Изменение сознания. Книга 1. Сущность. Главы 10, 1

Глава 10. Первые тени.

Прошло несколько недель после того случая с младенцем. Слухи об Алексе разошлись быстро — не громко, не газетами, а тихим, липким, деревенско-городским способом: «Есть один, руками лечит. Без шарлатанства. Реально помогает».
Сначала приходили обычные люди — бабушки, матери, рабочие. Но потом стали появляться совсем другие. Дорогие пальто, кожаные перчатки, ухоженные лица. Некоторые приезжали на машинах, останавливали их у подъезда, но старались не светиться.
Появились первые неплохие деньги. Он мог позволить себе перестроить одну комнату в его маленькой квартирке в кабинет для приёмов и купить туда хороший массажный стол, диван и пару стульев для посетителей. Рядом — на письменном столе — лежал шунгит. Просто как «камень».
Лечение
— Где болит? — спрашивал он спокойно.
— Да не болит… просто давит всё… я не могу спать… — говорила молодая женщина, нервно теребя перчатки.
Алекс просил её лечь, закрыть глаза. Он садился рядом, клал правую руку над солнечным сплетением — не касаясь тела — и слегка прищуривался. Покалывание в центре ладони приходило быстро — теперь почти мгновенно. Не как раньше — минутами, а за десять, пятнадцать секунд. Будто кто-то уже встречал его энергию. Женщина дышала тяжело, потом — тише, ровнее. Скулы расслабились. Через пару минут она уснула.
Алекс медленно вёл руками вдоль её тела — голова, грудь, живот, ноги — выравнивая ауру. Как учила Джуна: не давить, не «лечить», а дать организму возможность самому восстановиться.
Через двадцать минут она проснулась — с удивлением посмотрела в потолок.
— Что… всё? Я… заснула?
— Да. Всё в порядке. Вам просто нужно отдохнуть.
Она положила на стол деньги — крупную купюру.
— Если можно… я приду ещё.

После каждого сеанса Алекс обязательно шёл на кухню, открывал кран и долго держал руки под холодной водой. Потом — ладонями к чугунной батарее, чтобы «сбросить остатки чужого». Раньше он уставал. Сейчас — почти нет. Иногда даже ощущал избыток энергии, будто кто-то вливал в него силу изнутри.
Он всё чаще носил шунгит в кармане. И чувствовал: камень стал «откликаться». Как тёплая пульсация. Иногда — словно тихий зов.

Однажды вечером позвонили.
На пороге стояла красивая женщина лет тридцати пяти. Дорогая шубка, аккуратный макияж, холодные глаза.
— Мне вас рекомендовали. Очень просили не называть имени…
Он кивнул, впустил.
Она говорила тихо. Что у неё всё есть — деньги, дом, поездки, — но нет покоя. Муж изменяет, ночует не дома, она не ест, не спит.
— Если честно… я просто хочу перестать чувствовать боль.
Алекс помог. Сделал то же, что и с другими, — рука, тепло, покалывание, ровное дыхание. Она плакала без звука, но ушла спокойной. Оставила конверт. Внутри была крупная сумма. Очень крупная.

Алекса насторожил звук. Не один человек — несколько. Он подошёл, посмотрел в глазок.
Двое мужчин. В пальто. Спокойные лица, но глаза — жёсткие.
— Здравствуй, Александр. Можно войти? Разговор серьёзный.
Он молча отступил.
Они прошли, осмотрели комнату, мебель.
— Ты парень толковый. Людям помогаешь. И всё бы хорошо… но ты же понимаешь — мир не бесплатный.
— Я никому ничего не должен.
— А вот тут ошибаешься. Помнишь такую… Ирину?
(Назвали имя той самой женщины.)
— Она сказала, что ты берёшь хорошо. Десятками тысяч. И что ходят к тебе и бедные, и богатые.
Пауза.
— Мы не против. Работай. Но теперь — 30 % с каждого. Или будет плохо.
Алекс почувствовал, как шунгит в кармане вдруг стал горячим. Не обжигал, но будто предупреждал. Он смотрел на этих людей. И впервые почувствовал не раздражение, не страх, а странное внутреннее спокойствие. Будто кто-то рядом тихо сказал: «Не бойся. Ты не один».
Они стояли в комнате свободно, как у себя дома. Один сел на подоконник, другой подошёл ближе, к столу, где лежал шунгит.
Пальцы чуть коснулись камня.
— Тяжёлый… чёрный. Что это вообще такое? Амулет?
Саша медленно сказал:
— Просто камень. Не трогайте.
Тот усмехнулся, не убрал руку. И именно в этот момент Саша почувствовал — как будто из камня вырвалась тонкая горячая струна и коснулась его груди. Не больно — скорее, как удар сердца, но чужого сердца. Камень будто… откликнулся. В голове — коротко, ясно: «Не бойся».
Мужчина снова:
— Значит, так. 30 процентов. Каждый день, с каждого клиента. Иначе…
Он не успел договорить.
Алекс не двигался. Только смотрел. И вдруг тот, что касался камня, резко отдёрнул руку, будто его кольнуло током.
— Эй! Ты что тут устро… — начал второй.
И остановился. Потому что воздух в комнате стал другим. Плотным, как перед грозой. Тишина зазвенела. Шторы дрогнули, хотя окна были закрыты. Мужчины невольно переглянулись. Алекс всё ещё сидел на стуле. Но ладонь его медленно приподнялась — не угрожающе, а будто он отталкивал воздух. У того, что стоял ближе, внезапно ослабли колени. Он схватился за подлокотник кресла. Дыхание стало тяжёлым, сердце сильно сдавило. Он побледнел.
— Эй… хватит, что ты делаешь?..
— Ничего, — тихо сказал Алекс. — Просто уходите.
Первый, тот, что трогал камень, потянул друга за рукав:
— Пошли… Пошли!
Они вышли быстро, не оглядываясь. Дверь закрылась неожиданно тихо.

Тишина. Только тиканье дешёвых настенных часов. Алекс сидел неподвижно, тяжело дыша. Лоб был холодный. На ладони ещё ощущалось жжение — как будто камень оставил след. Он достал шунгит из кармана. Тепло. Словно живой.
И вдруг — короткая вспышка. Не глазами — внутри.
Гробовая тишина. Каменная комната. Мерцающие свечи. Старик, склонённый над чёрным камнем, который лежал на алтаре. Пальцы в крови. И тихий шёпот:
«Si evigilat, non revocabitur...»
(Если пробудится — вернуть невозможно…)

Алекс резко втянул воздух. Видение исчезло. Он сидел долго. Потом поднялся, подошёл к окну. Снаружи темнело, фонари зажигались один за другим. Он впервые понял: теперь всё изменилось. Вернуться в прежнюю жизнь? Он уже не хотел.

Глава 11. Иероним Фогель

День у Себальда начинался туманом. С Пегница поднимался влажный пар. Колокол церкви ударил семь раз, и звук скользнул по черепичным крышам, смешиваясь с кашлем дворников во дворах.
В дверь постучали — коротко, настойчиво. Парацельс оторвался от записей. На столе лежали раскрытая тетрадь, ступка с истёртыми травами, два пузырька и узкий стеклянный флакон в кожаном футляре.
— Входите.
Дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти: худой, аккуратный, с усталым лицом и длинными пальцами, испачканными чернилами. На груди — маленький серебряный знак Нюрнберга.
— Доктор Теофраст фон Гогенгейм? — уточнил он.
— Да. А вы?
— Иероним Фогель. Городской врач при госпитале Святого Духа.
Он поклонился чуть ниже, чем требовала его должность. Имя «Парацельс» он произнёс осторожно — будто пробуя вкус спорного лекарства.
— Я слышал о вас, господин доктор.
— Слышать можно разное, — сухо ответил Парацельс.
— Чем обязан вашему визиту?
Фогель помедлил — выбирая слова, как хирург выбирает, куда ставить первое рассечение.
— У меня больной. Мальчик. Десяти лет. Сын резчика по дереву. Уже четвёртый день лихорадка. Мы сделали всё, что положено: кровопускание, пиявки, уксусные обтирания. Дыхание плохое. Сердце… — он сжал пальцы. — Если к вечеру не будет перелома, он не переживёт ночь.
Парацельс молчал, изучая его.
— Почему вы пришли ко мне? — наконец спросил он.
— Потому что вчера один пивовар сказал, что вы «смотрите на мир так, будто видите сквозь камень». А мне сейчас всё равно, через что вы видите. Лишь бы ребёнок дожил до Пасхи.
Парацельс взял несколько пузырьков, завернул в ткань и бросил в сумку.
— Пойдёмте, доктор Фогель. Посмотрим вашего мальчика.
Госпиталь Святого Духа висел над рекой, как длинный каменный мост. Тёмная деревянная крыша нависала над водой; узкие окна глядели вниз — как усталые глаза стариков. Внутренний двор пах дымом, кислой капустой и уксусом. Фогель провёл Парацельса в общий зал. Ряды коек, тряпичные занавески, тяжёлый запах пота, сухих трав и кислого вина.
— Здесь бедные, — тихо пояснил он. — Богатые лежат выше. Но мальчик… здесь.
Они подошли к дальней койке. Светловолосый ребёнок лежал неподвижно; лицо горело жаром, губы потрескались, дыхание свистело, будто воздух цеплялся за рёбра. Парацельс присел рядом. Осторожно взял его за запястье. Закрыл глаза. Пульс — беспорядочный, рваный. В груди — тяжёлая, вязкая тишина.
«Застой. Воздух не проходит. Тело само в тупике».
— Его исповедовали? — спросил он.
— Вчера. Священник сказал: «Теперь всё в руках Господа».
Парацельс открыл глаза.
— В руках Господа — хорошо. Но пока руки у нас.
Он достал флакон с тёмной жидкостью и маленький мешочек с сероватым порошком.
— Что это? — насторожился Фогель.
— Настой опия с настурцией. Немного очищенной сурьмы. И капля витриола.
— Минералы? Внутрь? Нас за это…
— За многое можно сжечь, доктор Фогель, — перебил Парацельс. — Но мальчик умрёт по правилам. Или, возможно, выживет — против них.
Фогель замолчал. Потом тихо произнёс:
— Делайте.
Парацельс развёл порошок в тёплой воде, добавил несколько капель настоя и осторожно напоил смесью ребёнка. Затем положил ладони — одну на лоб, другую на грудь. И закрыл глаза. Комната стала будто плотнее. Воздух сгустился — как перед грозой.
Парацельс дышал медленно, ровно. Пальцы едва заметно дрожали. Фогель смотрел — и не мог отвести взгляд. Мальчик сначала застонал, потом судорожно вдохнул. Грудь поднялась высоко, страшно — и рухнула. Несколько мгновений он не дышал вовсе.
— Господи… — прошептал Фогель.
Парацельс не убрал рук. Ребёнок снова вдохнул — тяжело, влажно, но ровнее. Свист стал глубже, но ритм выровнялся. Жар отступил от висков.
— Ночью будет хуже, — сказал Парацельс. — Его прорвёт в пот. Главное — не пускать холод. Пусть тело делает свою работу.
— Я… останусь здесь, — тихо сказал Фогель.
— Хорошо, я тоже.
Ночь была долгой. Кто-то бредил, кто-то отпевал себя шёпотом, кто-то умер в углу — и тишина ворочалась вместе с ними. К полуночи мальчика прорвало. Жаркий пот, красные пятна на шее, рубаха промокла. Парацельс менял тряпки, давал воду. Фогель молчал и помогал. К рассвету дыхание стало тише. Ребёнок заснул — впервые по-настоящему. Фогель долго смотрел на него. Затем — на Парацельса.
— Это… не колдовство? — спросил он негромко.
— Если хотите — называйте так, — устало ответил Парацельс. — Для меня это правильное лекарство. И понимание души. Когда лекарство и душа идут в одну сторону — тело идёт за ними.
Фогель посмотрел на мальчика ещё раз.
— О вас пойдут слухи. Разные.
— Слухи идут быстрее истины, — сказал Парацельс. — Вы врач. Вам выбирать, что вы видели: человека, нарушившего правила… или того, кто спас ребёнка.
Фогель протянул руку.
— Сегодня я видел того, кто не позволил смерти прийти по расписанию. Этого достаточно.

Они пожали руки. Так в Нюрнберге появился первый рассказ о докторе, который лечил жар руками и камнем, нарушал порядок и возвращал людей от порога смерти. А где-то в глубине города уже начиналась другая волна — недовольство тех, кому не нравилось, что чья-то правда сильнее их правил.

Февральское солнце было бледным, как вымытая старая монета. Снег подтаял на мостовой, но холод в тенях переулков оставался — звонкий, плотный, как сталь.
Доктор Фогель пришёл за Парацельсом без церемоний: постучал быстро, открыл дверь и сказал одно:
— Там случай. И не простой. Пойдёмте.
Они шли по Нюрнбергу, где шум рынков наполнял воздух: крики торговцев, звон молотков, запах жареного лука и свежей кожи. Дома становились богаче с каждым поворотом — резные балки, цветные ставни, выступающие этажи. Но дом, к которому привёл Фогель, отличался от остальных. Это был массивный каменный двухэтажный дом на углу площади — сложенный из ровных плит песчаника, с тяжёлой дубовой дверью, окованной железом. Над входом — герб семьи: три сосновые ветви и старинные латинские буквы.
— Дом Крамеров, — тихо сказал Фогель. — Семья влиятельная. Их слово весит больше, чем гильдейские печати.
— Знатное семейство, — отметил Парацельс.
— Знатное, но упрямое, — сухо добавил Фогель. — И… недоверчивое. Домашний врач не хотел звать никого, кроме себя. Но болезнь хозяина… нехороша.
Внутри дом поражал богатством: тёмный дуб, стены, покрытые воском, огромная картина Святого Себастьяна над камином. Их встретила хозяйка — женщина в тёмно-вишнёвом платье. Лицо усталое, но голос ровный:
— Вы доктор Парацельс?
— Да, госпожа.
— Мой муж с ночи в жару. Он бредит… иногда не узнаёт меня. Доктор Ганс полагает, что нужно снова пустить кровь, но доктор Фогель сказал, что вы лечите иначе.
Женщина произнесла это так, будто шагала по тонкому льду — между надеждой и страхом.
Ганс, домашний врач, стоял у кровати. Лицо сердитое, глаза маленькие, недоверчивые. На столике — таз со свежей кровью.
— Это и есть тот самый… — начал он, но Парацельс не дал фразе закончиться.
— Я, — спокойно сказал он.
Ганс поправил цепь городского врача:
— Мы действуем согласно правилам медицины. Кровопускание, уксус, компрессы… Если тело ослабло и не выдерживает лечения — вина не наша.
Парацельс не спорил. Он подошёл к больному. Лоб ледяной. Грудь — раскалена. Пульс тонкий, будто треснувшая струна. Дыхание неглубокое.
— Когда началось? — спросил он.
— Вчера вечером, — сказала хозяйка. — Он ел пироги с южными орехами. Сказал, что «горит внутри». Ночью поднялся сильнейший жар.
Ганс хотел что-то вставить, но Фогель прервал:
— Давайте дадим доктору Парацельсу работать.
Парацельс повернулся к женщине:
— Орехи были горькие?
— Да… завезённые с юга.
Парацельс кивнул. Всё стало ясно.
Он достал пузырёк с настойкой и маленький пакет с сероватым порошком.
— Он отравлен маслом горького ореха. Яд не убивает сразу — он обжигает внутренности. Я могу помочь. Но лечение покажется странным.
— Делайте всё, что нужно, — сказала хозяйка.
Когда больной выпил приготовленную смесь, началось очищение: резкое, болезненное, но спасительное. Вскоре больной заснул уже нормальным сном. Пульс ровнялся.
— Он будет жить, — сказал Парацельс. — Завтра будет слаб. Никакого мяса, никакого вина. Только тёплая вода и хлеб.
Хозяйка расплакалась тихим облегчённым плачем.
— Доктор… наш дом вам обязан жизнью. Если вам когда-нибудь понадобится слово в Совете — мы помним добро.
Фогель кивнул Парацельсу: всё произошло так, как он ожидал. Ганс уходил молча. Это молчание было тяжелее любого обвинения. В дверях стоял Нирс — тонкий, настороженный. В его взгляде было что-то тёмное, внимательное, животное.
Он видел, что делает Парацельс. И понимал… слишком много.