ж её… Будто не дрова жгли, а саму жизнь.

(Замирает. Секунда полной тишины. Взгляд уходит в сторону.)

Всё пошло прахом… Сонечка так любила этот буфет.

ВЕРА (опираясь на дверной косяк; голос тихий, безжизненный):
Ой…

(Метроном теряет ритм: на мгновение ускоряется, будто испуганный пульс, и снова замирает.)
(Яков Моисеевич поднимается с табурета — не сразу, с натугой. Ухватившись за край стола, выпрямляется и тут же поворачивается к Вере. Взгляд напряжённый. Делает шаг вперёд.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (встревоженно):
Что случилось?

ВЕРА:
Я в карман…

(замирает, глядя на руку)

А там — ни кармана…

(пауза, не находит слов, смотрит в пустоту)

Ни карточек.

(Один резкий, тяжёлый удар метронома. Звук обрушивается и тут же гаснет. Яков Моисеевич роняет совок: глухой бряк о пол.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (сдавленно, почти без голоса; делает полшага назад, затем останавливается):
Батюшки…

(Медленно пятится назад и, не глядя, сбивает ногой табурет. Тот падает, тихо громыхнув. Нащупывает край кровати и тяжело опускается на него.)

ВЕРА:
Меня словно током прошибло. И такая слабость вдруг подошла, что я там же у стены и осела.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (отрешённо, взгляд в одну точку, без движения):
Боже мой… Вера…

(Вера проходит в комнату, шаг тяжёлый, короткий. Еле переставляя ноги, движется к кровати.)

ВЕРА (на ходу, голос тихий, безжизненный):
Хорошо, что люди помогли. А то ведь не было сил даже подняться. Еле дошла.

(Доходит до кровати, хватается за спинку, замирает.)

Что же мы теперь будем делать? Мы же обречены.

ВАРЕНЬКА (подходит к Вере, обнимает её):
Не плачьте, тётя Вера. Я вам свои карточки отдам. Все-все отдам. У нас их много.

ВЕРА (обнимая Вареньку, голова наклонена к девочке):
Да моя же ты лапонька.

ВАРЕНЬКА:
А я потом ещё вырежу.

ВЕРА:
Нам ведь за эти фантики и корки хлеба не дадут.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Успокойтесь, Вера. Не вините себя.

ВАРЕНЬКА (тихо, уткнувшись Вере в пальто):
Тогда я буду есть совсем-совсем по крошечке. Я умею. Я не буду плакать.

ВЕРА:
Простите меня, Христа ради.

(Медленно присаживается на кровать.)

Варенька, и вы, Яков Моисеевич… Я же нас всех, считай, что похоронила.

(Плачет, прикрыв глаза.)
(Один длинный, ровный удар метронома. После него — тяжёлая тишина.)

ВАРЕНЬКА (присаживаясь рядом с Верой):
Не плачьте, тётя Вера.

ВЕРА:
Я ведь только-только к очереди подошла. И карточки всё время при мне были. Да я и руку на минутку всего из кармана вынула. Чтобы на стену опереться и отдышаться чуть-чуть.

(Голос срывается.)

За что? За что нам всё это?

(Обращая взгляд в потолок. Пауза — 1 секунда. В этот момент звучит один тихий, но тяжёлый удар метронома — как глухой ответ времени.)
(шёпотом, с нарастающей горечью)

За что нам все эти страдания, Господи? Когда же всё это закончится? Ведь должен же этот ужас когда-нибудь кончиться? Будь он проклят, этот Гитлер! Сколько же мучений людских от этого изверга. Сколько крови на его руках. Будь он проклят, окаянный!

(Крестится. Движение короткое, привычное.)

Прости меня, Господи.

(Закрывает лицо ладонями и плачет. Плечи слегка вздрагивают. Свет коптилки в этот момент чуть тускнеет.)
(В этот миг Варенька прижимает к себе куклу Машу. Кукла будто сама «заговаривает» — её голос звучит как мысль, которая у ребёнка сама собой срывается с языка.)

КУКЛА МАША (тоненьким голоском, чуть покачивая куклу, будто делится секретом):
Дедушка его Анчихристом называет.

ВЕРА (не поднимая лица, глухо, сквозь слёзы):
Гореть ему вечно в геенне огненной. Этому Антихристу. Вместе со своей разбойничьей шайкой.

КУКЛА МАША (робко, тоненько, почти шёпотом):
Дедушка так не говорит. Он говорит: «Не дай Бог никому такого».

(Вера поднимает лицо, смотрит на Вареньку, и в этот миг её отчаяние вдруг становится тихим, собранным — она берёт себя в руки. Свет от коптилки мягко возвращается к прежнему уровню.)

ВЕРА (кукле Маше):
Дедушка прав, Маша. Никому такого не надо. Даже врагу. Ни одному человеку на свете.

(Протягивает руку и гладит куклу по голове, будто это успокаивает и её саму.)

ВАРЕНЬКА (тихо, просто как факт):
Тётя Вера, а когда мы будем кушать?

ВЕРА (прижимает к себе Вареньку, гладит по голове):
Скоро, Варенька. Скоро. Потерпи ещё немножечко. Господь не оставит нас в трудный час. Мы что-нибудь обязательно придумаем.

КУКЛА МАША (жалостливо, почти шёпотом, будто шепчет себе, чтобы не расплакаться):
Я кушать хочу.

ВЕРА (Вареньке, голос ломается, но она старается говорить ровно):
Я знаю, что очень хочется, маленькая. Потерпи. Потерпи ещё немножечко. Господи, дай нам сил выдержать всё это.

(Делает короткую паузу. Произносит молитву. Не громко, но твёрдо. Как будто повторяет самое надёжное, что у неё осталось.)

Отче наш, Иже еси на небесех!
Да святится имя Твое,
да приидет Царствие Твое,
да будет воля Твоя,
яко на небеси и на земли.

(Опускает голову, делает короткую паузу, чтобы собраться.)
(Луч коптилки начинает медленно разгораться: свет становится ярче, жёстче, комната будто на секунду теряет свой привычный полумрак.)

Хлеб наш насущный даждь нам днесь;
и остави нам долги наша,
якоже и мы оставляем должником нашим;

(Замирает на мгновение. Голос становится тише, почти без интонации, но чётче. Смотрит вперёд, в темноту комнаты.)

и не введи нас во искушение,
но избави нас от лукаваго.
Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки.
Аминь.

(На слове «Аминь» свет коптилки замирает на пике яркости ровно на одну секунду — как финальный аккорд. Потом начинает медленно тускнеть, возвращаясь к своему привычному, приглушённому уровню. Луч снова ложится полукругом, очерчивая комнату.)
(Завершает молитву привычным, коротким крестным знамением и едва заметным поклоном. Слышен один тихий, ровный удар метронома — не громкий, не резкий, а как спокойный шаг в темноте.)
(Тишина. Вера сидит, опустив голову.)
(Варенька смотрит на неё какое-то время, потом тихо сползает с кровати, берёт свои игрушки и устраивается на полу. Делит воображаемый хлеб — отрывает обрывки газеты. Старается делать кусочки одинаковыми, ровными, аккуратными. На обрывке газеты видна часть заголовка: «…обеспечено снабжение…» — остальное оторвано.)

ВАРЕНЬКА (уговаривая игрушек и саму себя, голос ровный):
Всем хватит. Поровну.

(Раскладывает крошечные кусочки, каждый разглаживает пальцами. Кладёт один кусочек перед Мишей.)

Вот этот кусочек — Мише. Он сегодня грустный.

(Кладёт следующий кусочек перед Машей.)

А этот — Маше. Она не плакала.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (не поднимая глаз, голос тихий, темп замедленный; не Вареньке, а как будто в пустоту комнаты):
Лапонька… Ну зачем ты себя мучишь…

(Когда Варенька разглаживает очередной кусочек, Яков Моисеевич на секунду зажмуривается, будто от резкой боли.)

ВАРЕНЬКА (никому, просто вслух):
И мне немножечко. Совсем чуть-чуть.

(Пауза. Вера поднимает голову, смотрит на Вареньку.)

ВЕРА:
Всем хватит, маленькая. Мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем.

(Пауза. Яков Моисеевич опускает глаза. Варенька смотрит на Веру, будто ждёт, что она сейчас всё исправит. Никто не произносит ни слова.)

ВАРЕНЬКА:
А мне мама сегодня приснилась.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Светлая память нашей Анечке.

ВЕРА (тихо, ровно, без драматизма):
Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго преставльшуюся рабу твою Анну.

ВАРЕНЬКА:
Она улыбнулась и взяла меня за руку. И ручка у неё была тёплая-тёплая. А ещё она что-то говорила мне. Только я не помню что.

КУКЛА МАША (тоненьким голоском, Вареньке):
Кушать…

(Варенька прижимает куклу к себе и гладит её по голове. Пауза.)

ВАРЕНЬКА (еле слышно, больше себе, чем кукле):
Потерпи.

(Вера вздрагивает от этого слова.)

ВЕРА (Якову Моисеевичу, голос напряжённый, но не срывается):
Яков Моисеевич, может быть, у вас осталось ещё хоть что-то, что мы могли бы обменять на продукты?

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Помилуйте, Вера. Что же?

ВЕРА:
Хотя бы что-нибудь.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Что же мы можем обменять? Разве что голые стены?

ВЕРА:
Не за себя прошу. За Вареньку.

(Голос оседает. Пауза. Пальцы судорожно мнут платок. Глаза опущены.)

Не думала, что когда-нибудь скажу вам такое. Но…

(Замолкает окончательно, испугавшись того, что уже сказала. Не решается поднять глаза.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
И что вы имеете мне сказать?

(Вера вздрагивает от этого прямого вопроса. Держась за край кровати, медленно поднимается. Не смотрит на Якова Моисеевича — смотрит в угол. Теребит платок, сжимая его в руке.)
(Варенька поднимается, подходит к Вере и прижимается к ней.)

ВЕРА:
Яков Моисеевич…

(Медленно поднимает глаза: сначала на его руки, потом выше. Взгляд не отводит.)

Зачем вы ходите в свою квартиру каждый божий день? К тому же вы запираете её на ключ.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Вера…

(Не договаривает, опускает голову. Пауза — ровно один удар метронома.)

ВЕРА (торопливо, не давая ему собраться):
Сейчас никто не запирает.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (тише, почти про себя):
Вы делаете мне больно своими подозрениями.

(Пауза. Достаёт носовой платок, машинально вытирает губы. Жест выходит неловким.)

ВЕРА:
Только не говорите мне, что это вы к тёте Соне ходите. Я достаточно пожила, чтобы хотя бы немного понимать эту жизнь. Что у вас там?

(На этом вопросе Яков Моисеевич будто теряет опору: пальцы скользят по спинке кровати, пытаются ухватиться. Медленно, с усилием выпрямляется, опираясь рукой о колено. Встаёт.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Ничего там-таки нет.

Единственная сколько-нибудь ценная вещь в этой квартире — это мои научные труды по истории русской культуры.

(Закрывает ладонью лицо на секунду — ровно, нарочно спокойно, будто прячет от всех эту неловкость перед памятью жены.)
(сразу, торопясь закрыть паузу)

Сонечка, прости.

(Убирает руку, смотрит вперёд, голос становится твёрже.)

В них вся моя жизнь.

ВЕРА (медленно опускаясь на колени, корпус прямой, без театрального падения):
Христом-Богом молю вас.

(Метроном: один удар, второй, третий. Потом темп сбивается — частые удары, будто паника. Внезапно — тишина. Слышно тяжёлое, прерывистое дыхание Веры.)

ВАРЕНЬКА (опускаясь к Вере, обнимает её; корпус слегка наклонён вперёд):
Тётя Вера…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (делает шаг к Вере, пытается поднять; голос напряжённый):
Что вы делаете? Встаньте. Нет там ничего, Вера.

ВЕРА (не поднимаясь, падает к его ногам, тянется рукой; на одном выдохе):
Яков… Мои…

(Не договаривает, всхлипывает. Плечи вздрагивают. Дыхание судорожное, короткие вдохи.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Встаньте. Нет там ничего! Нет! Прекратите уже, Ве… (Хватается за грудь левой рукой, лицо застывает. Делает короткий вдох.) А-а-а…

ВЕРА (взволнованно, голос дрожит):
Что с вами?

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (голос глухой; между слогами — микропаузы):
Се-е-ер… (один удар метронома) …дце…

(Сжимает грудь, плечи опускаются.)

ВЕРА (шёпотом):
Яков…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (уже спокойнее, но голос глухой, темп речи замедлен):
Моё старое, больное сердце.

ВЕРА:
Простите меня, Яков Моисеевич. Я сама не понимаю, что я говорю.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (тянет Веру за руку, пытается поднять):
Встаньте же, Вера.

ВЕРА:
Но вы же сами видите наше отчаянное положение.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Вера…

(Вера остаётся на полу. Варенька рядом, прижимается к ней. Яков Моисеевич разворачивается и, держась за грудь, медленно уходит к своей кровати.)
(Вера протягивает руку, хочет придержать его. Пальцы касаются штанины и тут же соскальзывают. Рука безвольно опускается.)

ВЕРА (шёпотом, сквозь всхлипы, на одном долгом выдохе):
Я-а-аков Мо-о-оисее-еевич…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (на ходу, не оборачиваясь; сухо):
Нет там ничего… И надежды нет. Простите.

(Останавливается у кровати. Короткая пауза. Затем медленно, будто принимая окончательное решение, снимает ушанку — держит её в руке.)
(Садится на край кровати, опускает голову, обхватывает её руками. Ушанка остаётся лежать рядом. Метроном: глухой, ровный, удар за ударом.)
(Пауза. На третьем ударе метронома Яков Моисеевич чуть вздрагивает — микродвижение плеч, как будто одёргивает себя.)
(устало, почти без голоса)

Нет там ничего.

ГОЛОС ЯКОВА МОИСЕЕВИЧА (за сценой, на грани слышимости; почти шёпот):
Нет… Не могу. Это же память. Это всё, что у меня осталось.

(Длинная пауза. Слышно, как Яков Моисеевич тяжело, с усилием выдыхает. На фоне метроном отсчитывает четыре удара. Прямо под ним скрипнула половица — один короткий, сухой звук.)
(Яков Моисеевич медленно, с видимым усилием встаёт. Каждый сантиметр подъёма даётся тяжело. Делает несколько шагов к двери и замирает. Оборачивается в сторону кровати. Делает шаг в её направлении — и тут же останавливается, снова идёт к двери. У порога замирает, наклоняет голову, вцепляется пальцами в косяк.)
(Узкий луч света выхватывает его фигуру у двери. Рука тянется к дверной ручке, но не касается её. Ритм метронома нарастает.)

ГОЛОС ЯКОВА МОИСЕЕВИЧА (за сценой):
Не сейчас… Сердце не выдержит.

(На очередном, чуть более резком ударе метронома Яков Моисеевич опускает руку, отступает на шаг, разворачивается и возвращается к кровати. Луч света гаснет. Садится, опускает лицо в ладони.)
(Тишина. Только метроном — теперь он снова ровный, но звучит как будто «тяжелее». Два удара.)
(Внезапно — шипение, помехи. На долю секунды луч света дёргается. Яков Моисеевич вздрагивает.)

ГОЛОС ДИКТОРА:
Температура воздуха… минус двадцать… Обстрелы в районе…

(Обрыв. Шипение. Тишина.)
(Метроном возникает издалека — едва слышно, будто пробивается сквозь помехи. Постепенно становится ровнее, отчётливее, но пока тихо.)

ГОЛОС ЯКОВА МОИСЕЕВИЧА (за сценой; чуть дрожит):
Но ведь ребёнок голоден… Господи, как же это…

(Пауза. Яков Моисеевич проводит платком по лбу, вытирая пот. Пальцы слегка дрожат. Медленно поднимает голову. Взгляд — горькая ясность. На этом моменте метроном делает один чуть более громкий, «тяжёлый» удар — как точка. После чего продолжает звучать ровно, глухо, неумолимо.)

ГОЛОС ЯКОВА МОИСЕЕВИЧА (за сценой; тихо, с надрывом):
Нет. Не думать. Просто идти.

(Яков Моисеевич медленно, с усилием поднимается. Движения тяжёлые, неуверенные. Смотрит на дверь. Рука сжимается в кулак.)
(Шаг к двери. Останавливается.)

ГОЛОС ЯКОВА МОИСЕЕВИЧА (за сценой, ещё тише, почти шёпот):
Она простит… Если я не вернусь… Она поймёт.

(Пауза. Яков Моисеевич смотрит в одну точку. Метроном отсчитывает три удара. На третьем — он опускает голову, затем резко поднимает и тяжёлыми шагами идёт к двери.)
(У двери замирает. Рука ложится на косяк. Не оборачивается. Не прощается. Секунда — и он выходит.)
(Дверь медленно притворяется за ним — до конца, до глухого стыка с косяком.)
(Короткая пауза.)
(И тут же где-то вдалеке за стенами глухо рушатся перекрытия — тяжёлый, низкий звук упавшей тяжести. Он доносится до комнаты негромким, приглушённым эхом, словно издалека.)
(Один длинный, глухой удар метронома. Тишина. Полная, густая, без дыхания.)
(Тишина держится ещё несколько секунд. Постепенно, почти незаметно, сквозь неё проступает тихое тиканье настенных часов — сначала едва слышный, одиночный щелчок, потом ещё один, и ещё: ритм собирается из пустоты. Одновременно с этим, едва слышно, появляется тяжёлое, собранное дыхание Варвары Николаевны: будто она снова проживает тот момент, набирает воздух, чтобы сказать то, что когда-то звучало только внутри.)
(Свет возвращается к прежнему скупому уровню. Держится на Вере и Вареньке. Фигуры неподвижны.)

ГОЛОС ВАРВАРЫ НИКОЛАЕВНЫ (за сценой; спокойно, будто прислушиваясь к себе):
Сейчас я уже не помню, верила ли я тогда, что меня действительно слышат. Но я просила. Так искренне, как умеют только дети.

(Короткая пауза. Слышно, как Варвара Николаевна делает один медленный, чуть прерывистый выдох. Её дыхание становится тише, почти растворяется.)

ГОЛОС ВАРЕНЬКИ (за сценой; тихий, предельно отчётливый; чуть дрожит на последнем слове):
Боженька… Боженька, услышь меня. Пожалуйста, пусть тётя Вера не плачет. Пусть дедушка вернётся. Я ничего больше не прошу. Только это… и немножечко хлебушка для нас. Совсем-совсем немножечко.

(Пауза — две секунды тишины. Фигуры Веры и Вареньки неподвижны. В узком луче света медленно оседает едва заметная пыль.)
(Тиканье часов начинает едва заметно смешиваться с ритмом метронома: спокойный домашний звук постепенно уступает место жёсткому отсчёту блокадного времени.)

ГОЛОС ВАРВАРЫ НИКОЛАЕВНЫ (за сценой; спокойно, без надрыва):
Я повторяла это, как заклинание. И именно тогда я поняла, что самая сильная молитва — это когда ты просишь не за себя одного, а за других.

(К концу реплики тиканье часов полностью замещается ритмом метронома.)
(На фоне метронома — тяжёлые, неровные шаги где-то в коридоре. Они приближаются. В комнате — полная тишина.)
(Шаги замирают у самой двери. Короткая пауза. Тишина за дверью. Ни звука. Ни шага, ни вздоха.)
(Варенька поднимает голову, прислушивается. Секунда. Другая. Тишина. Дверь медленно, с протяжным скрипом петель, начинает открываться.)
(Варенька вздрагивает от скрипа. Затем вновь прижимается к Вере. Вера тихо вздыхает.)
(На пороге — Яков Моисеевич с прижатым к груди свёртком. На секунду опускает глаза на узел. В этот момент луч света ложится на свёрток, выхватывая его из полумрака.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (тихо, сдерживая дрожь):
Я сейчас… Сейчас…

(Делает шаг внутрь, молча проходит к столу. Движения медленные, бережные. Кладёт свёрток на стол.)

Вот… Вера, смотрите.

(Осторожно разворачивая тряпицу; взгляд прикован к тому, что сокрыто внутри.)

Это не просто скрипка. Говорят, её делал великий мастер. Не знаю, правда ли… Но папа всегда говорил…

(Вынимает скрипку. На миг замирает, прислушиваясь к тишине.)

«В этой скрипке голос есть. Слышишь?» И я слышал. До сих пор слышу.

(Вера с усилием приподнимается. Варенька помогает ей встать. Обе подходят к столу.)
(обращаясь к Вере)

Обратите внимание, какая необычная работа. Какие пропорции.

ВЕРА (прикладывая руку к груди, голос дрожит):
Батюшки-светы…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Видите эту монограмму? Она едва заметна. Но она там есть. Присмотритесь, Вера.

(Берёт лампу-коптилку, подносит к скрипке. Движение плавное, без суеты. Свет падает на инструмент.)

Вот здесь. Что означает «Иисус Христос Спаситель».

(Пауза. В комнате слышно только метроном. Смотрит на скрипку, почти не моргая.)

ВЕРА (осторожно дотрагивается до скрипки — кончиками пальцев):
Иисусе Христе…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Как это символично в данный момент… Взгляните на головку. Какая спираль… Это сокровище принадлежало ещё моему дедушке. Я мог бы рассказывать о ней часами.

(Пауза. Медленно, с особой осторожностью заворачивает скрипку в тряпицу.)

Я сейчас же пойду на толкучку и постараюсь обменять её на что-нибудь покушать для нас.

ВЕРА:
Это же память, Яков Моисеевич.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Не плачьте, пожалуйста. Всё будет хорошо.

ВЕРА:
Такая реликвия…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Я так решил, Вера.

ВЕРА:
Боже мой… С такой вещью…

(Яков Моисеевич тяжело вздыхает, не поднимая глаз. Прижимает свёрток к груди. Потом решительно поворачивается и идёт к двери. Шаги тяжёлые, медленные.)
(Едва он поворачивается, из свёртка рождается тихая, протяжная скрипичная нота — тонкая, дрожащая. Она перерастает в грустную мелодию: не громкую, а очень личную. Мелодия звучит ровно столько, сколько видна спина Якова Моисеевича.)
(Когда дверь тихо закрывается, музыка не обрывается резко, а медленно затухает, растворяясь в стылом воздухе комнаты. Она держится ещё одну секунду — как эхо. Потом плавно переходит в ровный, глухой звук метронома.)
(Вера присаживается на кровать. Варенька на полу рядом с куклами.)

ВЕРА (сначала шёпотом, потом чуть громче):
Когда же этому кошмару настанет конец? Господи, дай нам сил выстоять. Неужто мы так и сгинем здесь, в этих ледяных стенах? Боже милостивый…

ВАРЕНЬКА (после некоторого молчания):
Дедушка дрова принёс. А ещё конторский чай. Он сказал, что мы будем его пить. Каждый день понемножечку. А что такое зимняя тройка?

ВЕРА (отрешённо):
Что?

ВАРЕНЬКА:
Зимняя тройка. Дедушка так говорил.

ВЕРА:
Ой… Варенька… Я не знаю. Наверное, это…

(Закрывает лицо ладонями и плачет.)

ВАРЕНЬКА (укачивает куклу, напевая колыбельную; голос тихий, чуть дрожащий):
Баю-баюшки-баю,
Не ложися на краю.
Придёт серенький волчок
И ухватит за бочок…
Спи, маленькая. Спи. А когда проснёшься, мы будем кушать.

(Продолжает напевать, негромко, почти шёпотом.)

К нам, волчок, не ходи,
Нашу Машу не буди.

ВЕРА:
Как же хочется уснуть, а проснувшись, увидеть светлое небо над головой и прежнюю мирную жизнь.

(Пауза. В комнате — тишина, слышен ровный стук метронома и тихое потрескивание коптилки. Фитиль чуть проседает — и звук на секунду становится глуше. Вдруг — резкий, сухой стук в дверь. Варенька замирает. Спотыкаясь о порог, в комнату входит Надежда. Вид у неё измученный. Она всматривается в полумрак.)

НАДЕЖДА:
Есть кто живой?

(Проходит в комнату, останавливается у стола.)

Вашим соседям письмо пришло. А квартира пуста. Может быть, вы знаете, где я могу найти Тихонову Анну Сергеевну?

(Варенька замирает. На секунду её пальцы разжимаются — кукла чуть сползает, но девочка тут же крепче прижимает её к себе.)

ВАРЕНЬКА (тихо, одними губами):
Мама…

ВЕРА:
Анны Сергеевны больше нет с нами. Но здесь её дочь. Не могли бы вы прочесть его нам? Я без очков совсем ничего не вижу.

(Надежда присаживается за стол. В тусклом свете коптилки разворачивает письмо, осторожно разглаживает уголки бумаги, всматривается в строчки, щурится.)

НАДЕЖДА (обычным, усталым голосом):
Здравствуйте, дорогие мои…

(Под ней мягко скрипит деревянный стул — привычный, домашний звук, будто она просто поёрзала от усталости. На этом скрипе голос Надежды замирает, не завершая фразу.)
(Сразу после скрипа — один чёткий, негромкий удар метронома. На этом ударе голос Надежды растворяется, уступая место Голосу Николая. Надежда больше не читает вслух: она просто держит письмо, следит глазами по строчкам; губы чуть шевелятся, повторяя про себя слова Николая. Метроном отбивает глухой, ровный ритм.)

ГОЛОС НИКОЛАЯ (за сценой, ровно, спокойно, с тёплой интонацией):
Аня и Варенька! Шлю вам свой сердечный красноармейский привет и наилучшие пожелания. Сообщаю, что я жив и здоров. Чего и вам от души желаю.

(В ту самую секунду, когда звучит «жив и здоров», метроном на долю удара сбивается с ритма — один удар выходит чуть громче. Вера резко втягивает воздух. Варя замирает, прижимая куклу к груди. Одновременно с этим свет коптилки становится чуть ярче.)

ВЕРА (шёпотом, не сдерживая улыбку):
Слышишь, Варенька? Слышишь?

ГОЛОС НИКОЛАЯ:
Письмо от вас получил, но с большим опозданием. Очень рад, что у вас всё более или менее хорошо…

(Метроном выравнивает ритм. Звучит не так глухо. Свет коптилки не вспыхивает, но держится ровнее, не мерцает, как раньше.)

…Потому как из Ленинграда приходят совсем уж нерадостные известия. У меня всё хорошо. Постигаю военную науку во всём её разнообразии. Кто бы мог подумать, что научный сотрудник когда-то будет заниматься чем-то подобным. Бои идут очень ожесточённые. Как говорил товарищ Сталин: «Наша армия самоотверженно сражается с врагом за каждую пядь советской земли». Тяжело, но я держусь и бью фашистскую гадину исправно. За что и получил правительственную награду — орден Красной Звезды…

(На фразе про орден метроном делает два коротких, чётких удара. Вера тихо всхлипывает. Прижимает руку к губам, хочет спрятать улыбку, чтобы не показаться несерьёзной в такой момент, но улыбка всё равно проступает.)

Вот, пожалуй, и всё. Посылаю вам свою фотокарточку. Передавайте привет тёте Соне и дяде Якову, Павлу Стефановичу и Ульяне Ивановне, Серёге с Леночкой, Мишке Коту и всем нашим, кто ещё остался в городе. Крепко целую вас, мои родненькие. Скучаю по вам. Ваш Николай.

(Голос Николая затихает. Метроном продолжает свой ровный ритм. Свет коптилки чуть тускнеет, возвращаясь к прежнему уровню. Наступает тишина. В ней слышно, как Вера тихо выдыхает, а Варя делает первый глубокий вдох за долгое время и медленно опускает руки. В её глазах — тихая, огромная радость.)
(Варенька бережно берёт со стола фотографию отца, рассматривает её, вглядываясь в каждую чёрточку, а потом прижимает к груди.)

ВЕРА (голос чуть дрожит):
Спасибо вам большое. Живой твой папка, Варенька. Живой. И мы, даст Бог, живы будем.

НАДЕЖДА:
Всё будет хорошо. Главное — не падать духом и продолжать бороться. Во что бы то ни стало, бороться. С Божьей помощью всё образуется.

ВЕРА (тяжело вздохнув):
Да как же тут духом-то не упасть?

(Опускает глаза.)

Нам сейчас очень тяжело. В доме ни одной хлебной крошечки. Совсем ничего, что можно было бы съесть. Ещё и этот ужасный холод.

(Кутается в платок.)

А топить нечем. Печка топится, только когда готовим. Живём и не знаем, переживём ли мы этот день.

(Смотрит на Вареньку. Голос оседает.)

Взгляните на Вареньку. На неё же страшно смотреть. Кожа, да кости остались.

НАДЕЖДА (тяжело вздохнув):
Да я всё понимаю.

ВЕРА:
Вы знаете, как этих деток в поликлинике прозвали? «Крючки». Боже мой… «Крючки». А как тут таким не станешь? Мои 250 рабочие и Варины 125 грамм. А что такое 125 грамм? Это же малюсенький-премалюсенький ломтик.

ВАРЕНЬКА (кукле Маше):
А ты щепочку пожуй, Машенька. Смотри, как я делаю. Так немножечко меньше кушать хочется. Не реви.

НАДЕЖДА (взглянув на Вареньку, голос чуть садится):
Да я всё понимаю…

ВАРЕНЬКА (посасывает щепку, прислушиваясь к вкусу):
Сладкая.

НАДЕЖДА:
Но эти граммики… Это единственное, что у нас ещё осталось. Мы тоже все еле ходим.

(Кивает на мешок с письмами.)

А эти мешки… Они же просто неподъёмные. По улицам не пройдёшь. В домах темень кромешная. Всё обледенело…

(Вера не слышит. Погружена в себя, взгляд неподвижен.)

ВЕРА (сама себе, глухо):
Что же они с нами творят, эти ироды.

НАДЕЖДА:
На днях отправили в больницу троих товарищей в обморочном состоянии. Я и сама за эту неделю дважды теряла сознание.

ВЕРА (голос срывается, но старается говорить ровно):
Они же нас всех извести хотят.

НАДЕЖДА:
А всё от того, что какой-то психопат присвоил себе право распоряжаться жизнями миллионов ни в чём не повинных людей.

ВЕРА (тихо, как молитву):
Сказано: «Убивая праведника, себя убивают, а его прославляют. Преступая закон Божий, они не видят незримо спускающегося на них жернова, который сокрушит их.»

НАДЕЖДА (вздохнув):
Нужно идти дальше. Писем сегодня, как никогда много. А я ещё и половины участка не обошла.

(Пауза. Собирается с силами. Встаёт, делает шаг к двери, замирает. Тишина. В эту секунду, держась за косяк, в комнату входит Яков Моисеевич. Он выглядит уставшим.)

НАДЕЖДА (Якову Моисеевичу, устало, но вежливо):
Здравствуйте.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (Надежде):
Скажите, а для Фишманов ничего нет?

НАДЕЖДА:
Для Фишманов нет. По вашему адресу только это письмо и было.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Жаль.

(Проходит к столу — слышно, как ноги шаркают по полу.)

НАДЕЖДА:
Сейчас корреспонденция в город с перебоями попадает. Другой раз неделями не бывает. А потом она вся прорывается. Может быть, ваше ещё в пути.

(Надежда делает шаг к двери. На пороге чуть задерживается, словно хочет ещё что-то сказать, но не находит слов. Уходит. Дверь закрывается с тихим, привычным скрипом.)
(Яков Моисеевич неторопливо и аккуратно выкладывает продукты.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Вот… Немножечко хлеба и рис. Если экономно расходовать, то можно будет протянуть ещё какое-то время. А там видно будет.

(Вера медленно, с усилием подходит к столу. Варенька поднимается с пола, прижимая к груди плюшевого медведя, и делает шаг следом.)

Что-нибудь обязательно придумаем. Сейчас чайник поставлю. Вот только отдышусь чуть-чуть.

ВАРЕНЬКА (тихо, почти шёпотом):
А можно мне… можно я немножечко на него посмотрю? На хлебушек.

(Присаживается за стол, прижимает медведя к груди. Пристально смотрит на продукты.)

ВЕРА (голос срывается; быстро вытирает уголок глаза, улыбается сквозь слёзы):
Конечно, маленькая. Смотри… Смотри сколько хочешь. Сейчас покушаем.

(Яков Моисеевич перебирает книги: пальцы скользят по корешкам, останавливаются на одной. Проводит по обложке рукой. Замирает.)

ВЕРА (берёт в руки хлеб; пальцы чуть дрожат):
Боже мой. Он же как глина. Вы только посмотрите. С него же вода течёт.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Выбирать, к сожалению, не приходится. От него хотя бы керосином не отдаёт, как от того, что на прошлой неделе был.

(Вера режет хлеб на маленькие кусочки. Четыре из них она откладывает отдельно. Один протягивает Вареньке. Затем подходит к кровати, нагибается и кладёт кусок под кровать — туда, где прячется Васька.)
(Варенька бережно берёт ломтик двумя руками. Недолго смотрит на него. Осторожно подносит к губам, закрывает глаза и замирает.)

ВАРЕНЬКА:
Он… он пахнет.

(Откусывает крохотный кусочек. Пауза: слышно только дыхание и метроном.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (растапливая печь; движения скупые):
Повезло, что вообще поменяли. «Кому нужна твоя деревяшка», — говорят. (Горько усмехается.) Деревяшка… Знали бы вы, что это за деревяшка…

(Пауза. Смотрит на стопку страниц в руке; пальцы чуть подрагивают. Потом решительно подбрасывает их в печь. В тот же миг метроном на секунду ускоряется, а затем медленно, по одному удару, затихает, уступая место треску углей в печи.)
(вполголоса, будто самому себе)

Если бы вы только знали, Вера, какой у неё голос.

ВЕРА:
Мне так жаль, что вам пришлось с нею расстаться.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (смотрит на огонь в печи; голос тихий, ровный):
Не надо, Вера.

ВЕРА:
Такая реликвия.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Не терзайтесь. Реликвия… она ведь не греет. А хлеб греет.

(Вера поднимает голову, смотрит на Якова Моисеевича. Во взгляде — благодарность и глубокое понимание.)

ВЕРА:
Вы хороший человек, Яков Моисеевич. Очень хороший.

(Высыпает из мешочка горстку риса на ладонь, внимательно разглядывает зёрна — говорит по ходу действия.)

От Николая письмо пришло.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (поднимает голову; в глазах — мгновенное облегчение, которое тут же прячется за сдержанностью):
Живой… Слава Богу. Николай Савельевич… Как он там? Что пишет?

ВЕРА:
Пишет, что здоров. Что всё хорошо. Что орден получил за военные заслуги.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Вот это новость.

ВЕРА:
Передаёт привет.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Орден… Дай Бог ему здоровья.

(Варенька разворачивает свой платочек. Достаёт из него обрывок газеты и делит его на две части. Старается, чтобы кусочки были одинаковыми. Аккуратно выкладывает их на стол.)

ВАРЕНЬКА:
Один для Маши. Один для Мишеньки.

(Смотрит на всех и улыбается. Улыбка слабая, но упрямая.)

Теперь всем хватит. Правда?

(Никто не отвечает. Все кивают. Делают вид, что хватит. Слышен только треск углей в печи. Он звучит почти уютно — как единственный живой звук в застывшем мире. Но в нём теперь слышится и другое: сухой, безжалостный хруст сгорающих слов.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (после некоторого молчания, будто выныривая из тяжёлых мыслей):
Давайте лучше чай пить. Главное «блюдо» блокадного меню…

(Берёт свёрток с чаем. Тот выскальзывает из ослабевших пальцев и падает на пол. Замирает на секунду. Тихо, с досадой.)

Тьфу ты, чёрт.

(Поднимает свёрток, бережно отряхивает. Голос чуть громче.)

А вы знали, что первые письменные упоминания о иван-чае историки относят к 12 веку? Между прочим, Российская империя активно поставляла копорский чай в такие европейские страны, как Англия, Голландия и Дания.

(Движения скупые, экономные. Подбрасывает в огонь несколько книжных страниц. Пламя вспыхивает на миг и снова опадает.)

Хорошо горят. Канта и Ницше мы уже сожгли.

(Всматривается в корешок ещё одной книги, медленно проводит пальцами по золочёным буквам. Пальцы чуть дрожат.)

Вот и до «Фауста» Гёте очередь дошла.

(Замирает, будто даёт себе последнюю секунду, чтобы передумать. Медленно отрывает обложку. Бумага поддаётся с сухим, едва уловимым шорохом.)

ВЕРА (с горечью, не поднимая глаз):
У папы было большое собрание немецких классиков. Он так ими гордился. Говорил, что в этих книгах — разум и совесть мира. И это всё, что от них осталось.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Один лишь пепел и остался.

(Подбрасывает в печь несколько крупных щепок. Пламя на секунду вспыхивает ярче. По стене пробегает длинная, дёрганая тень.)

Почитай неделю уже топим этим буфетом.

(Достаёт из кармана маленький, потрёпанный платок. Машинально вытирает им сухие губы. Взгляд уходит сквозь стены. Говорит тихо, почти для себя.)

Умер Бронштейн.
Вам эта фамилия, конечно же, ни о чём не говорит, Вера. Это был достаточно известный коллекционер в городе. У него была потрясающая коллекция гравюр восемнадцатого века… и редчайшие издания на французском.
Говорят, что его нашли вместе с престарелыми отцом и матерью… в крохотном закутке роскошно обставленной огромной квартиры. Абсолютно истощавших. Замученных голодом и морозом.

(Пауза. Пламя опадает. Комната становится темнее. В печи сухо потрескивают угли.)

ВЕРА (ровно, без интонации, будто каждое слово отнимает силы):
Какой ужас. Какой немыслимый ужас. И ведь это не про чужих людей, Яков Моисеевич. Это про нас. Про то, во что мы все превращаемся. Сегодня — Бронштейн, а завтра… кто знает.

(Яков Моисеевич подбрасывает щепки в топку. Черпает кружкой воду из ведра и выливает её в чайник. Ставит его на печь.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Не надо так, Вера. Не надо думать про завтра. Завтра не существует. Есть только сейчас. Есть этот хлеб. Есть эта печь. Эти щепки. И есть мы. Пока мы можем говорить, пока можем помнить имена — мы ещё живы.

(Варенька подходит к Якову Моисеевичу, протягивает ему его кусочек хлеба, тихонечко обнимает его. Он замирает на мгновение. Потом медленно кладёт ладонь поверх руки Вареньки.)

ВАРЕНЬКА (не поднимая головы, уткнувшись в его пальто):
Я буду помнить. Я всё-всё буду помнить, дедушка. Даже если забуду.

ВЕРА (подходит, кладёт руку на плечо Якова Моисеевича; прикосновение лёгкое):
Вы святой человек, Яков Моисеевич.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Никакой я не святой, Вера. Просто старик, который слишком хорошо знает цену вещам. И слишком хорошо понимает, когда вещь перестаёт быть вещью и становится…

(Нюхает кусочек хлеба, будто пытается вспомнить что-то далёкое, тёплое, почти забытое.)

Ещё одним днём. Ещё одной ночью, которую ты переживёшь.

ВЕРА:
Когда всё это кончится… Если кончится… Мы соберём библиотеку заново. Я буду искать каждую книгу. Даже если придётся …

(Не договаривает. В комнате повисает тишина. Она не пустая — она наполнена тем, что остаётся, когда слова заканчиваются. Все трое греются у печи.)

ВАРЕНЬКА:
Дедушка, сегодня опять злая тётенька приходила.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (замирает с кочергой в руке):
Анфиса?

ВЕРА:
Анфиса. Требовала отдать ей нашего Ваську.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Совсем обезумела.

ВЕРА:
Если бы вы только видели, Яков Моисеевич, как сверкали её глаза, когда она про него говорила. Аж сердце в пятки ушло.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Голод выжигает разум, Вера. Он делает из людей зверей. Или… или показывает, какие звери в них всегда сидели.

ВЕРА:
Отче, прости ей, ибо не ведает она, что творит.

(Крестится. Движение короткое, привычное.)

ВАРЕНЬКА (заглядывает под кровать, шепчет, обращаясь к тому месту, где прячется Васька):
Не бойся, Васька. Мы тебя никому-никому не отдадим. Мы тебя спрячем.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (подтапливая щепками печь; взгляд сосредоточен на огне):
Нам следует держаться подальше от этой женщины. Она опасна.

(Пауза. Смотрит в топку.)

Какой же это малоэффективный нагревательный прибор. Всё тепло в трубу улетает.

(Варенька присаживается за стол и пристально смотрит на хлеб.)

ВЕРА:
Я вот что думаю, Яков Моисеевич: кто порядочным был, тот им и остался. А в ком гнильца раньше таилась, та теперь наружу вся и полезла.

(Замолкает. Переводит взгляд на Вареньку. Голос мягче.)

Всё хорошо, милая. Мы не позволим ей сюда зайти.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Пока мы вместе, никакая беда не сможет нас по одному растащить.

ВАРЕНЬКА:
Если хлебушек залить горячей водой, то вкуснее получается. Его можно пить. А потом ещё скушать то, что осталось на донышке. Мы с мамой всегда так делали.

(На секунду замолкает, сглатывает. Пауза. В этой паузе — вся тяжесть воспоминания: она не просто вспоминает, а снова проживает тот момент, когда мама была рядом.)

Мама говорила: «Это почти суп».

(Вера подходит к Вареньке, прижимает к себе, на мгновение задерживает руку на её голове. Затем, будто собираясь с силами, медленно присаживается за стол.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
А ещё его можно немножечко подсушить, чтобы отщипывать малюсенькими-малюсенькими кусочками и подолгу рассасывать.

(Аккуратно кладёт свой кусочек на буржуйку.)

ВАРЕНЬКА (поднимает глаза, шепчет):
Как кусочек сахара.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Так дольше сохраняется вкус. Вера, а помните, какой дивный хлеб пекли до войны? Пышный такой.

ВЕРА:
Конечно, помню.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Бывало, зайдёшь в лавку, а он ещё тёплый.

(Прикрывает на секунду глаза. На лице на миг появляется то самое довоенное выражение — лёгкая, почти забытая расслабленность, будто запах горячего хлеба действительно ворвался в комнату.)

И батоны, и ржаной, и сдоба.

ВЕРА:
Сейчас он мне снится по ночам.

(Смотрит на хлеб на столе. На секунду закрывает глаза. Голос меняется, будто она пробует слова на вкус, смакует их, чтобы удержать мгновение.)

Свежеиспечённый… Ароматный… С отменной корочкой.
Проснёшься, а в комнате пахнет не гарью и не сыростью, а именно им — хлебом.
И на секунду веришь, что всё уже кончилось. Что можно просто пойти и купить буханку. А потом открываешь глаза — и эта секунда рассыпается.

(Медленно опускает взгляд. Слова обрываются. Дальше — только сухие, короткие движения: Вера поправляет платок, сдвигает кружку, ставит коптилку ровно по центру стола.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Неужели мы доживём до того времени… (замирает на полуслове, взгляд уходит куда-то вдаль) когда в булочных будут полные полки хлеба? Чтобы можно было просто выбрать: эту или ту…

(Медленно опускает глаза, словно возвращаясь. Голос становится тише.)

Не потому, что выжить надо, а просто потому что хочется.

ВЕРА (тяжело вздыхает, опускает глаза):
Хочется верить, что доживём.
Когда-нибудь это закончится. Хотя иной раз у меня просто руки опускаются и уже совсем ничего не хочется.
Одна только Варенька и держит на этом свете. Пропадёт она без меня.

(Чуть тише, с усилием.)

Сегодня я видела, как в булочной совершенно обезумевший мальчишка схватил хлеб с весов и тут же стал его поедать.
Люди, конечно же, всполошились. Обступили мальца.
А он скорее глотает, глотает…
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Страшно… Страшно всё это.

ВЕРА:
Он даже не пытался никуда бежать. Настолько этот ребёнок был слаб и голоден.

(Пауза. В комнате становится тише. Слышно, как чайник начинает тихонько, неуверенно шипеть.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Сердце кровью обливается, когда видишь таких деток. Мы-то что… Мы-то своё уже пожили. А за них душа болит.

(Переставляет ведро поближе к печи. Движения скупые, точные: поднять, поставить. Никаких лишних жестов.)

К утру совсем замёрзнет. И топить уже почти нечем.

ВЕРА:
Сегодня повесила объявление об обмене швейной машинки на хлеб или дрова.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Лучше бы, конечно, на хлеб.

(На секунду замолкает, сглатывает. Берёт с печи свой кусочек хлеба, пробует пальцами, проверяя, достаточно ли он подсох, затем переворачивает и кладёт на печь другой стороной.)

И ведь была же возможность сделать какие-то запасы…
Мы же первое время даже не выбирали эту норму. Вспомните, Вера.

ВЕРА:
Кто же знал, что всё настолько затянется…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Его ведь никто столько не съедал. А можно было бы брать и сушить сухари впрок. Всё легче бы было.

ВЕРА:
Все думали, что это ненадолго. Что всё каким-то чудесным образом образуется.

(Прислушивается к себе.)

А о том, что норму урежут… кто об этом думал?

ВАРЕНЬКА (вполголоса, не поднимая глаз):
Это Миша. Он тоже хочет кушать.

ВЕРА:
Сейчас, Варенька. Сейчас будем кушать, моя хорошая. Потерпи ещё немножечко. Вот только чайничек закипит — и будем кушать.

(Замирает на секунду, сглатывает.)

А завтра уже сварим тебе кашку. Помню, как в детстве мама варила мне рисовую кашу на молоке. Я её просто обожала. Съедала порцию и всегда просила добавку.

ВАРЕНЬКА (шёпотом плюшевому медведю):
А завтра сварим тебе кашку. И Машеньке тоже.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Остаётся только вспоминать. И прежнюю жизнь, и город. Совсем иным стал наш город. Холодный и неприветливый. Всюду пустота и на каждом шагу истощённые лица.

ВЕРА:
И одни «пеленашки» кругом. Я до сих пор не могу привыкнуть.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Как же всё поменялось, Вера. Страшно. Страшно всё это.

(Задумывается. Смотрит на свои руки. Сжимает и разжимает кулак — движение даётся с трудом. Говорит негромко, без надрыва.)

Прежние ценности совершенно утратили свою значимость. Золотые часы Мозера с репетиром меняют на 800 граммов крупы. Вы можете себе это представить?

(Делает паузу. Слышно тихое потрескивание углей в печи. Яков Моисеевич прислушивается к треску. Медленно, с усилием переводит взгляд на Веру.)

ВЕРА (спокойно, как горькую констатацию):
А зачем оно людям, когда смерть хозяйничает в городе? Его элементарно не съешь.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (переводит взгляд на печь):
В голове не укладывается. Восемьсот граммов крупы.

ВЕРА:
Да и на том свете оно уже без надобности будет. Нагими мы пришли в этот мир и такими же нагими покинем его. Ваш коллекционер был одержим и не понимал этого.

(Пауза. Взгляд прикован к Вареньке. Варенька сидит, подтянув колени к груди, вся сжавшись. Вера чуть наклоняется к ней. Голос становится тише, мягче, будто каждое слово она произносит не для комнаты, а только для девочки.)

Я верю, что настанет такое время, когда войны не будет на земле и все люди будут жить счастливо. Растить детей и строить планы на будущее. Мы с тобой, Варенька, нажарим огромную сковороду картошки с салом и луком. Много-много румяного жареного лука, пропитанного маслом. И будем всё это есть, есть, есть.

(Лёгкая улыбка трогает губы Веры. Варенька чуть расслабляет плечи, доверчиво прижимается к ней. Яков Моисеевич наблюдает из полумрака; лицо почти не выражает эмоций.)

ВАРЕНЬКА:
И сладкий-сладкий чай с белым хлебушком.

ВЕРА:
И сладкий чай, Варенька. И хлебушек с маслицем, и полтавскую колбасу.

(Звук чайника постепенно усиливается: из неуверенного шипения переходит в нарастающий гул, затем — в короткий резкий свист. Вера вздрагивает. Берёт со стола тряпку, снимает чайник с плиты. Движения медленные, экономные.)
(Яков Моисеевич берёт с печи свой кусочек хлеба, подходит к столу, достаёт из кармана свёрток с чаем и кладёт его на стол.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Ну вот. Теперь можно и чаю попить. Пусть и не кяхтинский, зато вместе.

ВЕРА (разливая воду по кружкам; голос чуть твёрже):
И это главное.

(Яков Моисеевич присаживается за стол. Варенька берёт свой ломтик двумя пальцами, осторожно подносит ко рту, замирает на секунду, потом откусывает крошечный кусочек.)

ВАРЕНЬКА (тихо, но уверенно):
Теперь всем хватит. Правда?

(Никто не отвечает. Все едва заметно кивают. Делают вид, что хватит. Слышно тихое потрескивание коптилки. Слабый огонёк вздрагивает, отбрасывая на стену неровные тени.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
И каждое утро будем кушать манную кашку.

ВЕРА (греет руки о кружку, едва прикасаясь к ней):
Манная кашка…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Мы с Сонечкой любили по утрам кушать манную кашку.

ВЕРА:
Сейчас даже слово «манка» звучит как сказка.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Она щедро сдабривала её топлёным маслом, которое растекалось по поверхности аппетитным и ароматным жёлтым пятном.

ВАРЕНЬКА:
Как солнышко.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Как солнышко, внучка. Настоящее топлёное масло. Какая же с ним исключительная и сытная получалась кашка, я вам скажу. А если ещё всё это заправить ложечкой сахарного песка — совсем шикарная вещь получается. Какое же это было счастье.

(Пауза. Сглатывает. Дует на воду в кружке, делает маленький глоток.)

А сейчас… сейчас я был бы счастлив даже тарелке каши из дуранды.

(Смотрит на свой кусочек хлеба.)

ВЕРА:
Кто бы мог подумать, что мы когда-то будем пробовать что-то подобное. И этот жмых, и землю с Бадаевских складов, и чёрт знает что ещё.

(Крестится. Движение привычное, без пафоса.)

Господи, Иисусе Христе, помилуй мя, грешную.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Это ужасно.

ВЕРА:
Девочки с завода рассказывают, что соскребают мучной клей со стен и обоев и варят из него похлёбку. Просто уму непостижимо. Просто рассказывают, как будто это про погоду: «Сегодня дождь, сегодня клей соскребали».

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Мы загнаны в такие нечеловеческие условия, что и врагу не пожелаешь. Это не жизнь, Вера. Это… (смотрит на кусочек хлеба в руке) борьба за каждый вздох. И самое страшное — привыкать к этому. Привыкать, что клей — это еда. Что земля — это хлеб. Что холод — это норма.

ВЕРА (смотрит сквозь стену, будто перед глазами разворачивается старая комната; голос ровный, почти без интонаций — она не рассказывает, она видит. Свет в комнате становится чуть мягче):

Когда-то здесь стояла огромная ёлка. И конфеты, и пряники, и чего там только не было на этой ёлке. И никто их не ел…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (тихо, не перебивая, осторожно прикасаясь к её воспоминанию):
Да… как же это было…

ВЕРА:
А какой богатый мы накрывали стол… Приезжал дядя Саша со своей семьёй, Динарочка и Женя Юсиповы, Сидоровы, Миша и Оля. Приходили соседи.

ВАРЕНЬКА (шёпотом, прижимая медвежонка):
Много людей…

ВЕРА:
Мы запекали огромную утку с яблоками и черносливом. Готовили самые разнообразные салаты и закуски. Пекли пироги.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (голос чуть дрожит):
Я помню этот запах.

ВЕРА:
Мы шутили, вспоминали студенческие годы, читали стихи любимых поэтов и рассматривали фотографии в семейном альбоме.

(Пауза. «Плёнка» обрывается. Вера резко возвращается в комнату. Свет мгновенно становится холодным. Она смотрит на ломтик хлеба.)

А теперь… теперь тут даже запах праздника выветрился. Остался только дым и холод.

(Долгая пауза. Слышно тихое потрескивание углей в печи. Яков Моисеевич медленно, с усилием, отрывает взгляд от стола.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Я помню, как раньше мы собирались с друзьями, смеялись, делились мечтами о будущем. А теперь…

ВЕРА (тихо; голос чуть дрожит, усилием воли не даёт ему сорваться в плач):
Теперь мы мечтаем о том, чтобы просто дожить до завтра.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Но несмотря на это, я продолжаю надеяться. На то, что этот ужас когда-нибудь закончится. Что город отстоят. Что мы снова увидим солнце и голубое-голубое небо над головой. Что улицы наполнятся смехом. А в воздухе будет пахнуть не гарью, а свежим хлебом.

ВЕРА:
И этот запах будет означать, что всё кончилось.

(Взгляд устремлён в одну точку у дальней стены. Пальцы сцеплены на коленях. Рядом Варенька прижата к её боку, слушает, затаив дыхание.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (говорит медленно, отрешённо; смотрит в пустоту):
Господи, как же нестерпимо хочется есть. Хлебца… Хлебца бы. Я целыми днями думаю только о хле…

(Обрывает слово на полузвуке. Рот остаётся чуть приоткрытым, но голоса нет. Взгляд застывает на ломтике хлеба на столе — и тут же перестаёт его видеть: перед глазами уже не комната, а заснеженная улица. Рука непроизвольно тянется к груди, туда, где под пальто прижат свёрток со скрипкой.)

ВИДЕНИЕ ЯКОВА МОИСЕЕВИЧА: ПУТЬ К ТОЛКУЧКЕ

(Резкая смена света: тёплый жёлтый свет лампы мгновенно гаснет. Холодный, синевато-серый уличный свет заполняет пространство — без полутонов, без смягчения.)
(Звуковой переход: тихий треск углей в печи плавно растворяется в нарастающем вое ветра — низком, протяжном, без звенящих нот. Теперь это основной фон: ветер идёт не сплошной стеной, а короткими, частыми порывами. Между порывами — плотные паузы, в которых не слышно шагов по снегу: только этот неровный, пронизывающий вой.)
(Сквозь вой ветра на секунду пробивается тонкий звук — будто кто-то провёл смычком по струне. Резкий порыв ветра обрывает этот звук, не давая ему прозвучать.)
(Пространство комнаты растворяется. Перед зрителем — заснеженная улица.)
(На фрагменте обледенелой стены — трафаретная надпись чёрной краской: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна». Рядом — простая стрелка, нанесённая от руки той же краской. Краска местами стёрта, кое-где перекрыта наледью, но текст читается.)
(Улица скована морозом. Воздух плотный и ледяной. Каждый вдох отдаётся в груди острой болью. Этот холод не просто ощущается — он становится действующим лицом сцены, диктует ритм движений.)
(Снег лежит окаменевшим, спрессованным панцирем. Под сапогами глухо стонет — но этот звук не становится отдельным акцентом: он сливается с общим фоном ветра, не выделяясь.)
(Яков Моисеевич идёт вдоль обледенелой стены. Фигура сгорблена, плечи втянуты. На нём пальто поверх двух свитеров, шарф замотан так, что видны только глаза и кончик носа. Опирается на трость. Другой рукой крепко прижимает свёрток со скрипкой, спрятанный под пальто.)
(Движения скупые, экономные. Каждый шаг даётся через усилие, будто преодолевает непосильную тяжесть. Он не идёт — он выживает в каждом шаге.)
(Вдоль стены тянется очередь. Люди закутаны до неузнаваемости: на ком-то пальто, подпоясанное верёвкой; у женщины на плечах одеяло, прихваченное ремнём; старик в шапке-ушанке, из-под которой выбиваются концы платка. Одежда в заплатах, закопчённая, местами прожжённая искрами. На ногах рваные обмотки. Лица серые, скулы резко выступают, взгляд расфокусирован. Стоят неподвижно, почти сливаясь с обледеневшей стеной.)
(У стены, едва дыша, стоит мужчина. Не держится на ногах, пытается прислониться к стене. Рука безвольно скользит вниз, из последних сил пытаясь уцепиться хоть за что-то.)
(Рядом женщина застыла в неподвижности: не шевелится, чтобы не тратить силы, лишь время от времени едва заметно вздрагивает от пронизывающего ветра.)
(Старик в конце очереди что-то неразборчиво шепчет. С трудом поднимает голову, будто хочет посмотреть на небо, но шея не слушается. Замирает в этом полудвижении, потом так же медленно опускает голову. Обессилев, присаживается, опираясь о стену.)
(Яков Моисеевич останавливается на секунду. Крепче прижимает свёрток к груди. В этот момент особенно сильный порыв ветра бьёт в лицо — звук становится чуть громче, подчёркивая его усилие. Яков Моисеевич зажмуривается на долю секунды.)
(Когда открывает глаза, перед ним — арка, за которой начинается толкучка.)
(Где-то далеко, почти за пределами слышимости, мерно стучит метроном. Его удары звучат глухо, будто сквозь вату, но они есть — как тонкая нить, связывающая видение с комнатой. В моменты сильных порывов ветра метроном на 1–2 секунды полностью перекрывается шумом, а когда ветер стихает, снова проступает.)
(Яков Моисеевич замирает на пороге арки. Смотрит на свёрток, едва выступающий из-под пальто. На секунду прижимает его к груди чуть крепче, словно прощаясь.)
(Ещё одна секунда. Ещё один вдох. И он делает шаг внутрь.)
(Ветер стихает. Под сводом арки становится чуть тише: вой уходит на дальний план, превращаясь в едва уловимый гул.)
(В этой короткой паузе отчётливо слышен метроном: один удар звучит чуть громче, подчёркивая сделанный шаг. Потом ритм снова ровный.)
(Обратный резкий световой переход: холодный, синевато-серый уличный свет мгновенно сменяется тёплым светом комнаты.)
(Ветер не исчезает сразу, а уходит на едва слышный фон за окном — как отдалённый гул, который всегда есть, но не мешает. Треск углей в печи снова становится заметным, звучит сухо и привычно.)
(В комнате мерно стучит метроном — теперь он главный опорный звук. Пространство схлопывается в тесную комнату. Яков Моисеевич по-прежнему сидит на своём месте. Тяжело дышит. Опускает руку, которую ещё секунду назад крепко прижимал к груди. Пальцы разжаты, ладонь пуста.)
(Взгляд медленно возвращается из пустоты. Моргает, словно привыкая к свету. Делает короткий, сухой вдох и слегка прокашливается.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (голос хриплый; ровно продолжает ту самую мысль — про хлеб, не упоминая пережитого):
...бе… (Сглатывает. Пауза.)
Засыпая, я представляю, как его ем. Я чувствую его вкус. Запах… того, быть может, даже ещё не испечённого хлеба, который мы сможем получить лишь только завтра, если нам повезёт.

(Замолкает. Смотрит на ломтик хлеба на столе.)
(Метроном начинает медленно затихать — плавно уходя вглубь, будто растворяясь в стылом воздухе. Свет следует за ним: становится чуть темнее, комната погружается в полумрак.)
(Пауза. Тишина. Только едва слышный треск догорающих углей.)


СЦЕНА II: ИЗВЕЩЕНИЕ. НЕ ОДНИ… ДАЖЕ ТЕПЕРЬ

(Тишина. Тихий, сухой шелест переворачиваемой страницы альбома. Один короткий удар метронома — и он вновь вступает ровно, глухо.)

Декабрь 1941 года. Квартира Веры.

(В комнате — Вера, Варенька и Яков Моисеевич. Вера и Яков Моисеевич лежат на кроватях. Варенька стоит на четвереньках и щепочкой что-то выковыривает из щелей в полу.)
(Скрип двери. Входит Надежда. Едва держится на ногах; пальто висит, как на вешалке; воротник поднят, шарф намотан в несколько слоёв; дрожит.)

НАДЕЖДА (всматривается в полумрак):
Есть кто живой?

(Проходит осторожно. Говорит на ходу.)

Это же просто мучение какое-то. Сплошной лёд вокруг. Дважды свалилась, пока поднялась к вам.

ВАРЕНЬКА (не отвлекаясь, возится у печи):
Нужно идти по краюшку. У самых перил. Там золой посыпано.

НАДЕЖДА:
Вам письмо.

ВАРЕНЬКА:
Тётя Вера плохо себя чувствует. Пожалуйста, прочитайте. (Поднимает взгляд на Надежду.) У неё руки трясутся. И голова кружится.

(Надежда оседает за стол, кладёт письмо, разглаживает ладонью.)

НАДЕЖДА:
Новосёловой Вере Григорьевне. Извещение.

(Резкий порыв ветра хлопает обледенелой ставней снаружи — один раз, коротко, как выстрел. Надежда вздрагивает.)

ВАРЕНЬКА (спокойно, не отвлекаясь):
Это в соседней квартире. Там бомбой выбило все стёкла. И теперь там гуляет ветер. У нас тоже выбило. Тётя Вера закрыла.

НАДЕЖДА (читает ровно, без интонаций):
Ваш муж, Новосёлов Дмитрий Фёдорович… уроженец Тосненского района, Ленинградской области, посёлок Ульяновка…

(Пауза. Тишина не пустая — она наполняется тем, что Вера уже знает до прочтения: она слышит приговор в каждой букве, ещё не услышав его.)

…в бою за Социалистическую Родину…

(Ещё пауза. Вера замирает.)

…был убит.

(На долю секунды свет чуть гаснет. Метроном резко обрывается. Тишина. Вера застывает. Варенька перестаёт скрести пол. В этой тишине нет ни крика, ни слёз — только мгновенное оцепенение, когда реальность становится слишком тяжёлой, чтобы её принять.)
(Свет и метроном возвращаются одновременно: свет — прежним тусклым тоном, метроном — в нарочито замедленном ритме, будто каждый удар пробивается сквозь густую тишину. Первый удар звучит глухо, с усилием; второй — ещё позже, будто время растянулось и стало невыносимо тяжёлым; дальше метроном держится на этой медленной, вымученной частоте, не пытаясь выровняться.)

НАДЕЖДА (очень тихо):
17 ноября 1941 года.

ВЕРА (устало и приглушённо):
Помогите мне встать.

(Надежда и Варенька помогают Вере приподняться и сесть на кровать. Вера опирается о стену, опускает голову, закрывает глаза. Метроном продолжает звучать в том же медленном, тягучем ритме.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (с трудом приподнимает голову; голос хриплый):
Мне очень жаль, Вера.

НАДЕЖДА (пытается говорить ровно, но голос чуть дрожит):
Вы держитесь… Сейчас время такое. У меня у самой муж в ополчении, и от него никаких вестей с сентября. Какие только мысли в голову не лезут. Извелась уже вся… А папа ещё в гражданскую погиб.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Скажите, а для Фишманов ничего нет?

НАДЕЖДА:
Для Фишманов нет.

(Пересматривая стопку писем.)

Здесь ещё письма для Лавриненко и Чернышёвых. Из обрушившейся части дома. Да, вот ещё одно без полного адреса. Видимо второпях указать забыли. Улица и 34-й дом. И больше ничего.

ВАРЕНЬКА (тихо; но так, чтобы все услышали):
Дедушка всегда спрашивает. У него никого нет, а он всё равно спрашивает.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
А что на фронте? Какие новости?

НАДЕЖДА (собирается с силами; говорит не для того, чтобы обрадовать, а чтобы удержать на плаву):
Наши войска ведут ожесточённые бои… Части 54-й армии товарища Федюнинского разгромили волховскую группу противника. Освобождено 32 населённых пункта. Войска Западного фронта заняли города Наро-Фоминск и Белёв.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Добро. Значит, не стоят. Значит, идут вперёд. Это главное.

(Короткая пауза. Все прислушиваются к словам «идут вперёд». На этой паузе метроном постепенно выравнивает ритм, возвращаясь к своему привычному, ровному пульсу.)

НАДЕЖДА (не громко, будто повторяет для себя):
Ничего. Дайте нам только срок. Мы и до этого людоеда Гитлера доберёмся. До самого его логова дойдём. Враг будет разбит. А наш город воскреснет и станет ещё прекраснее. Вот увидите, товарищи. Именно так всё и будет.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Дожить бы ещё до этого времени.

НАДЕЖДА:
Доживём. Обязательно доживём. Не для того мы столько вынесли, чтобы сейчас сдаться.

(Вера медленно ложится на кровать. Варенька садится рядом, поправляет одеяло. Наклоняется чуть ближе.)

ВАРЕНЬКА (мягко, почти шёпотом):
Всё будет хорошо. Вы скоро поправитесь, тётя Вера. И дедушка поправится.

НАДЕЖДА:
Скоро весна и будет теплее. Осталось совсем немножечко потерпеть.

ВАРЕНЬКА:
Мы будем выходить на улицу и греться на солнышке.

НАДЕЖДА:
Вот. Правильно.

ВАРЕНЬКА:
Мы с мамой любили греться на солнышке. Она мне рассказывала о далёких странах. Читала про Робинзона и сказки Андерсена.

(Замолкает, прислушиваясь к воспоминанию.)

Там всегда всё кончается хорошо. Даже когда кажется, что совсем плохо.

НАДЕЖДА:
Робинзон не сдался. И мы не сдадимся. Мы доживём до весны. До солнца. До нашей победы, товарищи. Обязательно доживём.

(Скрип двери. В комнату входит Любовь. Щурится, вглядывается в полумрак.)

ЛЮБОВЬ:
Вера… Есть кто дома?

(Надежда молча встаёт и выходит. Варенька снова опускается на четвереньки — продолжает что-то искать на полу у печи. Яков Моисеевич чуть приподнимает веки. Вера лежит неподвижно.)
(Любовь вешает сумку на спинку стула, проходит к кровати, присаживается, вглядывается в лицо Веры.)

ЛЮБОВЬ (тихо, но твёрдо):
Вера…

(Легонько трогает Веру за плечо.)

Вера, что с тобой? Ты жива?

ВЕРА (еле слышно):
Люба…

ЛЮБОВЬ:
Слава Богу.

(Заправляет выбившиеся волосы под платок, поправляет его.)

Нельзя лежать, Вера. Нельзя. Слышишь?

ВЕРА:
Не могу, Люба… Совсем не могу. Словно камень на груди. И темно… всё темно.

ЛЮБОВЬ:
Враг у ворот. Срочный фронтовой заказ под угрозой срыва, а они все лежат. Ты уже пятая на моём участке.

(Голос тише.)

Жить нужно, Вера. Вопреки всему жить. Через не могу. Без тебя же тут совсем всё рухнет. Ты нужна. Слышишь? Хоть как-нибудь, хоть на полшага. Но нужна.

ВАРЕНЬКА (не отвлекаясь; спокойно, буднично):
Она совсем-совсем уже не встаёт, тётенька. И дедушка тоже уже почти не встаёт. Он только стонет иногда и всё время хрипит.

ЛЮБОВЬ:
Час от часу не легче.

(Глубоко выдыхает. Секунду молчит.)

Я понимаю, что тяжело. Невыносимо тяжело. Но нужно карабкаться. Из последних сил карабкаться, Вера. Хотя бы ради ребёнка.

(Плавно переводит взгляд на Вареньку.)

Ты ведь Варенька? Вера рассказывала мне про тебя. Что ты там ищешь?

ВАРЕНЬКА:
Чаинки.

ЛЮБОВЬ: 
Чаинки?

ВАРЕНЬКА:
Они провалились. Здесь щёлочки маленькие в полу. Я и тёте Вере с дедушкой собираю.

ЛЮБОВЬ (голос срывается на долю секунды, берёт себя в руки):
Бо-о-г мой…

(Пауза — один удар метронома.)
(Направляется к стулу, где висит её сумка.)
(Присаживается. Достаёт из сумки платок, в который что-то завёрнуто. Замирает на секунду.)
(Медленно разворачивает.)

На Невском матросы за махорку отдавали свои сухари. Смотри, Вера. Настоящие сухари. Армейские. Здесь как раз всем по сухарику получается.

(Направляется к кровати. Говорит на ходу.)

Сегодня так перемёрзла. Ноги стынут даже в ватиновых чулках.

(Наклоняется, осторожно кладёт сухарь рядом с рукой Веры.)

Товарищи тебе приветы передают.

(Не задерживаясь, идёт к Якову Моисеевичу; каждое движение даётся тяжело.)

ВЕРА (вполголоса):
Спасибо, Люба. Прости, что…

ЛЮБОВЬ (говорит на ходу):
Мороз в цеху за двадцать пять градусов переваливает.

(Протягивает Якову Моисеевичу сухарь.)

Держите.

(Поворачивается к Вареньке, на секунду замирает — хочет что-то сказать, но не находит слов. Протягивает сухарь.)

Держи.

ВАРЕНЬКА (бережно берёт сухарь обеими руками, прижимает к себе):
Спасибо вам, тётенька.

ЛЮБОВЬ:
На здоровье. Это немного, но всё полегче будет.

(Заворачивает оставшийся сухарь в платок. Чуть тише, почти про себя.)

И один маме.

(Снова обращается к Вареньке, голос становится твёрже.)

Ты кушай, кушай. Не смотри на него.

(Направляется к печи, движения экономные.)

Сейчас чайник поставим. Кипятку выпьем. Согреетесь. Тепло — это первое дело.

(Пытается разжечь огонь. Чиркает спичкой. Та вспыхивает и тут же гаснет. Вздыхает, сжимает губы, достаёт ещё одну.)
(бормочет себе под нос, почти ласково, как к живому существу)

Ну давай, родная. Хоть искорку. Хоть самую маленькую.

(Вторая тоже не загорается. Только третья, зажжённая в ладонях, наконец цепляется за сухую газету.)

Есть… Есть тяга. Сейчас разгорится. Сейчас будет тепло.

(Отрывает взгляд от печки, смотрит на Вареньку и Веру.)

Вот и хорошо. Держитесь. Завтра ребят наших к вам пришлю. Помогут с водой и дровами. Вы не одни. Слышите? Не одни.

(Смотрит на огонь. Говорит тише, будто сама с собой.)

Мама очень тяжёлая. Лежит со страшной водянкой и совсем уже не встаёт. А я всё думаю: если она уйдёт, где мне взять силы на всё это? Где раздобыть всё необходимое для похорон? Гробов нет. Могилы копать некому. Да и чем платить? Нет ведь ничего.

(Тяжёло, с усилием выдыхает.)

А хочется ведь всё по-человечески…

(Задумалась на мгновение. Греет руки у печи.)

Сегодня зашла к Ирочке Степановой. Тоже пластом лежит. У неё на днях умер папа.

(Поднимается.)

Мне пора. Мама одна дома. Ты давай, Вера, выкарабкивайся. Нельзя лежать, Вера. Нельзя. Жить нужно.

(Уходит. Движения тяжёлые. У порога останавливается, держится за косяк.)
(тихо)

Держитесь.

(Дверь медленно закрывается. В комнате остаётся только тихий треск углей в печи.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (откашлявшись, слабым голосом подзывает Вареньку):
Совсем плохой стал, внучка. Чувствую, что не увижу я больше майского солнышка. Вы уж постарайтесь, если сможете, снести меня к Сонечке, когда время моё придёт. Да там и оставьте.

(Рука едва поднимается. С усилием протягивает Вареньке свой сухарь.)

Возьми, внучка.

ВАРЕНЬКА (жалостливо, почти без голоса):
Дедушка…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Вам нужнее.

(Вкладывает сухарь ей в руку и бережно сжимает её пальцы вокруг него. Этот жест — не просто передача еды: это короткое благословение, которое он может ей дать.)

ВАРЕНЬКА:
Не надо, дедушка. Ты поправишься. Вот увидишь.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ:
Мне он уже без надобности.

ВАРЕНЬКА:
Весна придёт, и ты опять будешь сидеть у окна и рассказывать разные истории. Ты сам говорил, что ты крепкий. Ты же крепкий, дедушка?

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (слабо улыбается; улыбка не радостная, а благодарная):
Сохраните мои рукописи для потомков. В них вся моя жизнь. Все они в узле под кроватью в дальней комнате. Отче… В руки твои предаю дух мой…

(Закрывает глаза. Лицо становится спокойным.)

ВАРЕНЬКА:
Дедушка.

(Вера с трудом приподнимается на локте, смотрит прямо на Вареньку. Голос тихий, но твёрдый, слова даются с усилием.)

ВЕРА:
Варенька… ты должна… сделать всё, как я тебе скажу.

(Переводит дыхание, сжимает край одеяла.)

Одевайся… как можно теплее. Бери Ваську… и иди на улицу.

(Ещё одна короткая пауза; голос чуть дрожит.)

Валенки мои возьми… и шерстяной платок. Обратишься к патрулю. Они… обязательно помогут.

(На фразе «О нас с дедушкой» голос чуть оседает, она заставляет себя договорить.)

О нас с дедушкой не беспокойся.

ВАРЕНЬКА (смотрит то на Веру, то на Якова Моисеевича; голос срывается, шёпотом):
Не-е-т…

(Пламя в печи вздрагивает от сквозняка. Метроном отбивает один резкий удар и начинает медленно затихать — плавно уходя вглубь, будто растворяясь в стылом воздухе. Свет следует за ним: становится чуть темнее, комната погружается в полумрак.)
(Тишина. Только едва слышный треск догорающих углей. Ни движения, ни вздоха.)


СЦЕНА III: ВСТРЕЧА В ХОЛОДНОЙ КВАРТИРЕ

(Тишина. Тихий, сухой шелест переворачиваемой страницы альбома. Один короткий удар метронома — и он вновь вступает ровно, глухо.)

Январь 1942 года. Квартира Веры.

(В комнате стыло. За окном — едва слышный ветер. Время от времени он чуть усиливается: глухо стукает незакреплённая ставня, протяжно гудит в дымовой трубе.)
(Комната почти пуста. В ней уже не осталось ни стульев, ни книг у печи — всё, что могло гореть, сгорело. Только кровати и старый стол в центре. Пустота, которую нечем заполнить.)
(Варя возится у печки, подкладывает в огонь перья из распоротой подушки. Печь несильно дымит. В глубине комнаты на кровати неподвижно лежит Вера — слабая, больная; видно только её едва заметное, редкое дыхание.)
(Внезапно из репродуктора щёлкает. Звук метронома резко обрывается.)

ГОЛОС ДИКТОРА (ровно, официально, полный уровень громкости):
От Советского Информбюро. За прошедшие сутки на Ленинградском фронте наши части вели упорные бои местного значения.

(Голос Диктора плавно уходит на второй план: громкость снижается, тон становится нейтральным фоновым. Одновременно вступает Голос Варвары Николаевны — он становится основным, перекрывая фон ровно настолько, чтобы не заглушить его полностью.)

ГОЛОС ДИКТОРА (на приглушённом фоне, ровно, без акцентов):
Противник продолжает попытки прорыва, но все атаки успешно отбиваются. На ряде участков фронта обстановка остаётся напряжённой. Предприятия города, несмотря на тяжёлые условия, продолжают выпускать вооружение и боеприпасы. Усилены меры по организации снабжения населения продовольствием и топливом. Ведётся работа по расчистке улиц от снежных заносов.

ГОЛОС ВАРВАРЫ НИКОЛАЕВНЫ (за сценой; тихо, но ясно; основной голос сцены; темп чуть медленнее обычного):
Я столько раз вспоминала этот момент. Этот едкий дым из печи. И как я боялась, что если она погаснет, то вместе с ней погаснет и весь мир. А потом появился он…

(Пауза — ровно 1 секунда. Слышен только фоновый Голос Диктора.)

ГОЛОС ВАРВАРЫ НИКОЛАЕВНЫ:
…человек в военной шинели. И когда он вошёл, мне вдруг стало не так страшно. Просто от того, что он здесь. И этого было достаточно.

(Голос Диктора звучит фоном ещё 1–2 секунды после окончания её фразы, затем громкость плавно возвращается к исходному уровню.)

ГОЛОС ДИКТОРА (полный уровень громкости, ровно, официально):
Такова сводка на сегодня.

(Голос Диктора замолкает. На одну секунду — полная тишина в эфире.)
(Репродуктор щёлкает. Снова слышен тихий, ровный стук метронома, заполняющий пространство комнаты.)
(Очень тихий, осторожный скрип двери.)
(В проёме — человек в военной шинели. Это Николай. Стоит, не решаясь войти. Всматривается.)

НИКОЛАЙ (речь даётся с усилием; первый слог застревает, старается говорить мягко):
З-з-здравствуйте…

(Тишина. Варенька возится с заслонкой, не поднимая глаз. Её движения скупые, экономные.)

А п-печурка-то ваша с х-характером… Вон как чадит.

ВАРЕНЬКА (не отрываясь от печи):
Это от перьев. Дыма много, а тепла совсем нет.

НИКОЛАЙ (пытается выровнять дыхание, но первый слог всё равно застревает; повторяет, преодолевая блок; рука невольно тянется к карману):
Я в-в-вам помогу. У вас совсем ничего не п-получается.

ВАРЕНЬКА (мельком глянув на Николая):
Мой папка тоже военный.

НИКОЛАЙ:
Дайте-ка я поправлю…

(Осматривает заслонку печи.)

ВАРЕНЬКА:
Он тоже с медалями. Я знаю.

НИКОЛАЙ:
Д-дверца просела.

ВАРЕНЬКА:
Он нам с мамой писал.

НИКОЛАЙ (стараясь говорить ровнее):
А к-как зовут твою маму?

ВАРЕНЬКА:
Мою маму звали Аня. Она на небе сейчас.

(Пауза. Один удар метронома. Николай замирает. Хочет что-то сказать, но не может. Он медленно опускает руку, пальцы чуть сжимаются в кулак и тут же разжимаются.)
(В эту секунду пламя в печи окончательно гаснет. Едкий дымок ещё вьётся над заслонкой, но тепла больше нет. Тишина становится осязаемой.)

НИКОЛАЙ (шёпотом, голос срывается; на мгновение первый звук не выходит вовсе — он делает короткий вдох и пробует снова):
А-а-Анна… А т-тебя как звать?

ВАРЕНЬКА:
Варя.

НИКОЛАЙ (голос сбивается, слова даются с усилием):
Вы из д-д-двенадцатой квартиры?

ВАРЕНЬКА:
Да. Это наша квартира была. Туда Гитлер бомбу свою кинул, и она разрушилась. Теперь я здесь живу с тётей Верой. Она меня к себе забрала. А раньше с нами ещё и дедушка жил. Он тоже на небе сейчас.

(На слове «Да» Николай судорожно тянет руку к вороту гимнастёрки: ему не хватает воздуха. Пальцы нащупывают пуговицу, но не могут её расстегнуть — рука не слушается. Он зажмуривается. По щеке катится слеза. Ритм метронома сбивается, частота ударов резко возрастает. Тишина. Два удара метронома.)

НИКОЛАЙ (пауза; сглатывает, голос срывается, слова даются с усилием):
Д-да как же это…

(Медленно снимает ушанку: пальцы не слушаются, рука заметно дрожит. Опускает вещмешок на пол — тот глухо стукает о половицу. Становится перед Варенькой на колени: опускается по частям, через усилие — сначала опирается на край стола, потом на бедро, потом наконец на колено. Разматывает платок и тряпки, намотанные у неё на голове. Проводит ладонью по её волосам, касается лица — движения осторожные, почти боязливые. Они смотрят друг на друга. Николай плачет — беззвучно, не пытаясь вытереть слёзы.)

Н-н-неужели это ты, д-доченька? К-какая ты стала…

ВАРЕНЬКА (шёпотом, ещё не совсем понимая и не веря, что перед ней отец):
Папка…

НИКОЛАЙ:
Д-доченька…

ВАРЕНЬКА (голос срывается в крик, бросается к нему, обнимает за шею, прижимается всем телом):
Папка!

(На крике «Папка!» метроном бьёт быстро-быстро и резко обрывается. Звенящая тишина. Слышен тихий голос Вари и тяжёлое дыхание Николая.)

ВАРЕНЬКА (уткнувшись ему в плечо; говорит тише обычного):
Родненький… Я знала. Я знала, что ты придёшь. Ты живой… (шёпотом, почти без голоса) Живой…

(Николай хочет сказать ещё что-то, открывает рот, но не может: из груди выходит только долгий, беззвучный выдох. Он замирает на секунду. Затем, не отводя взгляда от Вари, медленно тянется к нагрудному карману. Достаёт блокнот и огрызок химического карандаша. Начинает писать.)
(Свет ложится на руки Николая и на страницу блокнота. Варя в полутени, следит за его рукой. Карандаш с усилием царапает бумагу — каждый его штрих отчётливо слышен в тишине. Но уже через несколько секунд этот звук начинает плавно стихать, перерастая в тихую и ровную интонацию голоса за сценой — Голос Николая.)

ГОЛОС НИКОЛАЯ (за сценой; без заикания, спокойный, тихий):
Рад тебя видеть, доченька. После ранения долго приходил в себя. Контузия. Совсем плохой был. Хотели комиссовать. Но перевели сюда, как специалиста. Налаживаем работу дороги по Ладожскому озеру. Вырвался к вам с мамой. Повидаться. Прости, что не успел.

(Пока звучит голос, Николай продолжает писать. Движения руки мелкие, экономные. Когда голос затихает, закрывает блокнот и убирает его в карман.)
(Ставит вещмешок на стол. Затем развязывает узел. Пальцы не слушаются, узел неподатливый, и он справляется с ним не сразу. Наконец, достаёт из него продукты, бережно выкладывая их на стол. Сначала буханку хлеба.)

НИКОЛАЙ (короткими фразами, паузы на дыхание; заикание прорывается на ударных словах):
П-продукты.

(Потом галеты. Он кладёт их рядом с хлебом и чуть поправляет, чтобы лежали ровно.)

К-кое-что удалось с-собрать.

(Затем достаёт банку сгущённого молока. Поворачивает её так, чтобы Варя увидела этикетку, и протягивает ей. Пытается вытолкнуть слово, но первый звук не выходит. Делает короткий вдох.)
(наконец, тихо, с усилием)

М-м…

ВАРЕНЬКА (тихо, подсказывает, чтобы ему было легче):
Молоко. Пап.

НИКОЛАЙ (кивает, голос срывается):
Д-да. Т-тебе, дочка.

(Ставит банку на стол.)

Кушай, дочка. Кушай.

(Пауза. Сглатывает, пытается удержать слово, но первый слог не выходит. На секунду замирает, сжимает пальцы в кулак. Потом опускает глаза, говорит тише, заикание становится тяжелее.)

А-а-а… Анечка… Как же так? Не д-дождалась…

(Варенька не тянется к еде. Стоит, прижавшись к отцу. Николай обнимает её, гладит по голове, закрывает глаза. На секунду оба замирают.)
(Затем Варенька чуть отстраняется, не выпуская отца, и переводит взгляд на кровать Веры.)

ВАРЕНЬКА:
Тётя Вера… Она не встаёт. Но она сильная, папка. Очень сильная.

НИКОЛАЙ (пытается говорить ровно, но заикание прорывается; старается не тянуть слоги, а «проталкивать» слова):
С-с-сейчас, доченька. С-сейчас всё у-устроим.

(Подходит к кровати и осторожно присаживается на край. Пружины отзываются тихим скрипом. Бережно берёт Веру за руку.)

В-Вера…

ВЕРА (приоткрывает глаза, еле слышно):
Я знала… ты придёшь.

(Не пытается подняться, не делает лишних движений. Просто смотрит на Николая.)

НИКОЛАЙ (старается говорить спокойно, но на первом слоге спотыкается):
Т-тише… Тише, Вера. Не надо.

ВЕРА:
Николай…

НИКОЛАЙ:
Ты всё с-сделала. Всё, что могла.

(Вера слабо улыбается — уголок губ едва заметно поднимается, потом снова опускается.)

С-спасибо тебе.

(Едва приподнимает Веру. Подносит фляжку к её губам. Вера делает несколько медленных, тяжёлых глотков.)

ВЕРА:
Теперь она в надёжных руках.

(Пауза. Закрывает глаза. Дыхание ровнее.)

НИКОЛАЙ:
В н-надёжных.

(Варенька подходит к отцу, прижимается к нему. Он обнимает её одной рукой.)
(первый слог не даётся; замолкает на секунду, потом пробует снова)

Её н-н-надо… Н-надо в стационар.

ВЕРА:
Всё хорошо… Я чуть-чуть ещё полежу… и встану.

НИКОЛАЙ:
Хоть бы м-место нашлось.

(За окном — резкий порыв ветра. В комнате тишина. Слышно, как Вера делает ещё один медленный, тяжёлый вдох.)
(Оглядывает комнату. Замечает, что огонь в печи погас. Делает короткий вдох.)

С-сейчас я всё н-н… н-н-н…

(Пытается вытолкнуть слово «налажу», но звук застревает. Торопливо достаёт блокнот и огрызок карандаша. Поворачивает блокнот к Вареньке так, чтобы она видела страницу, и начинает писать. Пишет крупно, с нажимом, одновременно пытаясь произнести.)
(на одном выдохе, голос срывается на первом слоге)

Н-н…

ВАРЕНЬКА (подхватывает):
Налажу.

НИКОЛАЙ (кивает; голос негромкий, с усилием):
Н-н… н-налажу. Сейчас всё н-налажу.

(Варенька кивает. Он убирает блокнот, снова пытается говорить, теперь уже короткими фразами.)

С-сначала печку. Потом чай. А п-потом…

(Подходит к печи.)

Ну з-здравствуй, к-красавица. Что же ты…

(Осматривает корпус, трогает заслонку. Пальцы не слушаются, движения мелкие, экономные.)

Такая капризная.

(Возится с заслонкой. Пока она неплотно прилегает, ветер порывами тянет в трубу. Слышно, как воздух с тонким, злым свистом уходит в дымоход.)

Х-хотя бы… тянуть не будет. А с т-топливом… нужно что-то решать.

(Наконец плотно прикрывает заслонку. Свист в трубе тут же обрывается. В комнате становится чуть тише. Теперь ветер звучит только за окном — ровный, глухой гул, без резких всплесков.)
(Николай на секунду замирает, прислушивается к тишине, потом медленно выпрямляется, опираясь ладонью о край печи. На пальцах остаются тёмные следы сажи.)
(Метроном отбивает ровный, спокойный пульс.)
(Варенька подходит к столу. Смотрит на продукты. Потом медленно берёт банку сгущёнки, прижимает её к груди и несёт к Вере.)

ВАРЕНЬКА:
Тёте Вере сначала надо.

(Подходит к Вере. Наклоняется с усилием — рука дрожит. Замирает на секунду. Снова тянется. Осторожно кладёт банку рядом с подушкой. Отстраняется. Делает медленный, глубокий вдох.)
(Николай присаживается на край кровати. Пружины тихо скрипят. Варенька тут же прижимается к нему, уткнувшись лицом в грубую ткань шинели. Он обнимает её — бережно, одной рукой.)
(Варенька тянется к Вере, берёт её слабую руку и кладёт себе на колени. Чуть прижимает ладонью.)
(Николай опускает взгляд, видит этот жест. Делает медленный, тихий вдох. Кладёт свою ладонь поверх рук Веры и Вареньки. Его пальцы едва заметно сжимаются. Этот жест — не просто прикосновение: это обещание, что они не одни.)
(Тишина. Метроном начинает медленно затихать — плавно уходя вглубь, будто растворяясь в стылом воздухе. Свет следует за ним: блокадная комната медленно тает в полумраке, оставляя после себя только тишину.)
(Пауза. Ни звука. Ни треска углей, ни ветра за окном.)
(Тихий, сухой шелест переворачиваемой страницы альбома. Короткая пауза. Из тишины плавно проступает ровное, неторопливое тиканье настенных часов.)


СЦЕНА IV: АЛЬБОМ. ВОСПОМИНАНИЯ

Наши дни. Уютная комната. На столе — раскрытый семейный альбом. За ним — Варвара Николаевна.

(За окном, издалека, едва слышно, скользит тихий, ненавязчивый звук проезжающего трамвая. Где-то во дворе раздаётся весёлый детский смех. Сразу вслед за ним — спокойный, тёплый женский голос.)

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (за сценой, негромко, мягко, привычно):
Настенька, подожди Мишу. Не спеши, милая.

(Варвара Николаевна на секунду отвлекается от альбома. На её лице появляется мягкая, едва заметная улыбка. И тут же она снова смотрит на снимок: улыбка не исчезает, а становится внутренней.)
(Пальцы задерживаются на фотографии. Взгляд такой, будто она не здесь, а где-то далеко. В какой-то момент она замирает и будто перестаёт дышать.)
(Тиканье часов и звуки улицы постепенно растворяются, становясь всё тише, пока не исчезают совсем.)

ВАРВАРА НИКОЛАЕВНА (тихо, не поднимая глаз):
Какая же я тогда была… Совсем ребёнок. А держалась, будто взрослая.

(Свет в комнате мягко гаснет. В центре сцены вспыхивает узкий, холодный луч: он выхватывает блокадную комнату — ту самую, стылую, с инеем по углам.)
(В момент вспышки из репродуктора звучит Голос Диктора. Громкость чуть выше фонового уровня.)

ГОЛОС ДИКТОРА (ровно, без подъёма интонации, темп спокойный, чуть замедленный):
Говорит Ленинград. Говорит город Ленина. Слушай нас, родная страна.

(Сразу после последней фразы Голос Диктора начинает терять чёткость: появляются лёгкие помехи, треск эфира нарастает, перекрывая окончания слов. Голос растворяется в шуме помех. В момент, когда голос растворяется, узкий луч на долю секунды дрожит, как от микровибрации.)
(Одна секунда чистой тишины — только едва слышный фон осаждённого города: далёкий, глухой гул.)
(Плавно, почти незаметно вступает метроном: глухой, размеренный стук, сначала очень тихий, едва различимый, потом уверенно набирающий привычный фоновый уровень.)
(Луч света фиксируется на блокадной комнате. Коптилка давно погасла. Только слабое, неровное мерцание углей в печи; пламя еле теплится. Холод осязаем: движения замедленные, дыхание видно облачками пара. На стене висит единственная фотография в простой деревянной рамке. На снимке — Николай, Анна и Варенька. Это семейное фото.)
(Варенька стоит перед снимком, тянется к нему рукой, но не касается стекла. В другой руке у неё кукла Маша: потрёпанная, с вышитыми глазками, с нитяными косичками.)

ВАРВАРА НИКОЛАЕВНА (из полутьмы; тихо):
Я подолгу стояла у этой фотографии. Просто не могла уйти. Рядом с ними мне становилось тепло.

(В тот же миг луч света чуть сгущается, становится плотнее. Одновременно с этим звучит Голос Вареньки.)

ГОЛОС ВАРЕНЬКИ (за сценой; шёпотом, предельно отчётливо, на выдохе):
Мамочка, не волнуйся. Я с тётей Верой живу.

(Варенька трёт кулачком глаз, опускает руку.)

Папочка, миленький, ты только держись…

(Пауза. Голос Вареньки чуть дрожит.)

Ты только вернись. Пожалуйста.

(Варенька чуть наклоняет голову, прислушивается. Потом прижимает куклу к груди и снова смотрит на снимок.)
(Пауза — две секунды. Слышен ровный стук метронома. На фоне этого стука особенно отчётливо слышен медленный, чуть прерывистый вдох Варвары Николаевны.)
(Варенька медленно отводит взгляд от фотографии. Луч чуть смещается и мягко ложится на кровать. Там лежит Вера — слабая, больная; дышит медленно, тяжело.)

ВАРЕНЬКА (тихо, спокойно, как о самом обычном деле):
Тётя Вера… Я её положу?

ВЕРА (хрипло, не сразу понимая):
Что, милая?

ВАРЕНЬКА:
Машу. Я её туда положу. Чтобы вам теплее было.

(Пауза — две секунды. Вера понимает. Но не может ни запретить, ни утешить. Только тихо выдыхает.)
(Варенька делает два медленных шага к печи. На ходу, шёпотом, почти про себя, но слышно — голос должен быть слышен в тишине, но не перекрывать метроном.)

Прости, Машенька. Но тёте Вере правда нужно тепло.

(Наклоняется. Аккуратно поправляет кукле платьице, расправляет косички, легонько стряхивает с неё пылинки. Задерживается на мгновение. Затем бережно кладёт куклу на угли.)
(В этот момент, тихо, обращаясь к кукле, будто прощается на минуту.)

Посиди тут, Маша. Тут тепло. Я только на минуточку. Я рядом.

(Лёгкий, сухой треск. Свет от огня на долю секунды выхватывает лицо Вареньки: в нём и детская растерянность, и взрослая решимость.)
(Метроном делает один длинный, чуть задержанный удар — как вздох.)
(Очень тихо, без слёз, просто как факт; голос почти сливается с тишиной, но фраза разборчива.)

Теперь будет теплее.

ВЕРА (шёпотом):
Прости, Господи…

(Свет ложится на Вареньку. Она не отворачивается. Стоит и смотрит, как исчезает Маша. Не плачет. Просто ждёт, когда станет теплее.)

ВАРЕНЬКА (тихо):
Я посижу тут, пока разгорится. А потом приду к вам.

(Вера не отвечает. Только чуть поворачивает голову и одними глазами благодарит её.)
(Метроном звучит ровно, редко, уверенно. Свет от углей постепенно тускнеет, комната снова погружается в полумрак.)
(Луч застывает на фотографии на стене. На долю секунды он будто задерживается на лицах родителей, потом резко срывается в полную темноту.)
(В темноте метроном начинает срываться с ритма: удары идут всё чаще, темп растёт.)
(Издалека коротко и пронзительно звучит один нарастающий, обрывающийся сигнал сирены. Его отзвук держится в воздухе.)
(Сирена обрывается. На долю секунды — полная тишина. И только потом, сквозь отчаянный ритм метронома издалека приходит глухой, тяжёлый разрыв снаряда. Звук приходит не сразу: сначала — тихая пауза, потом — эхо взрыва, докатившееся до комнаты.)
(На звуке эха взрыва луч резко вспыхивает, выхватывая фигуры Веры и Вареньки. Вера на кровати, Варенька рядом на полу. Они не кричат. Только инстинктивно прижимаются друг к другу. Вера тянет Вареньку к себе, закрывает ладонью её ухо.)
(Дом вздрагивает всем корпусом: по стенам проходит вибрация, с потолка сыплется мелкая штукатурка, оседая лёгкой серой пылью на плечи и волосы персонажей — вибрация длится ровно две секунды.)
(Луч на мгновение дрожит, как от остаточной вибрации, и становится чуть тусклее.)

ВЕРА (тихо, ровно):
Всё обойдётся.

(Пауза — две секунды. Метроном ещё мгновение бьёт быстро, потом резко сбрасывает темп: возвращается к обычному, ровному, глухому стуку. Луч перестаёт дрожать. На долю секунды застывает одной холодной, строгой линией.)
(Варвара Николаевна делает медленный, чуть прерывистый вдох — слышно, как он ложится поверх ровного стука метронома.)

ВАРВАРА НИКОЛАЕВНА (из полутьмы):
Мы не прятались. Не было сил бежать. Но она всё равно меня закрывала. Даже когда у самой уже едва оставались силы.

(Резкий переход: свет вспыхивает мягко, по-домашнему, без холода блокадного луча. Звук метронома мягко, почти незаметно перетекает в ровное тиканье часов. Ровно в этот момент, как знак возвращения в настоящее, снова тихо и ненавязчиво за окном скользит звук трамвая, издалека доносится лёгкий, спокойный гул города.)
(В этот момент — едва слышный вздох Варвары Николаевны. Короткий, будто она выныривает из глубины. Этот вздох ложится поверх тиканья часов, как последний отзвук пережитого.)
(Варвара Николаевна по-прежнему сидит за столом. Пальцы всё так же лежат на альбоме. Взгляд ещё не до конца вернулся из прошлого. Тихо, почти незаметно смахивает слезу.)
(Медленно переворачивает страницу и вдруг замирает. Перед ней — тот самый снимок отца: Николай в гимнастёрке. Пальцы едва касаются пожелтевшего фото. Она медленно проводит кончиком пальца по линии улыбки отца.)

ВАРВАРА НИКОЛАЕВНА (тихо, обращаясь прямо к снимку):
Папа… Ты ведь знал, что мы справимся, правда? Ты потому и улыбаешься здесь — чтобы мне было на что опереться, когда станет совсем темно.

(Пауза. Не отводит взгляда от фотографии.)

Мы не сдались, папа. Мы выстояли. И я всё помню.

(Бережно закрывает альбом. Пальцы на секунду задерживаются на обложке. Медленно проводит по ней ладонью, будто хочет удержать тепло, которое осталось не в бархате и картоне, а в памяти. Закрывает глаза на одну секунду. В тишине щёлкает застёжка — тот самый тихий, осторожный звук, что был в начале спектакля.)

(Она не убирает руку. Ладонь остаётся на обложке. Несколько секунд. Тишина. Затем медленно, будто прощаясь, убирает руку.)
(Делает медленный вдох. Лёгкая, едва заметная улыбка.)
(Тиканье часов и городской гул плавно исчезают, растворяясь в тишине.)

(Тишина.)

ЗАНАВЕС.




ПОЯСНЕНИЯ К ОБРАЗАМ

Варенька

Роль Вареньки исполняет взрослая актриса, подходящая по комплекции. Привлечение ребёнка на эту роль не требуется.
Сценический образ строится не на возрасте, а на контрасте детской хрупкости и недетской усталости: на том, как героиня держит себя, как смотрит, как доносит каждое слово.
Эта особенность опирается на документальные свидетельства и воспоминания блокадников: в условиях блокады голод радикально искажал возрастную внешность. По воспоминаниям очевидцев, порой невозможно было определить, сколько ребёнку лет — он казался одновременно и ребёнком, и стариком. Именно этот эффект и нужно передать пластикой, взглядом и интонацией, подчёркивая, что сила образа — не в биологическом возрасте, а во внутреннем состоянии ребёнка в экстремальных условиях.

Кот Васька

Реальный персонаж в сценическом пространстве, но физически не воплощается (не требуется кукла или животное). Остаётся невидимым для зрителя. Локализация — под кроватью в темноте. Присутствие передаётся звуком из конкретной точки и реакцией актёров.


ПОСТАНОВОЧНЫЕ УКАЗАНИЯ (звуковая партитура и ритм)

Общие принципы

1.Метроном — сквозной звуковой лейтмотив пьесы («пульс города»). Постоянный приглушённый фон на протяжении всего спектакля; уровень громкости ниже уровня речи. Темп (50–55 ударов в минуту) — исторически точный «спокойный пульс» блокадного радио. В эмоционально напряжённых сценах меняет характер (ускорение, изменение тембра, акцент на отдельных ударах), подчёркивая внутреннее состояние персонажей, но не перекрывая реплики. После кульминации возвращается к исходному фоновому режиму.

2.Голоса за сценой — не доминируют над живой речью и не перекрывают метроном; выполняют функцию смысловых слоёв (официальное, личное, внутреннее).

3. Акцентные звуки — остаются ниже уровня речи и не спорят с метрономом.

4.Свет — строится на контрастах: узкий луч коптилки, резкие затемнения и высвечивания, подчёркивающие эмоциональные пики.

5.Ритм сцены — замедленный, с паузами и микрожестами; паузы наполняются звуком (метроном, бытовые шорохи).

6.Тишина — равноправное действующее лицо. Она не должна быть «пустотой между репликами», а ощущаться как напряжённое состояние, в котором слышно, как герой принимает решение. Тишина создаётся контрастом: резким исчезновением метронома, обрывом голоса, растворением бытовых шумов. Задача — сделать паузу «густой»: в ней зритель должен физически чувствовать внутреннюю борьбу, страх или надежду.

7.Ориентир по сценическому времени: 76–87 минут.

8.Рекомендованный возраст: 16+

Голоса за сценой

1.Голос диктора (мужской) — старт всегда на полном уровне громкости (официальная подача). Затем плавно уходит на фоновый уровень и звучит параллельно с Голосом Варвары Николаевны, не перекрывая его: служит контрастным, «внешним» слоем по отношению к её личной, интимной интонации. В сцене со сводкой в финале кратковременно возвращается на полный уровень для заключительной фразы, после чего замолкает со звуковым маркером (щёлчок репродуктора). Не перекрывает другие голоса; задача — подчёркивать дистанцию между официальным сообщением и живой памятью.

2.Голос Варвары Николаевны — голос памяти, интимная интонация; комментирует ключевые моменты.

3.Внутренние монологи (Вера, Яков Моисеевич, Николай, Варенька) — звучат как «очищенные» мысли.

- Голос Веры — синхронизирован с движением руки: звучит при касании грифеля к бумаге, прекращается при остановке. Громкость достаточная, чтобы быть отчётливо слышным, но не перекрывать фоновые звуки и другие голоса.

- Голос Николая — реализует два режима звучания:
Режим 1. Внутренний монолог (момент письма): синхронизирован с движением руки: появляется при касании карандаша к бумаге, затихает при остановке. Звучит без заикания, спокойно, тихо — как «очищенная» мысль героя. Громкость достаточная, чтобы быть отчётливо слышным, но не перекрывать фоновые звуки.
Режим 2. «Голос письма и памяти» (чтение письма): полностью заменяет голос чтеца, становясь основным звуковым слоем сцены. Вступает на чётком звуковом маркере (скрип стула, обрыв реплики): живая речь чтеца обрывается, сразу после этого звучит Голос Николая. Передаёт личное обращение героя к родным; звучит ровно, без заикания.
Важно: Голос Николая не накладывается на живую речь самого Николая и не используется в сценах, где Николай договаривает слова при поддержке Вареньки. В обоих режимах не должен спорить с метрономом; метроном остаётся смысловым фоном, а Голос Николая — смысловым акцентом.

- Голос Якова Моисеевича — озвучивает внутреннюю борьбу и колебания.

- Голос Вареньки — шёпот на грани слышимости, передаёт внутренние слова (молитва, обращение к фото родителей).

4.Женский голос (за сценой) — случайный уличный звук; фрагмент бытовой реплики за окном; не адресован героям; существует только в «мирном» времени сцены; звучит мягко, без тревоги, как привычная просьба подождать; исполняется актрисой, чей тембр передаёт спокойную материнскую интонацию.

Звуковые лейтмотивы и маркеры

- Часы — фоновый звук уютной комнаты, символ мирного времени. Звучат только в сценах «настоящего» (в уютной комнате), где Варвара Николаевна листает альбом. Ритм ровный, спокойный; предельно тихий — не должен привлекать к себе внимание, а создавать ощущение привычного, устоявшегося быта. В момент перехода к воспоминаниям плавно замещается метрономом. В финале тихо растворяется в тишине.

- Звук карандаша — сухой, точечный, отчётливый. Работает как акцент и звуковой мост к внутренним монологам (Голос Веры, Голос Николая), подчёркивая усилие и хрупкость момента письма. Не является частью общего фона города и не смешивается с уличными и внутридомовыми звуками.

- Щелчок застёжки альбома — очень тихий, осторожный, единичный. При открытии альбома создаёт эффект начала воспоминания, «открытия двери» в прошлое. При закрытии альбома звучит как тихая финальная точка, «запирание» памяти: тот же предельно осторожный щелчок, что и при открытии. Не должен становиться акцентом или создавать эффект «хлопка» — смысл не в громкости, а в том, что жест завершён. Громкость предельно тихая: звук лишь фиксирует границу между «тогда» и «сейчас», не привлекая к себе внимания.

- Шелест листа — лёгкий, приглушённый, чуть размытый. Не должен спорить с голосом Веры.

- Треск углей в печи — тихий, сухой, бытовой звук. Во время горения огня в печи чуть слышен; при переходе на улицу «растворяется» в вое ветра.

- Васька — условное обозначение звука присутствия под кроватью (лёгкое копошение, шорох, едва слышное движение). Появляется как реакция на обращение Вареньки. Характер — сухой, «шерстяной» шорох без резких звуков. Громкость предельно тихая, не перекрывает ни речь, ни метроном.

- Скрип стула — короткий, мягкий, бытовой звук; не несёт угрозы, подчёркивает обыденность и усталость; служит тихим маркером перехода к Голосу Николая; громкость предельно низкая — должен ощущаться как часть домашнего уюта, а не как акцент.

- Звяк жестяного ведра — короткий, негромкий, без долгого гула; не должен перекрывать речь; задача — дать ощущение тесноты, холода и хрупкого быта; предпочтительно «сухой» или «царапающий» тембр, без «звонкости» и праздничности.

Уличные и внутридомовые звуки (фон осаждённого города)

- Ветер (порывами) —  короткие, неравномерные волны звука; каждый порыв длится 2–4 секунды, между ними — паузы 3–6 секунд; тембр низкий или средне-низкий, без пронзительного визга; громкость ниже уровня речи; задача — создать ощущение живого, неровного дыхания улицы и подчеркнуть паузы в тишине комнаты. На улице — основной фон; в комнате — едва слышный отдалённый гул.

- Оседание перекрытий — низкий, протяжный, «ползущий» звук. Длится 5–8 секунд, постепенно затухает. Тембр — глухой гул с едва заметным треском, без резких пиков. Громкость — ниже уровня речи. Создаёт фон: город продолжает дышать, даже когда затихает. В комнате воспринимается как далёкий, почти органический гул. Задача — дать ощущение непрерывного фона беды. Звук должен растворяться в тишине, а не висеть эхом.

- Обрушение перекрытий (на отдалении) — глухой, тяжёлый удар упавшей массы. Без резких верхов, без звона, без треска. Удар + короткий низкий раскат, гаснущий за 2–3 секунды. Громкость — не выше среднего, не перекрывает тишину. Слышен как приглушённое эхо извне, докатившееся до комнаты. Задача — зафиксировать момент падения надежды. После звука — полное растворение в тишине, без остаточного гула.

Акцентные звуки

- Бытовые мягкие (скрип половицы, щёлк остывающего металла, редкая капля) — используются для спокойных переходов и подчёркивают обыденность, усталость, хрупкость; служат маркером для смены голоса на фоне повседневной жизни.

- Резкие (хлопок ставни, далёкий грохот, удар) — звучат как внезапный, болезненный маркер; используются только в кульминационных, трагических точках; должны ощущаться как удар по тишине.

Особые звуковые эффекты

- Скрипичный звук (тонкий) — одна короткая нота/проход смычком (не более 1 секунды); обрывается резким порывом ветра.


© 2025/26 Михаил Реденков