Запах завтрашнего хлеба

ЗАПАХ ЗАВТРАШНЕГО ХЛЕБА

Драматическая историко–психологическая пьеса с элементами документальной драмы


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ВЕРА — соседка Вареньки.

ВАРЕНЬКА — ребёнок блокады; роль исполняет взрослая актриса; образ строится на пластике и интонации.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ — сосед Веры.

АНФИСА — соседка Веры.

НАДЕЖДА — почтальон.

ЛЮБОВЬ — сослуживица Веры по заводу.

НИКОЛАЙ — отец Вареньки.

ВАРВАРА НИКОЛАЕВНА — Варенька спустя 65 лет.

КОТ ВАСЬКА — физически отсутствует; сценическое присутствие создаётся звуком и реакциями персонажей.

КУКЛА МАША — кукла Вареньки; реплики произносит Варенька.


ГОЛОСА ЗА СЦЕНОЙ:

ГОЛОС ДИКТОРА (мужской) — голос эпохи, стилизованный под манеру Левитана; озвучивает хронику и сводки Совинформбюро через репродуктор на сцене.

ГОЛОС ВАРВАРЫ НИКОЛАЕВНЫ — голос памяти; комментирует ключевые моменты; звучит в исполнении актрисы, играющей Варвару Николаевну.

ГОЛОС ВЕРЫ — внутренний монолог, текст письма; звучит в исполнении актрисы, играющей Веру.

ГОЛОС ЯКОВА МОИСЕЕВИЧА — голос внутренней борьбы; озвучивает мысли и колебания героя, которые он не произносит вслух; звучит в исполнении актёра, играющего Якова Моисеевича.

ГОЛОС ВАРЕНЬКИ — голос-воспоминание; передаёт внутренние слова Вареньки: в одной сцене — её тихую молитву (тихо, отчётливо, чуть дрожит на последнем слове), в другой — доверительное обращение к фото родителей (шёпотом, отчётливо, на выдохе); не перекрывает тишину; исполняется актрисой, играющей Вареньку.

ГОЛОС НИКОЛАЯ — внутренний монолог и «голос письма»; передаёт мысли героя и его письменные послания близким, создавая эффект прямого обращения сквозь время; звучит в исполнении актёра, играющего Николая.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (за сценой) — случайный уличный звук; фрагмент бытовой реплики за окном; не адресован героям; исполняется актрисой, чей тембр передаёт спокойную материнскую интонацию.


УСЛОВНЫЕ ОБОЗНАЧЕНИЯ:

МЕТРОНОМ — сквозной звуковой лейтмотив пьесы («пульс города»). Постоянный приглушённый фон на протяжении всего спектакля; уровень громкости ниже уровня речи. В эмоционально напряжённых сценах меняет характер (ускорение, изменение тембра, акцент на отдельных ударах), подчёркивая внутреннее состояние персонажей, но не перекрывая реплики. После кульминации возвращается к исходному фоновому режиму.

ЧАСЫ — фоновый звук уютной комнаты, символ мирного времени. Звучат только в сценах «настоящего» (в уютной комнате), где Варвара Николаевна листает альбом. Ритм ровный, спокойный; предельно тихий — не должен привлекать к себе внимание, а создавать ощущение привычного, устоявшегося быта. В момент перехода к воспоминаниям плавно замещается метрономом. В финале тихо растворяется в тишине.

Аннотация: «Запах завтрашнего хлеба» — история о том, можно ли остаться человеком, когда рушится всё, и каждый кусок хлеба становится вопросом жизни и смерти. О том, как в блокадном аду люди берегут самое хрупкое: веру, надежду и любовь. И о том, что даже в самые тёмные времена именно это — единственное, что не даёт миру рассыпаться.


Статус: победитель Международного конкурса современной драматургии «Время драмы, 2025, зима» в номинации «Пьеса малого формата, монопьеса».



Действие происходит в блокадном Ленинграде зимой 1941–1942 годов. Герои на грани сил: любое движение даётся через усилие, речь звучит с паузами на дыхание.


СЦЕНА I: ГОЛОС ПАМЯТИ И ПИСЬМО

(Полная темнота. На экране в глубине — чёрно-белая хроника блокадного Ленинграда. Из темноты — тихий, размеренный стук метронома.)

ГОЛОС ДИКТОРА (сдержанно, официально; полный уровень громкости). Никто не забыт, ничто не забыто.

(Голос Диктора плавно уходит на второй план: громкость снижается, тон становится нейтральным фоновым. Метроном звучит чуть тише, уступая место Голосу Варвары Николаевны — он становится основным, перекрывая фон ровно настолько, чтобы не заглушить его полностью.)

ГОЛОС ДИКТОРА (на приглушённом фоне, ровно). Почти девятьсот дней блокады. Единственный город в истории Второй мировой войны, который выдержал столь изнурительную осаду и остался непокорённым. Это было страшнейшее испытание, выпавшее на долю великого города и его жителей. Память об этом навечно остается в наших сердцах.

ГОЛОС ВАРВАРЫ НИКОЛАЕВНЫ (за сценой, тихо; темп медленнее; интонация личная, слова даются с трудом). Было страшно. Но знаете, что я помню? Как делили последний кусок хлеба на всех. Как протягивали руку помощи упавшему, когда у самого уже не было сил держаться на ногах. А ещё я помню день, когда зазвучала симфония. И город будто бы вздохнул. И мы вздохнули вместе с ним. Простые вещи. Но именно они и держали нас. Вот это и нельзя забыть.

(На слове «нельзя» хроника начинает плавно гаснуть. Метроном звучит ещё два такта и замолкает. Экран меркнет окончательно. Секунда полной тишины. В темноте, близко к авансцене, щёлкает застёжка альбома — тихо, осторожно. Потом — лёгкий шорох: кто-то бережно открывает его, касается страниц.)

(В темноте рождается и медленно разгорается свет лампы-коптилки. Вместе со светом появляются звуки: лёгкий шелест листа и скрип карандаша по бумаге. Пространство оживает очень осторожно. Через две секунды плавно нарастает стук метронома: от едва слышного до ровного, сдержанного. Он не перебивает другие звуки, а дополняет их, создавая общий ритм сцены.)

Комната блокадной квартиры: вымороженная, тёмная. Кровати с сетчатым основанием, стол и стулья, печь-буржуйка. Труба от печи выведена в форточку окна, заколоченного фанерой. На печи — алюминиевый чайник. Рядом с «буржуйкой» — стопки книг и мешанина из разного скарба. На столе — кухонная утварь и лампа-коптилка. На спинке одного из стульев висит мужское пальто. На стене — репродуктор, семейные фотографии и портрет Сталина.

(В слабом свете становятся видны Вера и Варенька. Варенька вяло играет с куклой на полу рядом с кроватью. Она сидит на старой циновке. Перед ней — детский табурет, играющий роль кукольного столика. За этим «столом» на книгах расположились медведь из папье-маше с разными по размеру пуговицами вместо глаз и маленькая тряпичная кукла, сшитая из лоскутков. Медведя зовут Миша, а куклу — Маша.)

(На Вареньке — взрослое пальто. Оно велико ей почти вдвое, полы волочатся по полу, а рукава закатаны в плотные валики, прихваченные грубыми стежками. На голове плотно повязанный платок. На плечи накинут ещё один, грубый и колючий: он свисает широкой полосой на всю спину, а его концы заведены под руки и завязаны узлом на спине.)

(Вера сидит за столом, низко склонившись над листом бумаги. Старательно выводит карандашом каждую строчку. На ней — старое демисезонное пальто, давно потерявшее форму: плечи просели, ткань вытерта до блеска на локтях и по бортам. Поверх пальто накинут толстый шерстяной платок. Края его потрёпаны, кое-где видны следы штопки. Пальцы, едва слушающиеся от холода, она то и дело подносит их ко рту, чтобы согреть дыханием.)

ВЕРА (себе под нос, с досадой). Ничего не выходит. Руки как чужие.

(Комкает лист. Дышит на озябшие пальцы. Берёт новый.)

ВАРЕНЬКА (еле слышно). Тётя Вера…

(Не договаривая, протягивает Вере свои варежки. Вера замирает, глядя на них.)

ВЕРА (мягко, чтобы не обидеть). Спасибо, заинька. Но мне в них писать неудобно будет. Ты бы лучше сама их надела.

(Смотрит на Вареньку ещё секунду. Опускает глаза к листу. Касается карандашом бумаги.)

ГОЛОС ВЕРЫ (сначала ровно, потом чуть дрожит). Здравствуй, дорогой мой Витенька.

(Вера закрывает глаза на две-три секунды. Короткий, собранный вдох. Открывает глаза, продолжает писать. Движения увереннее.)

Как ты там? Ни одной весточки от тебя за всё это время. Я уже даже не знаю, что и думать…

(Голос Веры дрожит и обрывается. Вера замирает — карандаш повисает над бумагой. Закрывает глаза. Усиленный удар метронома. Вера открывает глаза. Короткий, тихий вдох. Снова касается карандашом бумаги.)

(с дрожью в голосе)

…Сердце так и сжимается. То ли ты просто не можешь написать… То ли…

(Голос Веры обрывается — карандаш замирает. Чёткий, усиленный удар метронома. Свет коптилки сужается. Звенящая тишина — три-четыре секунды.)

(Где-то вдалеке прокатывается глухой раскат — эхо взрыва. Звук не нарушает тишины, а подчёркивает её. Постепенно возвращается ровный ритм метронома. Свет лампы-коптилки плавно расправляется, ложится на письмо.)

ВЕРА (шёпотом, но твёрдо). Нельзя об этом думать…

ВАРЕНЬКА (кукле Маше). Сейчас, маленькая. Сейчас.

(Вера снова касается карандашом листа.)

ГОЛОС ВЕРЫ. …Прости. Не буду об этом. Город по-прежнему в блокаде. Страшно смотреть на то, во что превратили его эти нелюди. Обескровленный, обглоданный и изуродованный мертвец. Кажется, что это вовсе не наш красавец Ленинград, а какой-то мрачный и обезлюдевший город из фантастического романа.

(Вера прекращает писать. Короткий вдох. Взгляд скользит по комнате, останавливается на Вареньке.)

ВАРЕНЬКА (тихо, обращаясь к игрушкам). Сначала хлебушек. Потом чай. По очереди. Ты первая, Маша. А ты, Миша, подожди. Девочкам нужно уступать.

(Вера продолжает писать.)

ГОЛОС ВЕРЫ. Наше продовольственное положение ухудшается с каждым днём, и рассчитывать на его улучшение не приходится. Это ужасно. Но мы стараемся держаться и не терять надежду. Другого выхода у нас просто нет.

(Вера прекращает писать, дышит на замёрзшие пальцы. Смотрит на Вареньку. Варенька делит воображаемый хлеб: машинально рвёт обрывок газеты на крошечные кусочки и старательно выкладывает их перед собой на полу.)

ВАРЕНЬКА (кладёт первый кусочек). Вот этот — тёте Вере.

(Кладёт второй кусочек.)

Этот — дедушке.

(Кладёт третий рядом.)

А этот мне.

(Помедлив, отрывает ещё один кусочек, кладёт чуть в сторону.)

И Ваське.

(Выпрямляется, обводит взглядом разложенные кусочки.)

Всем хватит.

(Поднимает взгляд на Машеньку, с лёгкой улыбкой.)

Правда ведь, Машенька?

КУКЛА МАША (Варенька говорит тоненьким голоском, чуть покачивая куклу). Правда.

ВАРЕНЬКА. Тётя Вера говорит, что всегда надо делить поровну. Тогда никто не обидится и всем хватит.

(Вера смотрит на Вареньку. В глазах слёзы, но она улыбается — чтобы та не заметила.)

ВЕРА (почти беззвучно, одними губами). Господи… Пусть хоть в её мире всем хватает.

(Пауза — две секунды. Вера наклоняется, гладит Вареньку по голове. Опускает глаза к листу. Касается карандашом бумаги.)

ГОЛОС ВЕРЫ. Мы всё так же живём с Варенькой. Да, вот ещё: совсем недавно к нам перебрался и Яков Моисеевич. Раису Фёдоровну с Лидой и Татьяну Александровну эвакуировали в Ташкент. Пархомовы и Реденковы с детьми переехали к родственникам на 2-ю Советскую. Часть семей перешла на казарменное положение. В конечном итоге из всего нашего дома остались только мы трое…

(Вера прекращает писать, смотрит на дверь, вздыхает. Снова касается карандашом бумаги.)

…и Соболева из пятой квартиры. Очень сильно бомбят, Витенька. Иной раз дом так трещит и ходуном ходит, что кажется, вот-вот сложится, как картонная коробушка. Недавно дом, в котором жила тётя Валя, до основания разрушила фугасная бомба.

(Вера откладывает карандаш, медленно сжимает и разжимает пальцы в кулак — возвращает рукам тепло и подвижность. Смотрит на пальцы, затем на огонёк коптилки. Берёт карандаш.)

А ещё я устроилась на завод учеником токаря. Делаю детали для снарядных стабилизаторов. Руки поначалу не слушались, но теперь понемногу привыкаю.

(Вера замирает, смотрит задумчиво в темноту комнаты. На губах — улыбка, совсем на миг. Взгляд ложится на лист. Касается карандашом бумаги.)

Когда стою у станка, мне кажется, что я не просто деталь выточила, а будто бы кусочек победы отвоевала. Пусть и маленький, но свой.

(Вера замирает над строчкой. Заправляет выбившиеся волосы под платок. Снова водит карандашом по бумаге.)

Вот, пожалуй, и все наши новости. Целую тебя, мой хороший. Храни тебя Господь.

(Откладывает карандаш — Голос Веры гаснет. Тишина. Смотрит на огонёк коптилки, дышит на замёрзшие пальцы.)

ВЕРА (почти беззвучно, для себя). Всё будет хорошо.

(Осеняет письмо крестным знамением, на несколько секунд кладёт на него руку.)

(Варенька замирает, поднимает глаза на Веру. Несколько секунд смотрит, возвращается к игре — снова делит воображаемый хлеб.)

ВЕРА (дышит на пальцы, тихо). Совсем окоченели… Что-то дедушки нашего давно нет. Не случилось ли чего?

(Кладёт письмо в карман пальто, медленно встаёт.)

Попробую карточки отоварить. Заодно и письмо снесу.

ВАРЕНЬКА. Тётя Вера, а вы мой рисунок для дяди Вити не забыли?

ВЕРА. Да как же я могу забыть, маленькая? Взяла, конечно. Взяла.

(Шаркая ногами, уходит. Тихий, короткий скрип половицы.)

ВАРЕНЬКА (шёпотом, обращаясь к игрушкам). Всё будет хорошо. Всем хватит.

(Пауза — две секунды. Вера тянется к ручке, медленно приоткрывает дверь… В тот же миг в проёме — Анфиса: плечи опущены, пальцы судорожно вцепляются в косяк, взгляд пустой. Долгий, усиленный удар метронома. Вера замирает, не успев до конца распахнуть дверь.)

АНФИСА (голос срывается на первом слове; тихо). Вера… Вера, здравствуйте.

ВЕРА. Здравствуй.

АНФИСА. Не могли бы вы одолжить мне немножечко хлебушка? Совсем ничего нет.

ВЕРА. Мы бы и рады тебе помочь…

(Пауза. Голос тихий — на фразу не хватает дыхания.)

Да у самих хоть шаром покати.

АНФИСА (пауза; голос дрожит). Может быть… Тогда вы сможете занять мне немножечко денег?

ВЕРА. Господь с тобой. Откуда?

АНФИСА. Я голодаю, Вера. Голодаю. Слышите?

ВЕРА. Ты же прекрасно знаешь наше тяжёлое положение.

АНФИСА. Может быть… Хоть что-то, Вера? Я верну. Отоварю карточки и всё верну.

ВЕРА. Как на духу тебе говорю, нет у нас ничего.

(Анфиса не отступает. Взгляд мечется по комнате, цепляется за каждую мелочь.)

АНФИСА (голос срывается, звучит чужим, сухим). А Васька…

(Варенька, не поднимая головы, тихо отползает спиной к кровати и прикрывает собой её угол.)

ВЕРА. Окстись.

АНФИСА. Он ещё остался у вас?

ВЕРА. Совсем из ума выжила?

АНФИСА (пытается пройти в комнату). Отдайте мне вашего Ваську.

ВЕРА (загораживает проход, голос твёрдый, но без крика). Я же его с вот такусенького комочка выкормила. Он же всё равно что ребёночек для меня.

(Анфиса замирает. Делает шаг и хватает Веру за воротник пальто. Хватка судорожная, отчаянная.)

(Одновременно с хваткой — резкое приглушение света: луч коптилки сжимается, тускнеет. В комнате — жёсткий, контрастный полумрак. В тот же миг — глухой, низкий удар метронома. Кукла выпадает из рук Вареньки. Секунда тишины. Только один тяжёлый выдох.)

(Свет возвращается, ложится мягким пятном только на Вареньку. Взрослые — в полутени: силуэты и жесты различимы, лица затемнены. Одновременно метроном возобновляет ход — сначала едва слышно, потом набирая прежний уровень.)

(Варенька медленно, преодолевая оцепенение, тянется и подтягивает куклу. Прижимает её к груди.)

АНФИСА (шёпотом, не угрожающе, а как последнюю просьбу). Ну как ты не понимаешь?

ВЕРА (не повышая голоса, ровно). Отпусти.

(Пауза — секунда. Свет плавно возвращается к прежнему общему уровню, охватывая всю комнату и обеих женщин; Варенька остаётся в более мягком, приглушённом пятне.)

АНФИСА (трясёт Веру за воротник). Отдай! Ну зачем он тебе сейчас?!

(Трясёт коротко, отрывисто — пытается достучаться. В движении — не злость, а обессиленная мольба. Варенька зажмуривается.)

ВЕРА. Отпусти, говорю.

АНФИСА. Еле на ногах стоят… А всё равно от себя кусок отрывают. Для животины.

ВЕРА. Иди с Богом, Анфиса. Нет у нас ничего.

(Анфиса резко отталкивает Веру. Вера пятится, машинально хватается за спинку стула — и, не удержавшись, оседает на пол вместе с ним. В момент падения — один чёткий, чуть усиленный удар метронома. Пауза — секунда. Анфиса замирает — только сейчас до неё доходит, что она сделала. В лице — не злоба, а страшная, выжженная пустота. Смотрит на Веру, медленно разворачивается и уходит, оставив дверь приоткрытой.)

АНФИСА (за дверью, голос срывается). Еле ноги волокут, а всё равно…

(Тишина. Только ровный стук метронома. Общий свет мгновенно гаснет. Остаётся узкий жёсткий луч на Анфисе. Время останавливается. Для Веры и Вареньки эти мгновения — короткая пауза. Для зрителя — внутренний мир Анфисы.)

МОНОЛОГ АНФИСЫ (ВРЕМЕННАЯ ПАУЗА)

Лестничная площадка у квартиры Веры. Абсолютная темнота. Узкий жёсткий луч света на Анфисе. В луче — она и стена рядом.

(Метроном — глухо, ровно, из-под пола. Анфиса делает два шага. Силы кончаются. Медленно сползает по стене, садится на пол. В руке — тряпичный лоскуток.)

АНФИСА (шёпотом, одними губами). Сыночек… Сыночек, прости меня. Прости, что я тебя не уберегла.

(Замирает, хватается за грудь — не может поймать воздух. Секунду держится, опускает руку, сжимает лоскуток. Метроном: один удар, второй. Ритм срывается в короткую дробь — паника. Снова медленный удар.)

Ты бы сейчас уже бегал… А я… я ничего не смогла. Ничего.

(Прижимает лоскуток к груди. Луч слегка дрожит. Метроном выравнивается, звучит тише — уходит вглубь.)

Господи, за что? За что ты отнял у меня самое дорогое? Я ведь всё готова была отдать… Хоть душу. Лишь бы он дышал.

(Пауза. Смотрит в темноту, где для неё стоит образ сына. Плечи вздрагивают.)

(резко, почти зло)

Ну что мне делать, Господи? У меня ничего нет. Совсем ничего. А жить хочется. Мне ведь и для него хотелось. Хоть крошечку…

(Пытается встать. Делает усилие, хватается за стену. Пальцы скользят по кирпичу. Замирает, закрывает глаза.)

(негромко, как горькое признание)

У Веры хоть девочка есть. Хоть кто-то живой. Есть ради кого держаться.

(Вытирает лицо рукавом. Медленно поднимается, цепляясь за стену.)

(себе под нос, как приказ)

Вставай. Нельзя сидеть. Нельзя сдаваться. Пойди спроси. Хоть у кого-нибудь. Хоть корку. Хоть что-нибудь.

(Делает шаг в темноту. Луч секунду держится на пустом месте, потом гаснет. На секунду — полная тишина. Метроном замолкает. Из темноты издалека метроном начинает звучать снова: ровно, очень тихо. Свет мягко возвращается в комнату Веры.)

ВЕРА (шёпотом, не сразу, собирая себя по частям; голос дрожит). Прости, Анфиса… Прости…

(Поднимается с трудом, держась за стену.)

ВАРЕНЬКА (посматривая на дверь, помогает Вере встать; голос дрожащий). Плохая…

ВЕРА. Не в себе она. Совсем не в себе.

(Оглядывает комнату, уходит. Дверь закрывается — глухо, тяжело. Тишина.)

ВАРЕНЬКА (кукле Маше; старается говорить твёрдо). Ты тоже испугалась, Машенька?

(На секунду замирает, прислушивается к ответу куклы.)

И я испугалась. Не реви. Сейчас кушать будем. Сейчас…

(Прислушивается.)

(Голоса Анфисы и Веры доносятся из коридора. Сначала — глухой, неразборчивый гул, как эхо. Затем отдельные слова становятся слышны всё чётче. На фоне — редкие удары метронома, очень тихие; звук сухой, не звонкий, не перекрывающий голоса.)

АНФИСА (из-за кулис, голос ещё приглушённый). Вера…

ВЕРА (из-за кулис; голос усталый, глухой). Нет…

АНФИСА. Подожди.

ВЕРА. Не могу, Анфиса.

АНФИСА. Ну подожди ты!

(В темноте коридора кто-то задевает жестяное ведро — протяжный царапающий звук, ведро скользит по полу. Варенька вздрагивает, замирает. Темп метронома увеличивается, становится отчётливее.)

ВАРЕНЬКА. Тётя Вера…

АНФИСА. Дай хоть что-нибудь!

ВАРЕНЬКА. Пусть она уйдёт. Пусть не кричит.

ВЕРА. У меня нет.

ВАРЕНЬКА (тихо, одними губами). Пусть тётя Вера придёт.

(Голоса за стеной становятся резче. Варенька, пытаясь спрятаться, подтягивает колени к груди, обхватывает их. Пальцы сжимаются.)

АНФИСА (на пике крика голос резко обрывается). Да не для себя! Не для себя я прошу! Ну как ты не понимаешь… У меня…

(Пауза. Анфиса ловит воздух.)

(голос уже не крик, а выдох)

У меня ничего нет. Совсем ничего.

ВЕРА (голос тихий, но твёрдый). У меня тоже ничего нет, Анфиса. Только Варенька. Только ради неё живу. Прости.

ВАРЕНЬКА (тихо, кукле Маше). Не реви.

АНФИСА. Не надо мне твоего «прости». Мне кусок дай. Хоть что-нибудь.

(Ладонь Анфисы бьёт о стену — глухой удар. Варенька вздрагивает, цепенеет. Метроном резко срывается на частый, жёсткий ритм — но остаётся приглушённым, тише голосов. Пауза — три секунды. В течение паузы темп метронома нарастает, на последней секунде резко падает до одного протяжного, чуть более весомого удара — и обрывается.)

(Тишина. Варенька делает короткий, рваный вдох. Метроном плавно возвращается к прежнему размеренному ритму. Голоса начинают стихать. Сначала Анфиса, потом Вера.)

АНФИСА (шёпотом). Прости… Прости, Вера. Я не могу…

ВЕРА (тихо, на выдохе). Я знаю. Я тоже не могу. Прости.

АНФИСА. Я просто не могу…

ВЕРА. Держись, Анфиса… Держись сколько сможешь.

(Остаётся глухой звук коридора — и он тоже исчезает. Варенька сидит неподвижно, сжавшись. Потом медленно опускает взгляд под кровать.)

ВАРЕНЬКА (шёпотом, в темноту под кровать). Ты там, Васька?

(Под кроватью — плотная темнота. Из неё доносится едва слышное копошение.)

(негромко)

Не бойся. Никто тебя не отдаст. Я тебя спрячу.

(Осторожно тянется рукой под кровать и задвигает туда ворох ветоши, прикрывая место, где прячется Васька.)

А эту нехорошую тётеньку мы больше к себе никогда не пустим. Никогда-никогда.

(Берёт обрывок газеты, отрывает от него маленькие кусочки и выкладывает их перед собой на полу.)

Для тёти Веры…

(Кладёт первый кусочек.)

Для дедушки…

(Кладёт второй. Отвлекается на куклу.)

Сейчас, маленькая. Потерпите ещё немножечко. Всем хватит. Вот…

(Кладёт третий кусочек.)

Этот кусочек тебе, Маша.

(Кладёт четвёртый кусочек.)

А вот этот для тебя, Мишенька. Кушайте потихонечку. Не спешите. Правда же вкусно? Как будто взаправдашний хлебушек. Ну и что, что это понарошку. Так немножечко меньше кушать хочется.

(В парадной хлопает дверь — резкий, сухой звук. Варенька замирает, прислушивается. Снова склоняется к игрушкам.)

Кушайте, мои хорошие. Кушайте. Остальное я приберегу на завтра. Тётя Вера говорит, что всегда нужно хотя бы что-нибудь оставлять на завтра.

(Кладёт оставшийся обрывок газеты на платочек. Секунду смотрит на него, отрывает крошечный кусочек, подносит к губам. Замирает на мгновение, мотает головой.)

(шёпотом, себе)

Нельзя. Это им. Они голодные.

(Бережно заворачивает в платочек оставшийся «хлеб» и прячет его за пазуху.)

Не спеши. Не спеши ты так, Маша. Никто у тебя не отбирает. Вон сколько крошечек на фартучек обронила.

(Смахивает «крошки» с кукольного фартучка в ладонь, подносит её к своему рту.)

Сейчас каждая крошечка — это золотая крупинка. Так дедушка говорит. А он у нас очень умный. Он всё-всё знает.

(Небольшая пауза. За дверью — шаги. Шаркающей походкой, еле переставляя ноги и опираясь на самодельную трость, в комнату входит Яков Моисеевич. На нём потрёпанная шапка-ушанка, вокруг шеи в несколько слоёв намотан изношенный шарф, а на плечах — старенькое, выцветшее пальто. Из последних сил затаскивает небольшое жестяное ведро с водой. Стоит в дверях, тяжело дышит.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (тяжело, устало). Фух… Какое же оно неподъёмное.

ВАРЕНЬКА (встаёт, голос чуть громче обычного). Я помогу, дедушка. Я сильная. Я умею.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. С каждым разом всё тяжелее и тяжелее. Салазки уже не стал заносить. Сил нет. Пришлось в парадной оставить.

(Варенька и Яков Моисеевич заносят ведро.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (на ходу, голос чуть спокойнее, но усталый). Уж думал, что не дотащу. Ноги словно ватные. Совсем не слушаются старика. Шажочек сделаю и стою, перевожу дух. Жаль, что ничего съестного раздобыть не получилось. Зато вот…

(Достаёт из-за пазухи бутылочку и бумажный свёрток.)

Выменял лампадное масло для коптилки и немного «капорского чая». Свойский чаёк. Получше всякого цейлонского будет.

ВАРЕНЬКА (жалостливо, почти шёпотом). А его можно кушать?

(Яков Моисеевич присаживается на кровать. Движения медленные, с короткими паузами. Говорит по ходу действия.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Чай-то?

(Пауза. Смотрит перед собой.)

Это было бы не удивительно в нашем положении. Сейчас что только люди не едят.

(Поправляет рукав, проводит ладонью по колену, стряхивая пыль.)

Мы будем его заваривать и пить. Каждый день понемножечку. И выварки потом тоже куда-нибудь приспособим.

(Обводит взглядом комнату, останавливается на двери.)

Сейчас тётя Вера вернётся, поставим чайничек и будем кушать.

(Достаёт платок, вытирает лицо. Пауза — не длинная, но ощутимая: переводит дыхание.)

Какой изумительный портсигар меняли сегодня… «Зимняя тройка» Клингерта. Эх… Какая живописная эмаль.

(Покачивает головой.)

А какие иконы… Это же целое состояние. В прежние-то времена.

(После паузы. Голос тише, говорит с собой.)

Пойду пока Сонечку проведаю. Заодно и остатки буфета перенесу.

(Замирает на секунду — собирается с силами. Медленно уходит.)

(Варенька садится играть. Берёт обрывок газеты и делит его на три части. Выкладывает их перед собой на полу. Движения привычные, размеренные.)

ВАРЕНЬКА (сама себе). Сейчас тётя Вера хлебушек принесёт, и мы будем кушать.

(Кладёт на кукольный столик два обрывка.)

Только ты, Миша, не жалуйся, что Машеньке опять больше, чем тебе досталось. Я всегда поровну делю. Как тётя Вера. Она даже от своего кусочка немножечко нам с дедушкой и Ваське отдаёт.

(Где-то вдалеке, за стенами, глухо и тяжело оседают перекрытия полуразрушенного дома — низкий, протяжный звук. Он не грохочет, а скорее тянется по воздуху глухим гулом, едва слышным в комнате. Варенька на секунду поднимает голову, прислушивается, но не пугается: она уже знает этот звук. Снова продолжает играть.)

Ой, Машенька, где это ты уже так уделалась? Божечки… Какая же ты у меня грязнуля.

(Чистит кукольное платье.)

Сколько раз тебе говорила: не сиди так близко к печи. Совсем платьице запачкала… И личико… Такая чумазая. Ты бы лучше с Миши пример брала. Смотри, какой он хорошенький. А как пуговки блестят.

(Усаживает куклу за столик.)

Сегодня вечером мы с тётей Верой будем вас купать. Понарошку, конечно же. Не бойтесь. Настоящую водичку нужно беречь. А потом дедушка нам расскажет какую-нибудь интересную историю. Он много-много разных историй знает.

(Обращает внимание на кота под кроватью.)

И ты, Васька, не бойся. Никто тебя не отдаст. Слышал, что тётя Вера сказала?

(Наклоняется к кукле Маше.)

Не реви, Маша. Ты свой кусочек уже съела.

(Яков Моисеевич возвращается. Заносит остатки сломанной мебели. Движения медленные.)

(Чуть позже заходит Вера.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (на ходу). Добротную-таки делали мебель при старом режиме. На века. Это ж никаких сил не хватит раскурочить такую.

(Складывает обломки возле печи. Вытирает рукавом лоб. Присаживается на край табурета.)

Ну вот. На сегодня хватит. А остальное… остальное потом как-нибудь.

(выгребая совком золу из зольника печи)

Сколько ж её… Будто не дрова жгли, а саму жизнь.

(Замирает. Секунда тишины. Взгляд уходит в сторону.)

Всё пошло прахом… Сонечка так любила этот буфет.

ВЕРА (опираясь на дверной косяк; голос тихий, безжизненный). Ой…

(Метроном теряет ритм: ускоряется, как испуганный пульс, и снова замирает.)

(Яков Моисеевич поднимается с табурета — не сразу, с натугой. Ухватившись за край стола, выпрямляется, поворачивается к Вере. Взгляд напряжённый. Делает шаг вперёд.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (встревоженно). Что случилось?

ВЕРА. Я в карман…

(Замирает, глядя на руку.)

А там — ни кармана…

(Пауза, не находит слов, смотрит в пустоту.)

Ни карточек.

(Резкий, тяжёлый удар метронома. Звук обрушивается и тут же гаснет. Яков Моисеевич роняет совок: глухой бряк о пол.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (сдавленно, почти без голоса; делает полшага назад, останавливается). Батюшки…

(Медленно пятится, не глядя, сбивает ногой табурет. Тот падает, тихо громыхнув. Нащупывает кровать, тяжело опускается.)

ВЕРА. Меня словно током прошибло. И такая слабость вдруг подошла, что я там же у стены и осела.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (отрешённо, взгляд в одну точку, без движения). Боже мой… Вера…

(Вера проходит в комнату, шаг тяжёлый, короткий — еле переставляя ноги, движется к кровати.)

ВЕРА (на ходу, голос тихий, безжизненный). Хорошо, что люди помогли. А то ведь не было сил даже подняться. Еле дошла.

(Доходит до кровати, хватается за спинку, замирает.)

Что же мы теперь будем делать? Мы же обречены.

ВАРЕНЬКА (подходит к Вере, обнимает её). Не плачьте, тётя Вера. Я вам свои карточки отдам. Все-все отдам. У нас их много.

ВЕРА (обнимая Вареньку, голова наклонена к девочке). Да моя же ты лапонька.

ВАРЕНЬКА. А я потом ещё вырежу.

ВЕРА. Нам ведь за эти фантики и корки хлеба не дадут.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Успокойтесь, Вера. Не вините себя.

ВАРЕНЬКА (тихо, уткнувшись Вере в пальто). Тогда я буду есть совсем-совсем по крошечке. Я умею. Я не буду плакать.

ВЕРА. Простите меня, Христа ради.

(Медленно присаживается на кровать.)

Варенька, и вы, Яков Моисеевич… Я же нас всех, считай, что похоронила.

(Плачет, прикрыв глаза.)

(Длинный, ровный удар метронома. Тяжёлая тишина.)

ВАРЕНЬКА (присаживаясь рядом с Верой). Не плачьте, тётя Вера.

ВЕРА. Я ведь только-только к очереди подошла. И карточки всё время при мне были. Да я и руку на минутку всего из кармана вынула. Чтобы на стену опереться и отдышаться чуть-чуть.

(Голос срывается.)

За что? За что нам всё это?

(Обращает взгляд в потолок. Пауза — секунда. Тихий, тяжёлый удар метронома — как глухой ответ времени.)

(шёпотом, с нарастающей горечью)

За что нам все эти страдания, Господи? Когда же всё это закончится? Ведь должен же этот ужас когда-нибудь кончиться? Будь он проклят, этот Гитлер! Сколько же мучений людских от этого изверга. Сколько крови на его руках. Будь он проклят, окаянный!

(Крестится. Движение короткое, привычное.)

Прости меня, Господи.

(Закрывает лицо ладонями, плачет. Плечи слегка вздрагивают. Свет коптилки чуть тускнеет.)

(Варенька прижимает к себе куклу Машу. Кукла «заговаривает» — её голос звучит как мысль, срывающаяся с языка ребёнка.)

КУКЛА МАША (тоненьким голоском, чуть покачивая куклу, будто делится секретом). Дедушка его Анчихристом называет.

ВЕРА (не поднимая лица, глухо, сквозь слёзы). Гореть ему вечно в геенне огненной. Этому Антихристу. Вместе со своей разбойничьей шайкой.

КУКЛА МАША (робко, тоненько, почти шёпотом). Дедушка так не говорит. Он говорит: «Не дай Бог никому такого».

(Вера поднимает лицо, смотрит на Вареньку — отчаяние становится тихим, собранным. Свет коптилки мягко возвращается к прежнему уровню.)

ВЕРА (кукле Маше). Дедушка прав, Маша. Никому такого не надо. Даже врагу. Ни одному человеку на свете.

(Гладит куклу по голове.)

ВАРЕНЬКА (тихо, как факт). Тётя Вера, а когда мы будем кушать?

ВЕРА (прижимает к себе Вареньку, гладит по голове). Скоро, Варенька. Скоро. Потерпи ещё немножечко. Господь не оставит нас в трудный час. Мы что-нибудь обязательно придумаем.

КУКЛА МАША (жалостливо, почти шёпотом, сдерживая слёзы). Я кушать хочу.

ВЕРА (Вареньке, голос ломается, старается говорить ровно). Я знаю, что очень хочется, маленькая. Потерпи. Потерпи ещё немножечко. Господи, дай нам сил выдержать всё это.

(Короткая пауза. Произносит молитву — негромко, но твёрдо.)

Отче наш, Иже еси на небесех!

Да святится имя Твое,

да приидет Царствие Твое,

да будет воля Твоя,

яко на небеси и на земли.

(Опускает голову — собирается с мыслями. Луч коптилки медленно разгорается: свет становится ярче, жёстче — комната теряет привычный полумрак.)

Хлеб наш насущный даждь нам днесь;

и остави нам долги наша,

якоже и мы оставляем должником нашим;

(Замирает. Голос тише, почти без интонации, но чётче. Смотрит в темноту.)

и не введи нас во искушение,

но избави нас от лукаваго.

Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки.

Аминь.

(На «Аминь» свет коптилки замирает на пике яркости. Затем медленно тускнеет до привычного уровня. Луч снова ложится полукругом, очерчивая комнату. Завершает молитву коротким крестным знамением и едва заметным поклоном. Один тихий, ровный удар метронома.)

(Тишина. Вера сидит, опустив голову. Варенька смотрит на Веру, потом тихо сползает с кровати, берёт игрушки и устраивается на полу. Делит воображаемый хлеб, отрывая обрывки газеты. Старается делать кусочки ровными, аккуратными. На обрывке газеты видна часть заголовка: «…обеспечено снабжение…» — остальное оторвано.)

ВАРЕНЬКА (уговаривая игрушек и саму себя, голос ровный). Всем хватит. Поровну.

(Раскладывает крошечные кусочки, каждый разглаживает пальцами. Кладёт один кусочек перед Мишей.)

Вот этот кусочек — Мише. Он сегодня грустный.

(Кладёт следующий кусочек перед Машей.)

А этот — Маше. Она не плакала.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (не поднимая глаз, тихо, замедленно; не Вареньке — в пустоту). Лапонька… Ну зачем ты себя мучишь…

(Когда Варенька разглаживает очередной кусочек, Яков Моисеевич зажмуривается — от боли.)

ВАРЕНЬКА (никому, вслух). И мне немножечко. Совсем чуть-чуть.

(Пауза. Вера поднимает голову, смотрит на Вареньку.)

ВЕРА. Всем хватит, маленькая. Мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем.

(Пауза. Яков Моисеевич опускает глаза. Варенька смотрит на Веру — ждёт, что та всё исправит. Никто не произносит ни слова.)

ВАРЕНЬКА. А мне мама сегодня приснилась.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Светлая память нашей Анечке.

ВЕРА (тихо, ровно, без драматизма). Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго преставльшуюся рабу твою Анну.

ВАРЕНЬКА. Она улыбнулась и взяла меня за руку. И ручка у неё была тёплая-тёплая. А ещё она что-то говорила мне. Только я не помню что.

КУКЛА МАША (тоненьким голоском, Вареньке). Кушать…

(Варенька прижимает к себе куклу, гладит её по голове. Пауза.)

ВАРЕНЬКА (еле слышно, больше себе, чем кукле). Потерпи.

(Вера вздрагивает от этого слова.)

ВЕРА (Якову Моисеевичу, голос напряжённый, но сдержанный). Яков Моисеевич, может быть, у вас осталось ещё хоть что-то, что мы могли бы обменять на продукты?

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Помилуйте, Вера. Что же?

ВЕРА. Хотя бы что-нибудь.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Что же мы можем обменять? Разве что голые стены?

ВЕРА. Не за себя прошу. За Вареньку.

(Голос оседает. Пауза. Пальцы судорожно мнут платок. Глаза опущены.)

Не думала, что когда-нибудь скажу вам такое. Но…

(Замолкает, испугавшись того, что сказала. Не решается поднять глаза.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. И что вы имеете мне сказать?

(Вера вздрагивает от прямого вопроса. Держась за край кровати, медленно поднимается. Не смотрит на Якова Моисеевича — смотрит в угол. Теребит платок. Варенька поднимается, подходит к Вере, прижимается к ней.)

ВЕРА. Яков Моисеевич…

(Медленно поднимает глаза: сначала на его руки, потом выше. Взгляд не отводит.)

Зачем вы ходите в свою квартиру каждый божий день? К тому же вы запираете её на ключ.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Вера…

(Не договаривает, опускает голову. Пауза — один удар метронома.)

ВЕРА (торопливо, не давая ему собраться). Сейчас никто не запирает.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (тише, почти про себя). Вы делаете мне больно своими подозрениями.

(Пауза. Достаёт носовой платок, машинально вытирает губы. Жест выходит неловким.)

ВЕРА. Только не говорите мне, что это вы к тёте Соне ходите. Я достаточно пожила, чтобы хотя бы немного понимать эту жизнь. Что у вас там?

(На вопросе Яков Моисеевич теряет опору: пальцы скользят по спинке кровати, пытаются ухватиться. Медленно, с усилием выпрямляется, опираясь рукой о колено. Встаёт.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Ничего там-таки нет. Единственная сколько-нибудь ценная вещь в этой квартире — это мои научные труды по истории русской культуры.

(Закрывает лицо ладонью — нарочно спокойно, прячет неловкость перед памятью жены.)

(сразу, торопясь закрыть паузу)

Сонечка, прости.

(Убирает руку, смотрит вперёд — голос твёрже.)

В них вся моя жизнь.

ВЕРА (медленно опускаясь на колени, корпус прямой, без пафоса). Христом-Богом молю вас.

(Метроном: один удар, второй, третий. Темп сбивается — частые, панические удары. Внезапно — тишина. Тяжёлое, прерывистое дыхание Веры.)

ВАРЕНЬКА (опускаясь к Вере, обнимает её). Тётя Вера…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (делает шаг к Вере, пытается поднять; голос напряжённый). Что вы делаете? Встаньте. Нет там ничего, Вера.

ВЕРА (не поднимаясь, падает к его ногам, тянется рукой; на одном выдохе). Яков… Мои…

(Не договаривает, всхлипывает. Плечи вздрагивают. Дыхание судорожное, короткие вдохи.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Встаньте. Нет там ничего! Нет! Прекратите уже, Ве…

(Хватается за грудь левой рукой, лицо застывает. Делает короткий вдох.)

А-а-а…

ВЕРА (взволнованно, голос дрожит). Что с вами?

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (голос глухой; между слогами — микропаузы). Се-е-ер…

(Один удар метронома.)

…дце…

(Сжимает грудь, плечи опускаются.)

ВЕРА (шёпотом). Яков…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (спокойнее, голос глухой, темп речи замедлен). Моё старое, больное сердце.

ВЕРА. Простите меня, Яков Моисеевич. Я сама не понимаю, что я говорю.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (тянет Веру за руку, пытается поднять). Встаньте же, Вера.

ВЕРА. Но вы же сами видите наше отчаянное положение.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Вера…

(Вера остаётся на полу. Варенька рядом, прижимается к ней. Яков Моисеевич разворачивается и, держась за грудь, медленно уходит к своей кровати. Вера протягивает руку, хочет придержать его. Пальцы касаются штанины и тут же соскальзывают. Рука безвольно опускается.)

ВЕРА (шёпотом, сквозь всхлипы, на одном долгом выдохе). Я-а-аков Мо-о-оисее-еевич…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (на ходу, не оборачиваясь; сухо). Нет там ничего… И надежды нет. Простите.

(Останавливается у кровати. Короткая пауза. Медленно, принимая решение, снимает ушанку — держит её в руке. Садится на край кровати, опускает голову, обхватывает её руками. Ушанка остаётся лежать рядом. Метроном: глухой, ровный, удар за ударом. Пауза. На третьем ударе метронома Яков Моисеевич вздрагивает — микродвижение плеч.)

(устало, почти без голоса)

Нет там ничего.

ГОЛОС ЯКОВА МОИСЕЕВИЧА (за сценой, на грани слышимости; почти шёпот). Нет… Не могу. Это же память. Это всё, что у меня осталось.

(Длинная пауза. Яков Моисеевич тяжело выдыхает. На фоне метроном отсчитывает четыре удара. Прямо под ним скрипнула половица — короткий, сухой звук.)

(Яков Моисеевич медленно, с усилием встаёт. Делает несколько шагов к двери и останавливается. Оборачивается к кровати, шаг в её сторону — и снова застывает. Вновь идёт к двери. У порога замирает, наклоняет голову, вцепляется в косяк.)

(Узкий луч света выхватывает его фигуру у двери. Рука тянется к дверной ручке, но не касается её. Ритм метронома нарастает.)

ГОЛОС ЯКОВА МОИСЕЕВИЧА (за сценой). Не сейчас… Сердце не выдержит.

(На очередном, чуть более резком ударе метронома Яков Моисеевич опускает руку, отступает, разворачивается, возвращается к кровати. Луч гаснет. Садится, опускает лицо в ладони. Тишина. Только метроном — ровный, но тяжелее. Два удара. Внезапно — шипение, помехи. Луч света дёргается. Яков Моисеевич вздрагивает. Сквозь треск и шипение прорываются обрывки Голоса Диктора: отдельные слова, не связанные в единую фразу.)

ГОЛОС ДИКТОРА. Температура воздуха… минус двадцать… Обстрелы в районе…

(Обрыв. Шипение. Тишина. Метроном возникает издалека — едва слышно, пробивается сквозь помехи. Постепенно становится ровнее, отчётливее, но пока тихо.)

ГОЛОС ЯКОВА МОИСЕЕВИЧА (за сценой; чуть дрожит). Но ведь ребёнок голоден… Господи, как же это…

(Пауза. Яков Моисеевич вытирает платком лоб. Пальцы слегка дрожат. Медленно поднимает голову. Взгляд — горькая ясность. В этот момент метроном делает тяжёлый удар — как точка. Затем — ровно, глухо, неумолимо.)

ГОЛОС ЯКОВА МОИСЕЕВИЧА (за сценой; тихо, с надрывом). Нет. Не думать. Просто идти.

(Яков Моисеевич медленно, с усилием поднимается. Движения тяжёлые, неуверенные. Смотрит на дверь. Рука сжимается в кулак. Шаг к двери. Останавливается.)

ГОЛОС ЯКОВА МОИСЕЕВИЧА (за сценой, ещё тише, почти шёпот). Она простит… Если я не вернусь… Она поймёт.

(Пауза. Яков Моисеевич смотрит в одну точку. Три удара метронома. На третьем — опускает голову, резко поднимает и тяжёлыми шагами идёт к двери. У двери замирает. Рука ложится на косяк. Не оборачивается. Не прощается. Секунда — и он выходит. Дверь медленно притворяется до глухого стыка с косяком. Короткая пауза. И тут же, где-то вдалеке, за стенами, глухо рушатся перекрытия — тяжёлый, низкий звук упавшей тяжести. Он доносится до комнаты негромким, приглушённым эхом, словно издалека. Один длинный, глухой удар метронома. Тишина. Полная, густая, без дыхания.)

(Сквозь неё почти незаметно проступает тихое тиканье настенных часов — сначала одиночный щелчок, потом ещё один, и ещё: ритм собирается из тишины. Одновременно — едва слышно, тяжёлое, собранное дыхание Варвары Николаевны: она снова проживает тот момент, набирает воздух для того, что когда-то звучало только внутри. Свет возвращается к прежнему скупому уровню. Держится на Вере и Вареньке. Фигуры неподвижны.)

ГОЛОС ВАРВАРЫ НИКОЛАЕВНЫ (за сценой; спокойно, прислушиваясь к себе). Сейчас я уже не помню, верила ли я тогда, что меня действительно слышат. Но я просила. Так искренне, как умеют только дети.

(Короткая пауза. Варвара Николаевна делает медленный, чуть прерывистый выдох. Дыхание становится тише, почти растворяется.)

ГОЛОС ВАРЕНЬКИ (за сценой; тихий, отчётливый; чуть дрожит на последнем слове). Боженька… Боженька, услышь меня. Пожалуйста, пусть тётя Вера не плачет. Пусть дедушка вернётся. Я ничего больше не прошу. Только это… и немножечко хлебушка для нас. Совсем-совсем немножечко.

(Пауза — две секунды. Фигуры Веры и Вареньки неподвижны. В узком луче света медленно оседает пыль. Тиканье часов смешивается с ритмом метронома: спокойный домашний звук постепенно уступает место жёсткому отсчёту блокадного времени.)

ГОЛОС ВАРВАРЫ НИКОЛАЕВНЫ (за сценой; спокойно, без надрыва). Я повторяла это, как заклинание. И именно тогда я поняла, что самая сильная молитва — это когда ты просишь не за себя одного, а за других.

(К концу реплики тиканье часов полностью замещается ритмом метронома. На фоне метронома — тяжёлые, неровные шаги в коридоре. Они приближаются. В комнате — тишина. Шаги замирают у самой двери. Короткая пауза. Тишина за дверью. Ни звука.)

(Варенька поднимает голову, прислушивается. Секунда. Другая. Тишина. Дверь медленно, с протяжным скрипом петель, открывается. Варенька вздрагивает от скрипа, прижимается к Вере. Вера тихо вздыхает. На пороге — Яков Моисеевич с прижатым к груди свёртком. Опускает глаза на узел. Луч света ложится на свёрток, выхватывая его из полумрака.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (тихо, сдерживая дрожь). Я сейчас… Сейчас…

(Делает шаг внутрь, молча проходит к столу. Движения медленные, бережные. Кладёт свёрток на стол.)

Вот… Вера, смотрите.

(Осторожно разворачивая тряпицу; взгляд прикован к тому, что сокрыто внутри.)

Это не просто скрипка. Говорят, её делал великий мастер. Не знаю, правда ли… Но папа всегда говорил…

(Вынимает скрипку. На миг замирает, прислушиваясь к тишине.)

«В этой скрипке голос есть. Слышишь?» И я слышал. До сих пор слышу.

(Вера с усилием приподнимается. Варенька помогает ей встать. Обе подходят к столу.)

(обращаясь к Вере.)

Обратите внимание, какая необычная работа. Какие пропорции.

ВЕРА (прикладывая руку к груди, голос дрожит). Батюшки-светы…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Видите эту монограмму? Она едва заметна. Но она там есть. Присмотритесь, Вера.

(Берёт лампу-коптилку, подносит к скрипке. Движение плавное, без суеты. Свет падает на инструмент.)

Вот здесь. Что означает «Иисус Христос Спаситель».

(Пауза. Слышно только метроном. Смотрит на скрипку, почти не моргая.)

ВЕРА (осторожно дотрагивается до скрипки — кончиками пальцев). Иисусе Христе…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Как это символично в данный момент… Взгляните на головку. Какая спираль… Это сокровище принадлежало ещё моему дедушке. Я мог бы рассказывать о ней часами.

(Пауза. Медленно, с осторожностью заворачивает скрипку в тряпицу.)

Я сейчас же пойду на толкучку и постараюсь обменять её на что-нибудь покушать для нас.

ВЕРА. Это же память, Яков Моисеевич.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Не плачьте, пожалуйста. Всё будет хорошо.

ВЕРА. Такая реликвия…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Я так решил, Вера.

ВЕРА. Боже мой… С такой вещью…

(Яков Моисеевич тяжело вздыхает, не поднимая глаз. Прижимает свёрток к груди. Решительно поворачивается и идёт к двери. Шаги тяжёлые, медленные. Едва он поворачивается, из свёртка рождается тихая, протяжная скрипичная нота — тонкая, дрожащая. Она перерастает в грустную мелодию: не громкую, а очень личную. Мелодия звучит ровно столько, сколько видна спина Якова Моисеевича.)

(Дверь закрывается — и музыка медленно затухает, растворяясь в стылом воздухе. Секунду держится — как эхо. Затем переходит в ровный, глухой метроном. Вера присаживается на кровать. Варенька на полу рядом с куклами.)

ВЕРА (сначала шёпотом, потом чуть громче). Когда же этому кошмару настанет конец? Господи, дай нам сил выстоять. Неужто мы так и сгинем здесь, в этих ледяных стенах? Боже милостивый…

ВАРЕНЬКА (после некоторого молчания). Дедушка дрова принёс. А ещё конторский чай. Он сказал, что мы будем его пить. Каждый день понемножечку. А что такое зимняя тройка?

ВЕРА (отрешённо). Что?

ВАРЕНЬКА. Зимняя тройка. Дедушка так говорил.

ВЕРА. Ой… Варенька… Я не знаю. Наверное, это…

(Закрывает лицо ладонями, плачет.)

ВАРЕНЬКА (укачивает куклу, проговаривая колыбельную; голос тихий, чуть дрожащий).

Баю-баюшки-баю,

Не ложися на краю.

Придёт серенький волчок

И ухватит за бочок…

Спи, маленькая. Спи. А когда проснёшься, мы будем кушать.

(Продолжает, негромко, почти шёпотом.)

К нам, волчок, не ходи,

Нашу Машу не буди.

ВЕРА. Как же хочется уснуть, а проснувшись, увидеть светлое небо над головой и прежнюю мирную жизнь.

(Пауза. Тишина — только ровный стук метронома и тихое потрескивание коптилки. Фитиль проседает — звук на секунду глуше. Резкий, сухой стук в дверь. Варенька замирает. Входит Надежда, спотыкаясь о порог — измученная, всматривается в полумрак.)

НАДЕЖДА. Есть кто живой?

(Проходит, останавливается у стола.)

Вашим соседям письмо пришло. А квартира пуста. Может быть, вы знаете, где я могу найти Тихонову Анну Сергеевну?

(Варенька замирает. Пальцы разжимаются — кукла чуть сползает, но девочка крепче прижимает её к себе.)

ВАРЕНЬКА (тихо, одними губами). Мама…

ВЕРА. Анны Сергеевны больше нет с нами. Но здесь её дочь. Не могли бы вы прочесть его нам? Я без очков совсем ничего не вижу.

(Надежда присаживается за стол. В тусклом свете коптилки разворачивает письмо, осторожно разглаживает уголки, всматривается в строчки, щурится.)

НАДЕЖДА (обычным, усталым голосом). Здравствуйте, дорогие мои…

(Под ней мягко скрипит стул —  привычный, домашний звук. Голос Надежды замирает на скрипе, не завершая фразу. Один чёткий, негромкий удар метронома — и голос Надежды растворяется в Голосе Николая. Надежда молча держит письмо, следит глазами по строчкам, губы чуть шевелятся. Метроном — глухо, ровно.)

ГОЛОС НИКОЛАЯ (за сценой, ровно, спокойно, с тёплой интонацией). Аня и Варенька! Шлю вам свой сердечный красноармейский привет и наилучшие пожелания. Сообщаю, что я жив и здоров. Чего и вам от души желаю.

(На «жив и здоров» метроном сбивается — один удар чуть громче. Вера резко втягивает воздух. Варенька замирает, прижимая куклу к груди. Одновременно с этим свет коптилки становится чуть ярче.)

ВЕРА (шёпотом, не сдерживая улыбку). Слышишь, Варенька? Слышишь?

(Варенька кивает, не отрывая взгляда от Надежды. Вера на мгновение прикрывает глаза.)

ГОЛОС НИКОЛАЯ. Письмо от вас получил, но с большим опозданием. Очень рад, что у вас всё более или менее хорошо…

(Варенька осторожно поднимается, идёт к столу. Метроном выравнивает ритм, звучит не так глухо. Свет коптилки держится ровнее, не мерцает.)

…Потому как из Ленинграда приходят совсем уж нерадостные известия. У меня всё хорошо. Постигаю военную науку во всём её разнообразии. Кто бы мог подумать, что научный сотрудник когда-то будет заниматься чем-то подобным.

(Варенька останавливается у стола. Слушает, затаив дыхание.)

Бои идут очень ожесточённые. Как говорил товарищ Сталин: «Наша армия самоотверженно сражается с врагом за каждую пядь советской земли». Тяжело, но я держусь и бью фашистскую гадину исправно. За что и получил правительственную награду — орден Красной Звезды…

(На фразе про орден — два коротких, чётких удара метронома. Вера тихо всхлипывает. Прижимает руку к губам, пытается сдержать улыбку, но та проступает.)

(Варенька оборачивается на всхлип Веры. На миг их взгляды встречаются. Варя не улыбается, но в глазах — тот же свет. Снова поворачивается к столу.)

Вот, пожалуй, и всё. Посылаю вам свою фотокарточку. Передавайте привет тёте Соне и дяде Якову, Павлу Стефановичу и Ульяне Ивановне, Серёге с Леночкой, Мишке Коту и всем нашим, кто ещё остался в городе. Крепко целую вас, мои родненькие. Скучаю по вам. Ваш Николай.

(Голос Николая затихает. Метроном — ровно. Свет коптилки чуть тускнеет. Тишина. Вера тихо выдыхает. Варя делает глубокий вдох и медленно опускает руки. В её глазах — тихая, огромная радость. Бережно берёт со стола фотографию отца, рассматривает, вглядываясь в каждую чёрточку, прижимает к груди.)

ВЕРА (голос чуть дрожит). Спасибо вам большое. Живой твой папка, Варенька. Живой. И мы, даст Бог, живы будем.

НАДЕЖДА. Всё будет хорошо. Главное — не падать духом и продолжать бороться. Во что бы то ни стало, бороться. С Божьей помощью всё образуется.

ВЕРА (тяжело вздохнув). Да как же тут духом-то не упасть?

(Опускает глаза.)

Нам сейчас очень тяжело. В доме ни одной хлебной крошечки. Совсем ничего, что можно было бы съесть. Ещё и этот ужасный холод.

(Кутается в платок.)

А топить нечем. Печка топится, только когда готовим. Живём и не знаем, переживём ли мы этот день.

(Смотрит на Вареньку. Голос оседает.)

Взгляните на Вареньку. На неё же страшно смотреть. Кожа, да кости остались.

НАДЕЖДА (тяжело вздохнув). Да я всё понимаю.

ВЕРА. Вы знаете, как этих деток в поликлинике прозвали?

(Замолкает. Сглатывает. С трудом выговаривает.)

«Крюч-ки».

(Зажмуривается.)

Боже мой…

(Открывает глаза. Взгляд — в одну точку.)

«Крючки». А как тут таким не станешь? Мои 250 рабочие и Варины 125 грамм. А что такое 125 грамм? Это же малюсенький-премалюсенький ломтик.

ВАРЕНЬКА (кукле Маше). А ты щепочку пожуй, Машенька. Смотри, как я делаю. Так немножечко меньше кушать хочется. Не реви.

НАДЕЖДА (взглянув на Вареньку, голос чуть садится). Да я всё понимаю…

ВАРЕНЬКА (посасывает щепку, прислушиваясь к вкусу). Сладкая.

НАДЕЖДА. Но эти граммики… Это единственное, что у нас ещё осталось. Мы тоже все еле ходим.

(Кивает на мешок с письмами.)

А эти мешки… Они же просто неподъёмные. По улицам не пройдёшь. В домах темень кромешная. Всё обледенело…

(Вера не слышит. Погружена в себя, взгляд неподвижен.)

ВЕРА (сама себе, глухо). Что же они с нами творят, эти ироды.

НАДЕЖДА. На днях отправили в больницу троих товарищей в обморочном состоянии. Я и сама за эту неделю дважды теряла сознание.

ВЕРА (голос срывается, старается говорить ровно). Они же нас всех извести хотят.

НАДЕЖДА. А всё от того, что какой-то психопат присвоил себе право распоряжаться жизнями миллионов ни в чём не повинных людей.

ВЕРА (тихо, как молитву). Сказано: «Убивая праведника, себя убивают, а его прославляют. Преступая закон Божий, они не видят незримо спускающегося на них жернова, который сокрушит их.»

НАДЕЖДА (вздохнув). Нужно идти дальше. Писем сегодня, как никогда много. А я ещё и половины участка не обошла.

(Пауза. Собирается с силами. Встаёт, делает шаг — и на мгновение её шатает. Хватается за стол, прикрывает глаза. Стоит неподвижно. Выпрямляется и идёт к двери. Тишина. Держась за косяк, в комнату входит Яков Моисеевич — уставший.)

НАДЕЖДА (Якову Моисеевичу, устало). Здравствуйте.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (Надежде). Скажите, а для Фишманов ничего нет?

НАДЕЖДА. Для Фишманов нет. По вашему адресу только это письмо и было.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Жаль.

(Проходит к столу — ноги шаркают по полу.)

НАДЕЖДА. Сейчас корреспонденция в город с перебоями попадает. Другой раз неделями не бывает. А потом она вся прорывается. Может быть, ваше ещё в пути.

(Делает шаг к двери. На пороге задерживается, опирается рукой о косяк. Хочет что-то сказать, но не находит слов. Уходит. Дверь закрывается с тихим, привычным скрипом.)

(Яков Моисеевич неторопливо и аккуратно выкладывает продукты.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Вот… Немножечко хлеба и рис. Если экономно расходовать, то можно будет протянуть ещё какое-то время. А там видно будет.

(Вера медленно, с усилием подходит к столу. Варенька поднимается с пола, прижимая к груди плюшевого медведя, и идёт следом.)

Что-нибудь обязательно придумаем. Сейчас чайник поставлю. Вот только отдышусь чуть-чуть.

ВАРЕНЬКА (тихо, почти шёпотом). А можно мне… можно я немножечко на него посмотрю? На хлебушек.

(Присаживается за стол, прижимает медведя к груди. Пристально смотрит на продукты.)

ВЕРА (голос срывается; вытирает уголок глаза, улыбается сквозь слёзы). Конечно, маленькая. Смотри… Смотри сколько хочешь. Сейчас покушаем.

(Яков Моисеевич перебирает книги: пальцы скользят по корешкам, останавливаются на одной. Проводит по обложке рукой. Замирает.)

ВЕРА (берёт хлеб; пальцы чуть дрожат). Боже мой. Он же как глина. Вы только посмотрите. С него же вода течёт.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Выбирать, к сожалению, не приходится. От него хотя бы керосином не отдаёт, как от того, что на прошлой неделе был.

(Вера режет хлеб на маленькие кусочки. Четыре откладывает отдельно. Один протягивает Вареньке. Подходит к кровати, кладёт кусок под кровать — туда, где прячется Васька.)

(Варенька бережно берёт ломтик двумя руками. Недолго смотрит на него. Осторожно подносит к губам, закрывает глаза, замирает.)

ВАРЕНЬКА. Он… он пахнет.

(Откусывает крохотный кусочек. Пауза: слышно только дыхание и метроном.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (растапливая печь; движения скупые). Повезло, что вообще поменяли. «Кому нужна твоя деревяшка», — говорят.

(Горько усмехается.)

Деревяшка… Знали бы вы, что это за деревяшка…

(Пауза. Смотрит на страницы в руке — пальцы чуть подрагивают. Решительно бросает их в печь. В тот же миг метроном на секунду ускоряется, затем медленно, по одному удару, затихает, уступая место треску углей.)

(вполголоса, самому себе)

Если бы вы только знали, Вера, какой у неё голос.

ВЕРА. Мне так жаль, что вам пришлось с нею расстаться.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (смотрит на огонь; голос тихий, ровный). Не надо, Вера.

ВЕРА. Такая реликвия.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Не терзайтесь. Реликвия… она ведь не греет. А хлеб греет.

(Вера поднимает голову, смотрит на Якова Моисеевича. Во взгляде — благодарность и глубокое понимание.)

ВЕРА. Вы хороший человек, Яков Моисеевич. Очень хороший.

(Высыпает из мешочка горстку риса на ладонь, внимательно разглядывает зёрна — говорит по ходу действия.)

От Николая письмо пришло.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (поднимает голову; в глазах — облегчение, которое тут же прячется за сдержанностью). Живой… Слава Богу. Николай Савельевич… Как он там? Что пишет?

ВЕРА. Пишет, что здоров. Что всё хорошо. Что орден получил за военные заслуги.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Вот это новость.

ВЕРА. Передаёт привет.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Орден… Дай Бог ему здоровья.

(Варенька разворачивает платочек, достаёт обрывок газеты, делит на две части. Старается, чтобы кусочки были одинаковыми. Аккуратно выкладывает их на стол.)

ВАРЕНЬКА. Один для Маши. Один для Мишеньки.

(Смотрит на всех, улыбается. Улыбка слабая, но упрямая.)

Теперь всем хватит. Правда?

(Все кивают. Делают вид, что хватит. Тишина. Только треск углей в печи. Он звучит почти уютно — как единственный живой звук в промёрзшем мире. Но в нём теперь слышится и другое: сухой, безжалостный хруст сгорающих слов.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (после молчания, выныривая из тяжёлых мыслей). Давайте лучше чай пить. Главное «блюдо» блокадного меню…

(Берёт свёрток с чаем. Тот выскальзывает из пальцев, падает на пол. Пауза. Тихо, с досадой.)

Тьфу ты, чёрт.

(Поднимает свёрток, бережно отряхивает. Голос чуть громче.)

А вы знали, что первые письменные упоминания о иван-чае историки относят к 12 веку? Между прочим, Российская империя активно поставляла копорский чай в такие европейские страны, как Англия, Голландия и Дания.

(Движения скупые, экономные. Подбрасывает в огонь несколько книжных страниц. Пламя вспыхивает на миг и снова опадает.)

Хорошо горят. Канта и Ницше мы уже сожгли.

(Всматривается в корешок ещё одной книги, медленно проводит пальцами по золочёным буквам. Пальцы дрожат.)

Вот и до «Фауста» Гёте очередь дошла.

(Замирает. Медленно отрывает обложку. Бумага поддаётся с сухим, коротким треском.)

ВЕРА (с горечью, не поднимая глаз). У папы было большое собрание немецких классиков. Он так ими гордился. Говорил, что в этих книгах — разум и совесть мира. И это всё, что от них осталось.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Один лишь пепел и остался.

(Подбрасывает в печь несколько крупных щепок. Пламя на секунду вспыхивает ярче. По стене пробегает длинная, дёрганая тень.)

Почитай неделю уже топим этим буфетом.

(Достаёт из кармана платок. Машинально вытирает сухие губы. Взгляд уходит сквозь стены.)

(тихо, почти для себя)

Умер Бронштейн. Вам эта фамилия, конечно же, ни о чём не говорит, Вера.

(Пальцы перебирают край платка, сворачивают его в тонкую полоску.)

Это был достаточно известный коллекционер в городе. У него была потрясающая коллекция гравюр восемнадцатого века… и редчайшие издания на французском.

(Замирает. Разглаживает платок на колене.)

Говорят, что его нашли вместе с престарелыми отцом и матерью…

ВЕРА (в это же время). Какой ужас.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. …в крохотном закутке роскошно обставленной огромной квартиры. Абсолютно истощавших. Замученных голодом и морозом.

(Пауза. Пламя опадает. Комната темнеет. В печи сухо потрескивают угли.)

ВЕРА (ровно, слова даются с трудом). Какой немыслимый ужас.

(Медленно проводит ладонью по столу.)

И ведь это не про чужих людей, Яков Моисеевич. Это про нас. Про то, во что мы все превращаемся.

(Замолкает. Смотрит в пустоту.)

Сегодня — Бронштейн, а завтра… кто знает.

(Яков Моисеевич подбрасывает щепки в топку. Черпает кружкой воду из ведра и выливает её в чайник. Ставит его на печь.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Не надо так, Вера. Не надо думать про завтра. Завтра не существует.

(Поправляет рукав — обычное, механическое движение.)

Есть только сейчас. Есть этот хлеб. Есть эта печь. Эти щепки. И есть мы.

(Замолкает на мгновение, поднимает глаза на Веру.)

Пока мы можем говорить, пока можем помнить имена — мы ещё живы.

(Варенька подходит к Якову Моисеевичу, протягивает ему кусочек хлеба, обнимает. Он замирает. Медленно кладёт ладонь на её руку.)

ВАРЕНЬКА (уткнувшись в его пальто). Я буду помнить. Я всё-всё буду помнить, дедушка. Даже если забуду.

ВЕРА (подходит, кладёт руку на плечо Якова Моисеевича; прикосновение лёгкое). Вы святой человек, Яков Моисеевич.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Никакой я не святой, Вера. Просто старик, который слишком хорошо знает цену вещам. И слишком хорошо понимает, когда вещь перестаёт быть вещью и становится…

(Нюхает кусочек хлеба, пытаясь вспомнить что-то далёкое, тёплое, почти забытое.)

Ещё одним днём. Ещё одной ночью, которую ты переживёшь.

ВЕРА. Когда всё это кончится… Если кончится… Мы соберём библиотеку заново. Я буду искать каждую книгу. Даже если придётся…

(Не договаривает. В комнате повисает тишина. Все трое греются у печи.)

ВАРЕНЬКА. Дедушка, сегодня опять злая тётенька приходила.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (замирает с кочергой в руке). Анфиса?

ВЕРА. Анфиса. Требовала отдать ей нашего Ваську.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Совсем обезумела.

ВЕРА. Если бы вы только видели, Яков Моисеевич, как сверкали её глаза, когда она про него говорила. Аж сердце в пятки ушло.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Голод выжигает разум, Вера. Он делает из людей зверей. Или… или показывает, какие звери в них всегда сидели.

ВЕРА. Отче, прости ей, ибо не ведает она, что творит.

(Крестится. Движение короткое, привычное.)

ВАРЕНЬКА (заглядывает под кровать, шепчет Ваське). Не бойся, Васька. Мы тебя никому-никому не отдадим. Мы тебя спрячем.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (подтапливая щепками печь; взгляд сосредоточен на огне). Нам следует держаться подальше от этой женщины. Она опасна.

(Пауза. Дышит на руки, греет их, глядя в топку.)

Какой же это малоэффективный нагревательный прибор. Всё тепло в трубу улетает.

(Варенька присаживается за стол, пристально смотрит на хлеб.)

ВЕРА. Я вот что думаю, Яков Моисеевич: кто порядочным был, тот им и остался. А в ком гнильца раньше таилась, та теперь наружу вся и полезла.

(Замолкает. Переводит взгляд на Вареньку. Голос мягче.)

Всё хорошо, милая. Мы не позволим ей сюда зайти.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Пока мы вместе, никакая беда не сможет нас по одному растащить.

ВАРЕНЬКА. Если хлебушек залить горячей водой, то вкуснее получается. Его можно пить. А потом ещё скушать то, что осталось на донышке. Мы с мамой всегда так делали.

(Замолкает, сглатывает. Пауза — в ней вся тяжесть воспоминания: она снова там, с мамой.)

Мама говорила: «Это почти суп».

(Вера подходит к Вареньке, прижимает к себе, задерживает руку на её голове. Собирается с силами — присаживается за стол.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. А ещё его можно немножечко подсушить, чтобы отщипывать малюсенькими-малюсенькими кусочками и подолгу рассасывать.

(Аккуратно кладёт свой кусочек на буржуйку.)

ВАРЕНЬКА (поднимает глаза, шепчет). Как кусочек сахара.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Так дольше сохраняется вкус. Вера, а помните, какой дивный хлеб пекли до войны? Пышный такой.

ВЕРА. Конечно, помню.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Бывало, зайдёшь в лавку, а он ещё тёплый.

(Прикрывает глаза. На лице — довоенное выражение: лёгкая, почти забытая расслабленность, словно запах горячего хлеба действительно ворвался в комнату.)

И батоны, и ржаной, и сдоба.

ВЕРА. Сейчас он мне снится по ночам.

(Смотрит на хлеб. Закрывает глаза. Голос меняется — пробует слова на вкус, смакует их, удерживая мгновение.)

Свежеиспечённый… Ароматный… С отменной корочкой.

(Замолкает. Смотрит в пустоту.)

Проснёшься, а в комнате пахнет не гарью и не сыростью, а именно им — хлебом. И на секунду веришь, что всё уже кончилось. Что можно просто пойти и купить буханку. А потом…

(Медленно переводит взгляд на руку, поворачивает ладонь, чуть разжимает пальцы.)

…открываешь глаза — и эта секунда рассыпается.

(Мысль обрывается. Дальше — только сухие, короткие движения: Вера поправляет платок, сдвигает кружку, ставит коптилку ровно по центру стола.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Неужели мы доживём до того времени… (замирает на полуслове, взгляд уходит вдаль) когда в булочных будут полные полки хлеба? Чтобы можно было просто выбрать: эту или ту…

(Опускает глаза, возвращаясь. Голос тише.)

Не потому, что выжить надо, а просто потому что хочется.

ВЕРА (тяжело вздыхает, опускает глаза). Хочется верить, что доживём. Когда-нибудь это закончится.

(Чуть сжимает и разжимает озябшие пальцы.)

Хотя иной раз у меня просто руки опускаются и уже совсем ничего не хочется.

(Поднимает глаза, смотрит на Вареньку — взгляд мягче.)

Одна только Варенька и держит на этом свете. Пропадёт она без меня.

(Чуть тише, с усилием.)

Сегодня я видела, как в булочной совершенно обезумевший мальчишка схватил хлеб с весов и тут же стал его поедать.

(Замирает, снова видя это перед глазами.)

Люди, конечно же, всполошились. Обступили мальца.

(Голос срывается. Не в силах остановиться.)

А он скорее глотает, глотает…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Страшно… Страшно всё это.

ВЕРА. Он даже не пытался никуда бежать. Настолько этот ребёнок был слаб и голоден.

(Пауза. В комнате тише. Чайник тихонько, неуверенно шипит.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Сердце кровью обливается, когда видишь таких деток. Мы-то что… Мы-то своё уже пожили. А за них душа болит.

(Переставляет ведро ближе к печи. Движения скупые, точные: поднять, поставить.)

К утру совсем замёрзнет. И топить уже почти нечем.

ВЕРА. Сегодня повесила объявление об обмене швейной машинки на хлеб или дрова.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Лучше бы, конечно, на хлеб.

(Замолкает, сглатывает. Берёт с печи кусочек хлеба, пробует пальцами — достаточно ли подсох. Переворачивает и кладёт на печь другой стороной.)

И ведь была же возможность сделать какие-то запасы… Мы же первое время даже не выбирали эту норму. Вспомните, Вера.

ВЕРА. Кто же знал, что всё настолько затянется…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Его ведь никто столько не съедал. А можно было бы брать и сушить сухари впрок. Всё легче бы было.

ВЕРА. Все думали, что это ненадолго. Что всё каким-то чудесным образом образуется.

(Прислушивается к себе.)

А о том, что норму урежут… кто об этом думал?

ВАРЕНЬКА (вполголоса, не поднимая глаз). Это Миша. Он тоже хочет кушать.

ВЕРА. Сейчас, Варенька. Сейчас будем кушать, моя хорошая. Потерпи ещё немножечко. Вот только чайничек закипит — и будем кушать.

(Замирает на секунду, сглатывает.)

А завтра уже сварим тебе кашку. Помню, как в детстве мама варила мне рисовую кашу на молоке. Я её просто обожала. Съедала порцию и всегда просила добавку.

ВАРЕНЬКА (шёпотом плюшевому медведю). А завтра сварим тебе кашку. И Машеньке тоже.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Остаётся только вспоминать. И прежнюю жизнь, и город.

(Поправляет шарф, укутываясь.)

Совсем иным стал наш город. Холодный и неприветливый.

(Запахивает воротник, прячет подбородок в шарф.)

Всюду пустота и на каждом шагу истощённые лица.

ВЕРА. И одни «пеленашки» кругом. Я до сих пор не могу привыкнуть.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Как же всё поменялось, Вера. Страшно. Страшно всё это.

(Задумывается. Смотрит на руки. Сжимает и разжимает кулак — движение даётся с трудом. Говорит тихо, без надрыва.)

Прежние ценности совершенно утратили свою значимость. Золотые часы Мозера с репетиром меняют на 800 граммов крупы. Вы можете себе это представить?

(Пауза. Тихо потрескивают угли. Прислушивается к треску. Медленно, с усилием переводит взгляд на Веру.)

ВЕРА (спокойно, как горькую констатацию). А зачем оно людям, когда смерть хозяйничает в городе? Его элементарно не съешь.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (переводит взгляд на печь). В голове не укладывается. Восемьсот граммов крупы.

ВЕРА. Да и на том свете оно уже без надобности будет. Нагими мы пришли в этот мир и такими же нагими покинем его. Ваш коллекционер был одержим и не понимал этого.

(Пауза. Взгляд прикован к Вареньке. Варенька сидит, подтянув колени к груди, вся сжавшись. Вера наклоняется к ней.)

(тише, мягче — только для девочки)

Я верю, что настанет такое время, когда войны не будет на земле и все люди будут жить счастливо. Растить детей и строить планы на будущее.

(Задерживает взгляд на Вареньке — проверяя, слышит ли та её.)

Мы с тобой, Варенька, нажарим огромную сковороду картошки с салом и луком. Много-много румяного жареного лука, пропитанного маслом.

(Голос теплеет, почти с улыбкой.)

И будем всё это есть, есть, есть.

(Лёгкая улыбка трогает губы Веры. Варенька расслабляет плечи, доверчиво прижимается к ней. Яков Моисеевич наблюдает из полумрака — лицо не выражает эмоций.)

ВАРЕНЬКА. И сладкий-сладкий чай с белым хлебушком.

ВЕРА. И сладкий чай, Варенька. И хлебушек с маслицем, и полтавскую колбасу.

(Чайник набирает звук: из шипения — в гул, потом — в резкий свист. Вера вздрагивает. Берёт тряпку, снимает чайник с печи. Движения медленные, экономные.)

(Яков Моисеевич берёт с печи кусочек хлеба, подходит к столу, достаёт из кармана свёрток с чаем и кладёт его на стол.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Ну вот. Теперь можно и чаю попить. Пусть и не кяхтинский, зато вместе.

ВЕРА (разливая воду по кружкам; голос чуть твёрже). И это главное.

(Яков Моисеевич присаживается за стол, сыплет по щепотке чая в кружки. Варенька берёт ломтик двумя пальцами, осторожно подносит ко рту, замирает — откусывает крошечный кусочек.)

ВАРЕНЬКА (тихо, но уверенно). Теперь всем хватит. Правда?

(Все едва заметно кивают. Делают вид, что хватит. Тихо потрескивает коптилка. Огонёк вздрагивает, отбрасывая неровные тени.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. И каждое утро будем кушать манную кашку.

ВЕРА (греет руки о кружку, едва касаясь). Манная кашка…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Мы с Сонечкой любили по утрам кушать манную кашку.

ВЕРА. Сейчас даже слово «манка» звучит как сказка.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Она щедро сдабривала её топлёным маслом, которое растекалось по поверхности аппетитным и ароматным жёлтым пятном.

ВАРЕНЬКА. Как солнышко.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Как солнышко, внучка. Настоящее топлёное масло.

(На секунду закрывает глаза, пробуя вкус заново.)

Какая же с ним исключительная и сытная получалась кашка, я вам скажу.

(Проводит ладонью по столу.)

А если ещё всё это заправить ложечкой сахарного песка — совсем шикарная вещь получается.

(Голос теплеет, тише.)

Какое же это было счастье.

(Пауза. Сглатывает. Дует на воду, отпивает.)

А сейчас… сейчас я был бы счастлив даже тарелке каши из дуранды.

(Смотрит на кусочек хлеба.)

ВЕРА. Кто бы мог подумать, что мы когда-то будем пробовать что-то подобное. И этот жмых, и землю с Бадаевских складов, и чёрт знает что ещё.

(Крестится. Движение привычное, без пафоса.)

Господи, Иисусе Христе, помилуй мя, грешную.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Это ужасно.

ВЕРА. Девочки с завода рассказывают, что соскребают мучной клей со стен и обоев и варят из него похлёбку.

(Дует на воду в кружке, делает маленький глоток.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (в это же время). Мы загнаны в такие нечеловеческие условия, что и врагу не пожелаешь.

ВЕРА. Просто уму непостижимо. Просто рассказывают, как будто это про погоду: «Сегодня дождь, сегодня клей соскребали».

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Это не жизнь, Вера. Это… (смотрит на кусочек хлеба в руке) борьба за каждый вздох. И самое страшное — привыкать к этому. Привыкать, что клей — это еда. Что земля — это хлеб. Что холод — это норма.

ВЕРА (смотрит сквозь стену — перед ней старая комната; ровно, без интонаций — она не рассказывает, она видит. Свет мягче). Когда-то здесь стояла огромная ёлка. И конфеты, и пряники, и чего там только не было на этой ёлке. И никто их не ел…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (тихо, не перебивая, касаясь её воспоминания). Да… как же это было…

ВЕРА. А какой богатый мы накрывали стол… Приезжал дядя Саша со своей семьёй, Динарочка и Женя Юсиповы, Сидоровы, Миша и Оля. Приходили соседи.

ВАРЕНЬКА (шёпотом, прижимая медвежонка). Много людей…

ВЕРА. Мы запекали огромную утку с яблоками и черносливом. Готовили самые разнообразные салаты и закуски. Пекли пироги.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (голос чуть дрожит). Я помню этот запах.

ВЕРА. Мы шутили, вспоминали студенческие годы, читали стихи любимых поэтов и рассматривали фотографии в семейном альбоме.

(Пауза. «Плёнка» обрывается. Вера возвращается в комнату. Свет мгновенно становится холодным. Она смотрит на ломтик хлеба.)

А теперь… теперь тут даже запах праздника выветрился. Остался только дым и холод.

(Долгая пауза. Тихое потрескивание углей в печи. Яков Моисеевич медленно, с усилием отрывает взгляд от стола.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Я помню, как раньше мы собирались с друзьями, смеялись, делились мечтами о будущем. А теперь…

ВЕРА (тихо; голос дрожит, сдерживая плач). Теперь мы мечтаем о том, чтобы просто дожить до завтра.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Но несмотря на это, я продолжаю надеяться.

(Небольшая пауза. Поправляет очки.)

На то, что этот ужас когда-нибудь закончится. Что город отстоят.

(голос чуть твёрже)

Что мы снова увидим солнце и голубое-голубое небо над головой.

(Смотрит вверх. На секунду задерживает взгляд.)

Что улицы наполнятся смехом. А в воздухе будет пахнуть не гарью, а свежим хлебом.

(Замолкает. Смотрит перед собой.)

ВЕРА. И этот запах будет означать, что всё кончилось.

(Смотрит в одну точку. Пальцы сцеплены на коленях. Рядом Варенька прижалась к её боку, затаив дыхание.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (медленно, отрешённо; смотрит в пустоту). Господи, как же нестерпимо хочется есть. Хлебца… Хлебца бы. Я целыми днями думаю только о хле…

(Обрывает слово на полузвуке. Рот остаётся приоткрытым, но голоса нет. Взгляд застывает на ломтике хлеба на столе — и тут же перестаёт его видеть: перед глазами уже не комната, а заснеженная улица. Рука непроизвольно тянется к груди, туда, где под пальто прижат свёрток со скрипкой.)

ВИДЕНИЕ ЯКОВА МОИСЕЕВИЧА: ПУТЬ К ТОЛКУЧКЕ

(Резкая смена света: тёплый жёлтый свет лампы мгновенно гаснет. Холодный, синевато-серый уличный свет заполняет пространство — без полутонов, без смягчения. Треск углей растворяется в вое ветра — низком, протяжном, без звенящих нот. Ветер — короткими, частыми порывами. Между ними — плотные паузы, шагов не слышно. Только неровный, пронизывающий вой. Сквозь вой ветра на секунду пробивается тонкий звук — кто-то провёл смычком по струне. Резкий порыв ветра обрывает его.)

(Комната растворяется. Заснеженная улица. На фрагменте обледенелой стены — трафаретная надпись чёрной краской: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна». Рядом — простая стрелка, нанесённая от руки той же краской. Краска местами стёрта, кое-где перекрыта наледью, но текст читается. Улица скована морозом. Воздух плотный, ледяной. Каждый вдох — острая боль в груди. Холод диктует ритм. Снег лежит окаменевшим, спрессованным панцирем. Под сапогами глухо стонет, но звук не выделяется — сливается с ветром.)

(Яков Моисеевич идёт вдоль обледенелой стены. Фигура сгорблена, плечи втянуты. На нём пальто поверх двух свитеров, шарф замотан так, что видны только глаза и кончик носа. Опирается на трость. Другой рукой крепко прижимает свёрток со скрипкой, спрятанный под пальто. Движения скупые, экономные. Каждый шаг — через усилие, преодолевая тяжесть. Он не идёт — он выживает в каждом шаге.)

(Вдоль стены тянется очередь. Люди закутаны до неузнаваемости: на ком-то пальто, подпоясанное верёвкой; у женщины на плечах одеяло, прихваченное ремнём; старик в шапке-ушанке, из-под которой выбиваются концы платка. Одежда в заплатах, закопчённая, местами прожжённая искрами. На ногах рваные обмотки. Лица серые, скулы резко выступают, взгляд расфокусирован. Стоят неподвижно, сливаясь с обледеневшей стеной. Мужчина, едва дыша, не держится на ногах, пытается прислониться. Рука безвольно скользит вниз, из последних сил пытаясь уцепиться хоть за что-то. Рядом женщина застыла в неподвижности: лишь изредка, едва заметно вздрагивает от ветра. Старик в конце очереди что-то неразборчиво шепчет. С трудом поднимает голову — хочет посмотреть на небо, но шея не слушается. Замирает в этом полудвижении, потом так же медленно опускает голову. Обессилев, присаживается, опираясь о стену.)

(Яков Моисеевич останавливается. Крепче прижимает свёрток к груди. Порыв ветра бьёт в лицо. Зажмуривается. Когда открывает глаза, перед ним — арка, за которой начинается толкучка. Где-то за гранью слышимости мерно стучит метроном. Глухо, сквозь вату — но он есть, как тонкая нить, связывающая видение с комнатой. Сильные порывы ветра перекрывают его на секунду, но когда ветер стихает — он снова проступает.)

(Яков Моисеевич замирает на пороге арки. Смотрит на свёрток, едва выступающий из-под пальто. На секунду прижимает его к груди чуть крепче, словно прощаясь. Ещё одна секунда. Ещё один вдох. И он делает шаг внутрь. Ветер стихает. Под сводом арки становится чуть тише: вой уходит на дальний план, превращаясь в едва уловимый гул. В этой короткой паузе отчётливо слышен метроном: один удар звучит чуть громче, подчёркивая сделанный шаг. Потом ритм снова ровный.)

(Обратный резкий световой переход: холодный, синевато-серый уличный свет мгновенно сменяется тёплым светом комнаты. Ветер уходит в едва слышный фон — отдалённый гул. Треск углей снова слышен, сухо и привычно. В комнате мерно стучит метроном. Пространство схлопывается в тесную комнату. Яков Моисеевич по-прежнему сидит на своём месте. Тяжело дышит. Опускает руку, которую крепко прижимал к груди. Пальцы разжаты, ладонь пуста.)

(Взгляд медленно возвращается из пустоты. Моргает, словно привыкая к свету. Делает короткий, сухой вдох и слегка прокашливается.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (голос хриплый; ровно продолжает ту самую мысль — про хлеб, не упоминая пережитого). ...бе.

(Проводит кончиками пальцев по столешнице, ощупывая её.)

Засыпая, я представляю, как его ем.

(Сглатывает. Пауза.)

Я чувствую его вкус.

(На секунду закрывает глаза.)

Запах… того, быть может, даже ещё не испечённого хлеба, который мы сможем получить лишь только завтра, если нам повезёт.

(Замолкает. Смотрит на ломтик хлеба на столе. Метроном медленно затихает, уходя вглубь, растворяясь в стылом воздухе. Свет следует за ним — темнеет, комната погружается в полумрак. Пауза. Только едва слышный треск догорающих углей.)


СЦЕНА II: ИЗВЕЩЕНИЕ. НЕ ОДНИ… ДАЖЕ ТЕПЕРЬ

(Тишина. Тихий, сухой шелест переворачиваемой страницы альбома. Один короткий удар метронома — и снова ровно, глухо.)

Декабрь 1941 года. Квартира Веры.

(В комнате — Вера, Варенька и Яков Моисеевич. Вера и Яков Моисеевич лежат на кроватях. Варенька — на четвереньках, щепочкой выковыривает что-то из щелей в полу.)

(Дверь со скрипом медленно отворяется. На пороге — Надежда. Едва держится на ногах; пальто висит, как на вешалке; воротник поднят, шарф намотан в несколько слоёв; дрожит.)

НАДЕЖДА (всматривается). Есть кто живой?

(Делает шаг, останавливается, прикрывает глаза, собирается с силами. Ещё шаг — замирает, хватается за спинку стула. Проходит осторожно, каждый шаг — с трудом. Говорит на ходу, но голос срывается — не хватает воздуха.)

Это же просто мучение какое-то. Сплошной лёд вокруг. Дважды свалилась, пока поднялась к вам.

ВАРЕНЬКА (не отвлекаясь, возится у печи). Нужно идти по краюшку. У самых перил. Там золой посыпано.

НАДЕЖДА. Вам письмо.

ВАРЕНЬКА. Тётя Вера плохо себя чувствует. Пожалуйста, прочитайте.

(Поднимает взгляд на Надежду.)

У неё руки трясутся. И голова кружится.

(Надежда медленно опускается на стул. Кладёт письмо на стол, разглаживает ладонью — пальцы дрожат.)

НАДЕЖДА. Новосёловой Вере Григорьевне…

(Пауза. Сглатывает с усилием. Продолжает, стараясь говорить ровно.)

Извещение.

(Резкий порыв ветра хлопает обледенелой ставней снаружи — один раз, коротко, как выстрел. Надежда вздрагивает, но не оборачивается.)

ВАРЕНЬКА (спокойно, не отвлекаясь). Это в соседней квартире. Там бомбой выбило все стёкла. И теперь там гуляет ветер. У нас тоже выбило. Тётя Вера закрыла.

НАДЕЖДА (читает ровно, без интонаций). Ваш муж, Новосёлов Дмитрий Фёдорович… уроженец Тосненского района, Ленинградской области, посёлок Ульяновка…

(Пауза. Тишина не пустая — она наполняется тем, что Вера уже знает до прочтения: она слышит приговор в каждой букве, ещё не услышав его.)

…в бою за Социалистическую Родину…

(Ещё пауза. Вера замирает.)

…был убит.

(Свет тускнеет на секунду. Метроном резко обрывается. Тишина. Вера застывает. Варенька перестаёт скрести пол. Надежда замирает над письмом, не поднимая глаз. В тишине — ни крика, ни слёз, только оцепенение: реальность становится слишком тяжёлой.)

(Свет и метроном возвращаются одновременно: свет — прежним тусклым тоном, метроном — замедленно, каждый удар пробивается сквозь густую тишину. Первый удар — глухо, с усилием; второй — ещё позже, словно время растянулось. Дальше — так же медленно, без выравнивания.)

НАДЕЖДА (очень тихо, почти без голоса). 17 ноября 1941 года.

(Опускает письмо на стол, отводит взгляд. Сидит неподвижно, глядя перед собой. Медленно переводит дыхание.)

ВЕРА (устало, приглушённо). Помогите мне встать.

(Надежда с трудом поднимается, опираясь на стол. Вместе с Варенькой помогает Вере приподняться и сесть. Вера опирается о стену, опускает голову, закрывает глаза. Метроном — в том же медленном, тягучем ритме.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (с трудом приподнимает голову; голос хриплый). Мне очень жаль, Вера.

НАДЕЖДА (пытается говорить ровно, но голос чуть дрожит). Вы держитесь… Сейчас время такое.

(Машинально касается нагрудного кармана. Молчит секунду, убирает руку.)

У меня у самой муж в ополчении, и от него никаких вестей с сентября. Какие только мысли в голову не лезут. Извелась уже вся… А папа ещё в гражданскую погиб.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Скажите, а для Фишманов ничего нет?

НАДЕЖДА. Для Фишманов нет.

(Пересматривает стопку писем. Пальцы дрожат. Вглядывается в адреса, пытается сфокусироваться.)

Здесь ещё для… Лавриненко и Чернышёвых. Из обрушившейся части дома. Да, вот ещё одно без полного адреса. Видимо, второпях указать забыли. Улица и 34-й дом. И больше ничего.

ВАРЕНЬКА (тихо; но так, чтобы все услышали). Дедушка всегда спрашивает. У него никого нет, а он всё равно спрашивает.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. А что на фронте? Какие новости?

НАДЕЖДА (собирается с силами; говорит не для того, чтобы обрадовать, а чтобы удержать на плаву). Наши войска ведут ожесточённые бои… Части 54-й армии товарища Федюнинского разгромили волховскую группу противника. Освобождено 32 населённых пункта. Войска Западного фронта заняли города Наро-Фоминск и Белёв.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Вот как… Значит, не стоят. Значит, идут вперёд. Это главное.

(Короткая пауза. Все прислушиваются к словам «идут вперёд». Метроном постепенно выравнивает ритм, возвращаясь к привычному пульсу.)

НАДЕЖДА (негромко, как для себя). Ничего. Дайте нам только срок.

(Медленно переводит взгляд с одной точки на другую.)

Мы и до этого людоеда Гитлера доберёмся. До самого его логова дойдём.

(Задерживает дыхание на мгновение. Выдыхает вместе со словами.)

Враг будет разбит.

(Короткая пауза. Поправляет платок.)

А наш город воскреснет и станет ещё прекраснее. Вот увидите, товарищи. Именно так всё и будет.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Дожить бы ещё до этого времени.

НАДЕЖДА. Доживём. Обязательно доживём. Не для того мы столько вынесли, чтобы сейчас сдаться.

(Вера медленно ложится на кровать. Варенька садится рядом, поправляет одеяло. Наклоняется ближе.)

ВАРЕНЬКА (мягко, почти шёпотом). Всё будет хорошо. Вы скоро поправитесь, тётя Вера. И дедушка поправится.

НАДЕЖДА. Скоро весна и будет теплее. Осталось совсем немножечко потерпеть.

ВАРЕНЬКА. Мы будем выходить на улицу и греться на солнышке.

НАДЕЖДА. Вот. Правильно.

ВАРЕНЬКА. Мы с мамой любили греться на солнышке. Она мне рассказывала о далёких странах. Читала про Робинзона и сказки Андерсена.

(Замолкает, прислушиваясь к воспоминанию.)

Там всегда всё кончается хорошо.

НАДЕЖДА. Робинзон не сдался. И мы не сдадимся. Мы доживём до весны. До солнца. До нашей победы, товарищи. Обязательно доживём.

(Скрип двери. В комнату входит Любовь. Щурится, вглядывается в полумрак.)

ЛЮБОВЬ. Вера… Есть кто дома?

(Надежда с трудом поднимается. Стоит, держась за стол, пережидая головокружение. Идёт к двери. У порога останавливается, прикрывает глаза, опирается рукой о косяк. Переводит дыхание. Не оборачиваясь, выходит.)

(Варенька опускается на четвереньки — продолжает что-то искать на полу у печи. Яков Моисеевич чуть приподнимает веки. Вера лежит неподвижно.)

(Любовь вешает сумку на спинку стула, проходит к кровати, присаживается, вглядывается в лицо Веры.)

ЛЮБОВЬ (тихо, но твёрдо). Вера…

(Легонько трогает Веру за плечо.)

Вера, что с тобой? Ты жива?

ВЕРА (еле слышно). Люба…

ЛЮБОВЬ. Слава Богу.

(Заправляет выбившиеся волосы под платок, поправляет его.)

Нельзя лежать, Вера. Нельзя. Слышишь?

ВЕРА. Не могу, Люба… Совсем не могу. Словно камень на груди. И темно… всё темно.

ЛЮБОВЬ. Враг у ворот. Срочный фронтовой заказ под угрозой срыва, а они все лежат. Ты уже пятая на моём участке.

(Голос тише.)

Жить нужно, Вера. Вопреки всему жить. Через не могу. Без тебя же тут совсем всё рухнет. Ты нужна. Слышишь? Хоть как-нибудь, хоть на полшага. Но нужна.

ВАРЕНЬКА (не отвлекаясь; спокойно, буднично). Она совсем-совсем уже не встаёт, тётенька. И дедушка тоже уже почти не встаёт. Он только стонет иногда и всё время хрипит.

ЛЮБОВЬ. Час от часу не легче.

(Глубоко выдыхает. Секунду молчит.)

Я понимаю, что тяжело. Невыносимо тяжело. Но нужно карабкаться. Из последних сил карабкаться, Вера. Хотя бы ради ребёнка.

(Переводит взгляд на Вареньку.)

Ты ведь Варенька? Вера рассказывала мне про тебя. Что ты там ищешь?

ВАРЕНЬКА. Чаинки.

ЛЮБОВЬ. Чаинки?

ВАРЕНЬКА. Они провалились. Здесь щёлочки маленькие в полу. Я и тёте Вере с дедушкой собираю.

ЛЮБОВЬ (голос срывается, берёт себя в руки). Бо-о-г мой…

(Пауза — один удар метронома. Направляется к стулу. Присаживается. Достаёт из сумки платок, в который что-то завёрнуто, замирает. Медленно разворачивает.)

На Невском матросы за махорку отдавали свои сухари. Смотри, Вера. Настоящие сухари. Армейские. Здесь как раз всем по сухарику получается.

(Направляется к кровати. Говорит на ходу.)

Сегодня так перемёрзла. Ноги стынут даже в ватиновых чулках.

(Наклоняется, осторожно кладёт сухарь рядом с рукой Веры.)

Товарищи тебе приветы передают.

(Не задерживаясь, идёт к Якову Моисеевичу; каждое движение даётся тяжело.)

ВЕРА (вполголоса). Спасибо, Люба. Прости, что…

ЛЮБОВЬ (говорит на ходу). Мороз в цеху за двадцать пять градусов переваливает.

(Протягивает Якову Моисеевичу сухарь.)

Держите.

(Поворачивается к Вареньке, замирает — хочет что-то сказать, но не находит слов. Протягивает сухарь.)

Держи.

ВАРЕНЬКА (бережно берёт сухарь обеими руками, прижимает к себе). Спасибо вам, тётенька.

ЛЮБОВЬ. На здоровье. Это немного, но всё полегче будет.

(Заворачивает оставшийся сухарь в платок. Чуть тише, почти про себя.)

И один маме.

(Короткая пауза. Смотрит на свёрток, прячет его в карман. Вынимает руку, ощупывает карман. Обращается к Вареньке, голос твёрже.)

Ты кушай, кушай. Не смотри на него.

(Направляется к печи, движения экономные.)

Сейчас чайник поставим. Кипятку выпьем. Согреетесь. Тепло — это первое дело.

(Берёт коробок, чиркает спичкой — и тот выпадает из рук. Сидит неподвижно, глядя на незажжённую спичку в пальцах. Медленно нагибается, поднимает коробок. Чиркает снова. Спичка вспыхивает и тут же гаснет. Вздыхает, сжимает губы, достаёт ещё одну. Бормочет себе под нос, почти ласково, как к живому существу.)

Ну давай, родная. Хоть искорку. Хоть самую маленькую.

(Вторая тоже не загорается. Третья, зажжённая в ладонях, наконец цепляется за газету.)

Есть… Есть тяга. Сейчас разгорится. Сейчас будет тепло.

(Отрывает взгляд от печки, смотрит на Вареньку и Веру.)

Вот и хорошо. Держитесь. Завтра ребят наших к вам пришлю. Помогут с водой и дровами. Вы не одни. Слышите? Не одни.

(Смотрит на огонь. Говорит тише, сама с собой.)

Мама очень тяжёлая. Лежит со страшной водянкой и совсем уже не встаёт. А я всё думаю: если она уйдёт, где мне взять силы на всё это? Где раздобыть всё необходимое для похорон? Гробов нет. Могилы копать некому. Да и чем платить? Нет ведь ничего.

(Тяжёло выдыхает.)

А хочется ведь всё по-человечески…

(Задумалась. Греет руки у печи.)

Сегодня зашла к Ирочке Степановой. Тоже пластом лежит. У неё на днях умер папа.

(Поднимается.)

Мне пора. Мама одна дома. Ты давай, Вера, выкарабкивайся. Нельзя лежать, Вера. Нельзя. Жить нужно.

(Уходит. Движения тяжёлые. У порога останавливается, держится за косяк.)

(тихо)

Держитесь.

(Дверь медленно закрывается. Тишина. Только тихий треск углей в печи.)

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (откашлявшись, слабым голосом подзывает Вареньку). Совсем плохой стал, внучка.

(Поднимает глаза на Вареньку.)

Чувствую, что не увижу я больше майского солнышка.

(Голос тише, не отводит взгляда от неё.)

Вы уж постарайтесь, если сможете, снести меня к Сонечке, когда время моё придёт. Да там и оставьте.

(Рука едва поднимается. С усилием протягивает Вареньке свой сухарь.)

Возьми, внучка.

ВАРЕНЬКА (жалостливо, почти без голоса). Дедушка…

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Вам нужнее.

(Вкладывает сухарь в руку Вареньке, бережно сжимает её пальцы вокруг него.)

ВАРЕНЬКА. Не надо, дедушка. Ты поправишься. Вот увидишь.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Мне он уже без надобности.

(Опускает руки.)

ВАРЕНЬКА (кладёт сухарь рядом с рукой Якова Моисеевича). Весна придёт, и ты опять будешь сидеть у окна…

(Пауза. Он молчит. Она ждёт ответа.)

…и рассказывать разные истории. Ты сам говорил, что ты крепкий. Ты же крепкий, дедушка?

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (слабо улыбается; улыбка не радостная, а благодарная). Сохраните мои рукописи для потомков.

(Переводит взгляд на сухарь у руки. Смотрит отрешённо.)

В них вся моя жизнь. Все они в узле… под кроватью… в дальней комнате. Отче… В руки твои…

(Голос тише, слова путаются. Бормочет неразборчиво, в забытьи — и вдруг отчётливо.)

…Сонечка… Сонечка…

(Замолкает. Губы ещё шевелятся, но беззвучно. Голова медленно склоняется набок. Глаза открыты. Рука свисает с кровати.)

ВАРЕНЬКА (тихо, неуверенно). Дедушка?

(Яков Моисеевич не отвечает. Варенька тянется, касается его руки.)

…Дедушка?

(Пауза. Варенька медленно опускает голову. Тишина.)

(Вера с трудом приподнимается на локте. Смотрит на Якова Моисеевича. Несколько секунд — неподвижно. Переводит взгляд на Вареньку. Голос тихий, но твёрдый, слова даются с усилием.)

ВЕРА. Варенька… ты должна… сделать всё, как я тебе скажу.

(Переводит дыхание, сжимает край одеяла.)

Одевайся… как можно теплее. Бери Ваську… и иди на улицу.

(Короткая пауза, голос дрожит.)

Валенки мои возьми… и шерстяной платок. Обратишься к патрулю. Они… обязательно помогут.

(На фразе «О нас с дедушкой» голос оседает — она заставляет себя договорить.)

О нас с дедушкой не беспокойся.

(Варенька не оборачивается. Держит руку Якова Моисеевича, смотрит на него. Не говорит ни слова. Не плачет. Просто не отпускает.)

ВАРЕНЬКА (шёпотом, не поднимая глаз). Не-е-т…

(Пламя в печи вздрагивает от сквозняка. Метроном отбивает один резкий удар и медленно затихает, плавно уходя вглубь, растворяясь в стылом воздухе. Свет следует за ним — темнеет, комната погружается в полумрак. Тишина. Только едва слышный треск догорающих углей. Ни движения, ни вздоха.)


СЦЕНА III: ВСТРЕЧА В ХОЛОДНОЙ КВАРТИРЕ

(Тишина. Тихий, сухой шелест переворачиваемой страницы альбома. Один короткий удар метронома — и снова ровно, глухо.)

Январь 1942 года. Квартира Веры.

(В комнате стыло. За окном — едва слышный ветер. Время от времени он усиливается: глухо стукает незакреплённая ставня, протяжно гудит в дымовой трубе. Комната почти пуста. Ни стульев, ни книг у печи — всё, что могло гореть, сгорело. Только кровати и старый стол. Пустота, которую нечем заполнить.)

(Варя возится у печки, подкладывает в огонь перья из распоротой подушки. Печь несильно дымит. На кровати неподвижно лежит Вера — слабая, больная. Внезапно из репродуктора щёлкает. Звук метронома резко обрывается.)

ГОЛОС ДИКТОРА (ровно, официально, полный уровень громкости). От Советского Информбюро. За прошедшие сутки на Ленинградском фронте наши части вели упорные бои местного значения.

(Голос Диктора плавно уходит на второй план: громкость снижается, тон становится нейтральным фоновым. Одновременно вступает Голос Варвары Николаевны — он становится основным, перекрывая фон ровно настолько, чтобы не заглушить его полностью.)

ГОЛОС ДИКТОРА (на приглушённом фоне, ровно, без акцентов). Противник продолжает попытки прорыва, но все атаки успешно отбиваются. На ряде участков фронта обстановка остаётся напряжённой. Предприятия города, несмотря на тяжёлые условия, продолжают выпускать вооружение и боеприпасы. Усилены меры по организации снабжения населения продовольствием и топливом. Ведётся работа по расчистке улиц от снежных заносов.

ГОЛОС ВАРВАРЫ НИКОЛАЕВНЫ (за сценой; тихо, но ясно; основной голос сцены; темп чуть медленнее обычного). Я столько раз вспоминала этот момент. Этот едкий дым из печи. И как я боялась, что если она погаснет, то вместе с ней погаснет и весь мир. А потом появился он…

(Пауза — секунда. Только фоновый Голос Диктора.)

ГОЛОС ВАРВАРЫ НИКОЛАЕВНЫ. …человек в военной шинели. И когда он вошёл, мне вдруг стало не так страшно. Просто от того, что он здесь. И этого было достаточно.

(Голос Диктора звучит фоном ещё секунду-две, затем плавно возвращается к исходному уровню.)

ГОЛОС ДИКТОРА (полный уровень громкости, ровно, официально). Такова сводка на сегодня.

(Голос Диктора замолкает. На секунду — тишина. Репродуктор щёлкает. Снова тихий, ровный стук метронома.)

(Тихий, осторожный скрип — дверь едва приоткрывается. За дверью — глухой, подавленный кашель. Кто-то пытается отдышаться. Пауза. Снова скрип — дверь открывается шире. В проёме — человек в военной шинели. Это Николай. Стоит, не решаясь войти. Всматривается.)

НИКОЛАЙ (речь даётся с усилием; первый слог застревает, старается говорить мягко). З-з-здравствуйте…

(Тишина. Варенька возится с заслонкой, не поднимая глаз. Движения скупые, экономные.)

А п-печурка-то ваша с х-характером… Вон как чадит.

ВАРЕНЬКА (не отрываясь от печи). Это от перьев. Дыма много, а тепла совсем нет.

НИКОЛАЙ (пытается выровнять дыхание, но первый слог застревает; повторяет, преодолевая блок; рука невольно тянется к карману). Я в-в-вам помогу. У вас совсем ничего не п-получается.

ВАРЕНЬКА (мельком глянув на Николая). Мой папка тоже военный.

НИКОЛАЙ. Дайте-ка я поправлю…

(Осматривает заслонку печи.)

ВАРЕНЬКА. Он тоже с медалями. Я знаю.

НИКОЛАЙ. Д-дверца просела.

ВАРЕНЬКА. Он нам с мамой писал.

НИКОЛАЙ (стараясь говорить ровнее). А к-как зовут твою маму?

ВАРЕНЬКА. Мою маму звали Аня. Она на небе сейчас.

(Пауза. Один удар метронома. Николай замирает. Хочет что-то сказать, но слова застревают. Вместо них короткий, подавленный кашель в сгиб локтя. Опускает руку, пальцы сжимаются в кулак и тут же разжимаются. В эту же секунду пламя в печи окончательно гаснет. Едкий дымок ещё вьётся над заслонкой, но тепла больше нет. Тишина становится осязаемой.)

НИКОЛАЙ (шёпотом, голос срывается; первый звук не выходит — делает вдох, пробует снова). А-а-Анна… А т-тебя как звать?

ВАРЕНЬКА. Варя.

НИКОЛАЙ (голос сбивается, с усилием). Вы из д-д-двенадцатой квартиры?

ВАРЕНЬКА. Да. Это наша квартира была. Туда Гитлер бомбу свою кинул, и она разрушилась. Теперь я здесь живу с тётей Верой. Она меня к себе забрала. А раньше с нами ещё и дедушка жил. Он тоже на небе сейчас.

(На слове «Да» Николай судорожно тянет руку к вороту гимнастёрки: не хватает воздуха. Пальцы нащупывают пуговицу, но не могут её расстегнуть — рука не слушается. Зажмуривается. По щеке катится слеза. Метроном сбивается — частота ударов резко растёт. Тишина. Два удара метронома.)

НИКОЛАЙ (пауза; сглатывает, голос срывается, с усилием). Д-да как же это…

(Медленно снимает ушанку — пальцы не слушаются, рука дрожит. Опускает вещмешок на пол — тот глухо стукает о половицу. Опускается перед Варенькой на колени: по частям, через усилие — сначала опирается на стол, потом на бедро, потом на колено. Разматывает платок и тряпки, намотанные у неё на голове. Проводит ладонью по её волосам, касается лица — движения осторожные, почти боязливые. Они смотрят друг на друга. Николай плачет — беззвучно, не вытирая слёз.)

Н-н-неужели это ты, д-доченька? К-какая ты стала…

ВАРЕНЬКА (шёпотом, ещё не веря, что перед ней отец). Папка…

НИКОЛАЙ. Д-доченька…

ВАРЕНЬКА (голос срывается в крик, бросается к нему, обнимает за шею, прижимается). Папка!

(На крике «Папка!» метроном ускоряет ритм и резко обрывается. Звенящая тишина. Тихий голос Вари, тяжёлое дыхание Николая.)

ВАРЕНЬКА (уткнувшись ему в плечо; тише). Родненький… Я знала. Я знала, что ты придёшь. Ты живой…

(шёпотом, почти без голоса)

Живой…

(Николай хочет сказать что-то, открывает рот, но не может: из груди выходит долгий, беззвучный выдох. Замирает. Не отводя взгляда от Вари, тянется к нагрудному карману. Достаёт блокнот и огрызок химического карандаша. Начинает писать. Свет ложится на руки Николая и страницу блокнота. Варя в полутени, следит за его рукой. Карандаш с усилием царапает бумагу — каждый штрих отчётливо слышен в тишине. Через несколько секунд этот звук начинает стихать, перерастая в тихую и ровную интонацию голоса за сценой — Голос Николая.)

ГОЛОС НИКОЛАЯ (за сценой; без заикания, спокойный, тихий). Рад тебя видеть, доченька. После ранения долго приходил в себя. Контузия. Совсем плохой был. Хотели комиссовать. Но перевели сюда, как специалиста. Налаживаем работу дороги по Ладожскому озеру. Вырвался к вам с мамой. Повидаться. Прости, что не успел.

(Пока звучит голос, Николай продолжает писать. Движения мелкие, экономные. Когда голос затихает, закрывает блокнот, убирает его в карман. Ставит вещмешок на стол. Развязывает узел — пальцы не слушаются, узел не поддаётся. Наконец достаёт буханку хлеба, бережно выкладывает.)

НИКОЛАЙ (короткими фразами, паузы на дыхание; заикание — на ударных словах). П-продукты.

(Достаёт галеты, кладёт рядом с хлебом, поправляет, чтобы лежали ровно.)

К-кое-что удалось с-собрать.

(Достаёт банку сгущённого молока. Поворачивает этикеткой к Варе, протягивает. Пытается вытолкнуть слово — первый звук не выходит. Короткий вдох.)

(наконец, тихо, с усилием)

М-м…

ВАРЕНЬКА (тихо, подсказывает). Молоко. Пап.

НИКОЛАЙ (кивает, голос срывается). Д-да. Т-тебе, дочка.

(Ставит банку на стол.)

Кушай, дочка. Кушай.

(Пауза. Сглатывает. Пытается сказать — первый слог не выходит. Прорывается надрывный, сдавленный кашель. Отворачивается, прикрывает рот ладонью, стараясь не напугать Вареньку. Секунда. Сглатывает, опускает глаза, говорит тише — заикание становится тяжелее.)

А-а-а… Анечка… Как же так? Не д-дождалась…

(Варенька не тянется к еде. Стоит, прижавшись к отцу. Николай обнимает её, гладит по голове, закрывает глаза. Оба замирают. Она отстраняется, не выпуская отца, переводит взгляд на кровать Веры.)

ВАРЕНЬКА. Тётя Вера… Она не встаёт. Но она сильная, папка. Очень сильная.

НИКОЛАЙ (пытается говорить ровно, но заикание прорывается; проталкивает слова). С-с-сейчас, доченька. С-сейчас всё у-устроим.

(Подходит к кровати, присаживается на край. Пружины отзываются тихим скрипом. Бережно берёт Веру за руку.)

В-Вера…

ВЕРА (приоткрывает глаза, еле слышно). Я знала… ты придёшь.

(Не пытается подняться, не двигается. Просто смотрит на Николая.)

НИКОЛАЙ (старается говорить спокойно, но на первом слоге спотыкается). Т-тише… Тише, Вера. Не надо.

ВЕРА. Николай…

НИКОЛАЙ. Ты всё с-сделала. Всё, что могла.

(Вера слабо улыбается — уголок губ поднимается и тут же опускается.)

С-спасибо тебе.

(Приподнимает Веру. Подносит фляжку к губам. Вера делает несколько тяжёлых глотков.)

ВЕРА. Теперь она в надёжных руках.

(Пауза. Закрывает глаза. Дыхание ровнее.)

НИКОЛАЙ. В н-надёжных.

(Варенька подходит, прижимается к отцу. Он обнимает её одной рукой. Первый слог не даётся — замолкает, пробует снова.)

Её н-н-надо… Н-надо в стационар.

ВЕРА. Всё хорошо… Я чуть-чуть ещё полежу… и встану.

НИКОЛАЙ. Хоть бы м-место нашлось.

(За окном — резкий порыв ветра. Тишина. Вера делает ещё один тяжёлый вдох.)

(Оглядывает комнату. Замечает — огонь в печи погас. Короткий вдох.)

С-сейчас всё н-н… н-н-н…

(Пытается вытолкнуть слово «налажу», но звук застревает — сухой, короткий кашель. Сглатывает, сжимает пальцы в кулак, торопливо достаёт блокнот и огрызок карандаша. Поворачивает блокнот к Вареньке. Пишет крупно, с нажимом, пытаясь произнести.)

(на одном выдохе, голос срывается на первом слоге)

Н-н…

ВАРЕНЬКА (подхватывает). Налажу.

НИКОЛАЙ (кивает; негромко, с усилием). Н-н… н-налажу. Сейчас всё н-налажу.

(Варенька кивает. Николай убирает блокнот, говорит короткими фразами.)

С-сначала печку. Потом чай. А п-потом…

(Подходит к печи.)

Ну з-здравствуй, к-красавица. Что же ты…

(Осматривает корпус, трогает заслонку. Пальцы не слушаются — движения мелкие, экономные.)

Такая капризная.

(Возится с заслонкой. Та прилегает неплотно — ветер тянет в трубу. Воздух с тонким, злым свистом уходит в дымоход.)

Х-хотя бы… тянуть не будет. А с т-топливом… нужно что-то решать.

(Наконец плотно прикрывает заслонку. Свист в трубе тут же обрывается. В комнате тише. Ветер за окном — ровный, глухой гул. Николай замирает, прислушивается, медленно выпрямляется, опираясь о печь. На пальцах остаются тёмные следы сажи. Метроном отбивает ровный, спокойный пульс.)

(Варенька подходит к столу. Смотрит на продукты. Медленно берёт банку сгущёнки, прижимает к груди, несёт к Вере.)

ВАРЕНЬКА. Тёте Вере сначала надо.

(Присаживается на кровать. Наклоняется с усилием — рука дрожит. Замирает. Снова тянется. Кладёт банку у подушки. Отстраняется. Глубокий вдох.)

(Николай присаживается на край кровати. Пружины тихо скрипят. Варенька прижимается к нему, уткнувшись лицом в шинель. Он обнимает её — бережно, одной рукой. Она тянется к Вере, берёт её слабую руку, кладёт себе на колени. Прижимает ладонью. Николай опускает взгляд, видит этот жест. Медленный, тихий вдох. Кладёт ладонь поверх рук Веры и Вареньки. Пальцы едва заметно сжимаются. Этот жест — не просто прикосновение: обещание, что они не одни.)

(Тишина. Метроном медленно затихает, уходя вглубь, растворяясь в стылом воздухе. Свет следует за ним — блокадная комната тает в полумраке, оставляя тишину. Пауза. Ни звука. Ни треска углей, ни ветра за окном. Тихий, сухой шелест переворачиваемой страницы альбома. Короткая пауза. Из тишины проступает ровное, неторопливое тиканье настенных часов.)


СЦЕНА IV: АЛЬБОМ. ВОСПОМИНАНИЯ

Наши дни. Уютная комната. На столе — раскрытый семейный альбом. За ним — Варвара Николаевна.

(Издалека, за окном — едва слышный звук проезжающего трамвая. Во дворе раздаётся весёлый детский смех. Сразу вслед за ним — спокойный, тёплый женский голос.)

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (за сценой, негромко, мягко, привычно). Настенька, подожди Мишу. Не спеши, милая.

(Варвара Николаевна отвлекается от альбома. На лице — мягкая, едва заметная улыбка. Снова смотрит на снимок — улыбка становится внутренней. Пальцы задерживаются на фотографии. Взгляд — не здесь, где-то далеко. Замирает — перестаёт дышать. Тиканье часов и звуки улицы растворяются в тишине.)

ВАРВАРА НИКОЛАЕВНА (тихо, не поднимая глаз). Какая же я тогда была… Совсем ребёнок. А держалась, будто взрослая.

(Свет в комнате мягко гаснет. В центре сцены вспыхивает узкий, холодный луч — выхватывает блокадную комнату. Варвара Николаевна остаётся в полутьме, за пределами луча. Одновременно из репродуктора звучит Голос Диктора — громкость чуть выше фонового уровня.)

ГОЛОС ДИКТОРА (ровно, без интонации, темп спокойный). Говорит Ленинград. Говорит город Ленина. Слушай нас, родная стра…

(Треск эфира нарастает. Голос Диктора растворяется в шуме помех. Узкий луч дрожит — как от микровибрации. Секунда тишины. Только далёкий, глухой гул — фон осаждённого города.)

(Почти незаметно вступает метроном: глухой, размеренный стук — сначала едва различимый, потом набирающий привычный уровень. Луч света фиксируется на блокадной комнате. Коптилка давно погасла. В печи — слабое мерцание углей, пламя еле теплится. Холод осязаем: движения замедленные, дыхание — облачками пара. На стене — единственная фотография в деревянной рамке. На снимке — Николай, Анна и Варенька. Варенька стоит перед снимком, тянется рукой — не касается. В другой руке — кукла Маша: потрёпанная, с вышитыми глазками, с нитяными косичками.)

ВАРВАРА НИКОЛАЕВНА (из полутьмы, за пределами луча; тихо). Я подолгу стояла у этой фотографии. Просто не могла уйти. Рядом с ними мне становилось теплее.

(Луч света сгущается. Одновременно — Голос Вареньки.)

ГОЛОС ВАРЕНЬКИ (за сценой; шёпотом, отчётливо, на выдохе). Мамочка, не волнуйся. Я с тётей Верой живу.

(Варенька трёт глаз, опускает руку.)

Папочка, миленький, ты только держись…

(Пауза. Голос Вареньки чуть дрожит.)

Ты только вернись. Пожалуйста.

(Варенька наклоняет голову, прислушивается. Прижимает куклу к груди, снова смотрит на снимок. Пауза — две секунды. Ровный стук метронома. Сквозь него — медленный, чуть прерывистый вдох Варвары Николаевны. Варенька отводит взгляд от фотографии. Луч смещается, ложится на кровать. На кровати Вера — слабая, больная; дышит медленно, тяжело.)

ВАРЕНЬКА (тихо, спокойно, как о самом обычном деле). Тётя Вера… Я её положу?

ВЕРА (хрипло, не сразу понимая). Что, милая?

ВАРЕНЬКА. Машу. Я её туда положу. Чтобы вам теплее было.

(Пауза — две секунды. Вера понимает. Но не может ни запретить, ни утешить. Только выдыхает. Варенька делает два медленных шага к печи. На ходу, шёпотом, почти про себя, но слышно.)

Прости, Машенька. Но тёте Вере правда нужно тепло.

(Присаживается у печи. Поправляет кукле платьице, расправляет косички, стряхивает пылинки. Задерживается. Бережно кладёт куклу на угли. Тихо, обращаясь к кукле — успокаивает, прощаясь.)

Посиди тут, Маша. Тут тепло. Я только на минуточку. Я рядом.

(Лёгкий, сухой треск. Свет от огня на мгновение выхватывает лицо Вареньки: в нём — детская растерянность и взрослая решимость. Метроном — длинный, задержанный удар, как вздох. Тихо, без слёз, просто как факт; голос сливается с тишиной, но фраза разборчива.)

Теперь будет теплее.

ВЕРА (шёпотом). Прости, Господи…

(Свет ложится на Вареньку. Она не отворачивается. Смотрит, как исчезает Маша. Не плачет. Просто ждёт, когда станет теплее.)

ВАРЕНЬКА (тихо). Я посижу тут, пока разгорится. А потом приду к вам.

(Вера не отвечает. Только поворачивает голову и одними глазами благодарит. Метроном звучит ровно, уверенно. Свет от углей постепенно тускнеет, комната погружается в полумрак.)

(Луч застывает на фотографии. На секунду задерживается на лицах родителей — и резко срывается в темноту. Метроном теряет ритм — удары чаще, темп растёт.)

(Издалека коротко и пронзительно звучит нарастающий сигнал сирены. Сирена обрывается. На секунду полная тишина. И только потом, сквозь отчаянный ритм метронома, приходит глухой, тяжёлый отзвук разрыва снаряда. Как эхо, докатившееся до комнаты.)

(На звуке эха луч резко вспыхивает, выхватывая фигуры Веры и Вареньки. Вера на кровати, Варенька рядом на полу. Они не кричат. Только инстинктивно прижимаются друг к другу. Вера тянет Вареньку к себе, закрывает ладонью её ухо. В тот же миг дом вздрагивает: по стенам проходит вибрация, с потолка сыплется мелкая штукатурка, оседая серой пылью на плечи и волосы персонажей. Вибрация длится две секунды.)

(Луч дрожит — синхронно с вибрацией. Становится чуть тусклее.)

ВЕРА (тихо, ровно). Всё обойдётся.

(Пауза — две секунды. Метроном резко сбрасывает темп: возвращается к обычному, ровному, глухому стуку. Луч перестаёт дрожать, застывает холодной, строгой линией. Варвара Николаевна делает прерывистый вдох — он ложится поверх ровного стука метронома.)

ВАРВАРА НИКОЛАЕВНА (из полутьмы). Мы не прятались. Не было сил бежать. Но она всё равно меня закрывала. Даже когда у самой уже едва оставались силы.

(Резкий переход: свет вспыхивает мягко, по-домашнему, без холода блокадного луча. Звук метронома плавно перетекает в ровное тиканье часов. За окном снова скользит звук трамвая, издалека доносится лёгкий, спокойный гул города. Варвара Николаевна за столом. Пальцы лежат на странице альбома. Взгляд — ещё не до конца вернулся из прошлого. Делает короткий, прерывистый вдох.)

(Смахивает слезу. Медленно переворачивает страницу. Тихий, сухой шелест. Замирает. Перед ней — тот самый снимок отца: Николай в гимнастёрке. Пальцы едва касаются пожелтевшего фото. Проводит кончиком пальца по улыбке отца.)

ВАРВАРА НИКОЛАЕВНА (тихо, к снимку). Папа… Ты ведь знал, что мы справимся, правда? Ты потому и улыбаешься здесь — чтобы мне было на что опереться, когда станет совсем темно.

(Пауза. Не отводит взгляда от фотографии.)

Мы не сдались, папа. Мы выстояли. И я всё помню.

(Бережно закрывает альбом. Пальцы задерживаются на обложке. Проводит по ней ладонью — хочет удержать тепло, которое осталось в памяти. На секунду закрывает глаза. В тишине щёлкает застёжка — тот самый тихий, осторожный звук, что был в начале спектакля. Ладонь остаётся на обложке. Несколько секунд. Тишина. Медленно, прощаясь, убирает руку.)

(Делает медленный вдох. Лёгкая, едва заметная улыбка. Тиканье часов и городской гул плавно исчезают, растворяясь в тишине.)

(Тишина.)

ЗАНАВЕС


© Михаил Реденков, 2025–2026