На изломе советской империи Глава 10

На следующий день состоялись прощание и похороны. День выдался туманным и пасмурным, небо висело низко, время от времени шёл моросящий дождь. Собралось много людей: старые товарищи отца, коллеги с комбината, соседи, знакомые, чьих имён Максим уже не мог вспомнить, но чьи лица были ему знакомы с детства.

Отец Максима почти всю жизнь проработал на металлургическом комбинате и прошёл путь от простого рабочего до заместителя директора по снабжению и сбыту. Одновременно он выполнял функции парторга — и в этом была вся его суть: он умел и руками работать, и защищать интересы простых рабочих, к нему всегда прислушивались мастера и начальство. Завод, несмотря на трудности, выделил два автобуса для желающих проститься, оплатил часть расходов на похороны — не из формальности, а из уважения.

Прощание проходило в доме культуры комбината. В зале, где когда-то отец вручал грамоты лучшим работникам, где гремели заводские концерты и новогодние утренники, куда Максим мальчишкой приходил на ёлку, теперь было полно не радости, а тихой скорби. Люди подходили, клали цветы, говорили несколько слов, и в каждом из них звучала своя история, связанная с отцом и матерью.

Максим и Андрей сидели в первом ряду возле гробов. Андрей то и дело опускал голову, прикрывая глаза ладонью, и было видно, что он держится из последних сил. Максим старался сидеть ровно, не показывать, как внутри горит пожар. Вскоре подошёл и Серёга. Он пожал ему руку и крепко обнял, потом подошёл к Андрею, который сидел, опустив глаза. Сергей взял его за руку, наклонился и сказал ему что-то на ухо — тот качнул головой.

Среди пришедших был и генеральный директор завода — он часто бывал у Чернышовых дома, считал отца Максима своим другом, и Максим знал его с детства. Директор подошёл, положил тяжёлую руку Максиму на плечо, не стал говорить громких слов, только тихо произнёс:
— Твой отец был человеком слова. И я своё слово держу. Если что нужно — ты знаешь, к кому обратиться.

Максим только кивнул. Ему сейчас не нужны были обещания и помощь, но само присутствие этого человека, его спокойная, уверенная сила немного помогали ему собраться и не поддаться эмоциям.

После прощания в Доме культуры комбината похоронная процессия направилась на кладбище. Место выделили рядом центральной аллей — тихое, обнесённое старыми соснами.

На кладбище приехал и «Иваныч». Он не стал подходить к Максиму сразу, не лез с утешениями, которые в такой момент звучат фальшиво. Он просто стоял чуть в стороне, в тёмном пальто, с непокрытой головой, в окружении братков; рядом с ним стоял Серёга, они смотрели, как опускают гроб.

Когда землю уже засыпали, люди постепенно стали расходиться. Ветер шевелил края траурных лент на венках, по зонту барабанил летний дождь. Максим продолжал стоять неподвижно. Рядом с ним стояли Юля и Настя — не пытались тянуть его за руку, не говорили пустых утешений, просто были здесь, разделяя эту тяжёлую тишину.

К нему подошёл Комаров. Слегка приобнял, чуть слышно произнёс:
— Держись, — и сочувственно посмотрел в глаза Чернышову. Потом, уже спокойнее, деловито добавил: — Нужно поговорить.
Они отошли в сторону от могил, подальше от чужих взглядов и случайных слов. Комаров старался говорить ровно, без лишних эмоций.

— Экспертизу провели. Эксперт установил инфаркт, — он сделал небольшую паузу, снова посмотрел Максиму в глаза и продолжил уже тише: — Правда, неофициально он мне сказал, что в районе шеи обнаружил след от укола. Но прямой связи со смертью он не нашёл, поэтому в заключении это указывать не стал.

Максим слушал, не моргая. В этом не было ничего неожиданного — кроме следа от укола. Он и сам понимал, как всё устроено: смерть подозреваемого — основание для прекращения дела. И от этого понимания становилось не легче, а наоборот — тяжелее, потому что он знал: официально дело расследовать больше не будут.

— Саша, скажи, наверное, дело будут прекращать, — тихо произнёс Максим. — Я могу ознакомиться с материалами?

— Да, конечно, — спокойно кивнул Комаров. — Ты как потерпевший можешь ознакомиться. Когда следователь вынесет постановление о прекращении дела в связи со смертью «Пылесоса», напишешь ходатайство.

— А что тебя там интересует? — спросил Саша, чуть склонив голову.
— Первый протокол допроса «Пылесоса», — ответил Максим, будто вытаскивая из себя каждое слово. — Хочу посмотреть, что он говорил до чистосердечного признания.

Комаров чуть нахмурился, вспоминая.
— Насколько я помню, вначале он всё отрицал. Потом, после опознаний часов, во всём признался.

— Ещё вопрос, — Максим помедлил, подбирая формулировку. — «Вампир» сидел с ним в одной камере, когда его взяли за хулиганку?

— Точно не знаю, — честно признался Комаров, чуть пожав плечами. — Но могу поинтересоваться. Если это важно, узнаю.

Комаров ещё секунду помедлил, будто хотел добавить что-то ещё, но потом, видимо, понял: никакие слова сейчас не принесут облегчения Максиму. Комаров ушёл. Его фигура постепенно терялась среди крестов и тёмных силуэтов деревьев, сливалась с пасмурным днём, с этой особой кладбищенской тишиной, где даже шаги звучали иначе — мягче, осторожнее; казалось, сама земля просила не тревожить её лишний раз.

Максим посмотрел в сторону могил родителей. Возле них остался стоять неподвижно один Андрей — он напряжённо смотрел на холмики земли, на венки, на таблички с именами, будто пытался выцарапать из этого пейзажа хоть какой-то смысл. Он что-то бормотал — то ли слова прощания, то ли упрёки самому себе, то ли бессвязные обрывки мыслей, которые рвались наружу, потому что держать их внутри уже не было сил. Чуть в стороне стояла его жена Лена — она не подходила, время от времени сжимала в пальцах ремешок своей сумочки, слегка теребя его кончики.

Чуть поодаль замерли Юля и Настя, рядом с ними — Сергей. Они не торопили, не звали, просто ждали, давая Андрею столько времени, сколько ему было нужно, чтобы поставить эту последнюю, самую тяжёлую точку. В воздухе висела тишина, только монотонный стук капель дождя нарушал идеальный кладбищенский покой.

Наконец Андрей будто очнулся: он медленно сделал шаг назад, потом ещё один, не отрывая взгляда от могил. Лена тихо подошла к нему, взяла под руку, едва касаясь, как будто напоминая, что она рядом с ним. Андрей не отстранился. Он лишь чуть наклонил голову, принимая эту хрупкую опору, и они пошли следом за остальными.

Поминки проходили в кафе, с хозяином которого изначально договаривался Максим — просто, без пафоса; несмотря на кризис в стране, недостатка в еде и спиртных напитках не было.

В кафе собралось целое море людей: заводские, старые знакомые семьи, соседи, дальние родственники, чьи имена Максим помнил смутно, но лица были знакомыми. Они садились за длинные столы, сдвигали стулья, говорили вполголоса, стараясь не нарушать эту особую тишину, которая бывает только на поминках.

В адрес родителей Максима было сказано много тёплых слов — они ложились на этот тяжёлый день, как тёплые ладони, чуть смягчая холод. Кто-то вспоминал, как отец Максима помог с лекарствами, когда его мать сильно болела: достать нужное было почти чудом; не отступал, звонил, договаривался и в итоге привёз то самое средство, от которого ей немного становилось легче. И не ради благодарности, а просто потому, что не мог пройти мимо чужой беды.

Рассказывали и о его непоколебимой честности — о том, как он всегда пытался решить любой спорный вопрос по справедливости, а не формально. На заводе до сих пор вспоминали случай, когда из-за ошибки в смете могли уволить молодого мастера — парень только пришёл, растерялся, запутался в цифрах, а отец Максима не стал прикрываться регламентом. Он сам разобрался, где ошибка, помог всё исправить, а парня оставил, сказав: «Ошибаться — нормально. Не признавать ошибку — вот что плохо».

«Иваныча» на поминках не было, но были его люди, два бывших спортсмена, с которыми когда-то тренировался Максим. «Братки» держались особняком, не смешивались с заводскими, но и не уходили. Они сидели недалеко от Максима; этих людей Максим хорошо знал, они негромко переговаривались, бросали короткие взгляды на Максима и Андрея.

В какой-то момент Андрей, уже изрядно выпивший, подошёл к Максиму, схватил его за рукав; глаза у него были мутные, на лице была печать какой-то отчаянной вины.

— Макс, ты слышишь? Я во всём виноват, — шептал он, почти задыхаясь. — Я всё испортил. Я должен был… должен был по-другому…

Максим смотрел на него, пытаясь поймать хоть одну чёткую мысль в этом пьяном, сбивчивом признании, но Андрей не договаривал, путался в словах, снова повторял: «Я виноват», и от этого становилось только тяжелее.
— Успокойся, — тихо сказал Максим, осторожно высвобождая рукав. — Сейчас не время. Потом поговорим.

Андрей сел рядом, опустил голову и что-то еле слышно продолжал бормотать.

К Максиму подошла Зинаида Андреевна, главный бухгалтер завода, — в её глазах читалась неловкость, будто она сама понимала, что сейчас не время для разговоров о бумагах, но работа не ждала, а сроки горели.

— Максим, прими мои самые искренние соболезнования, — тихо сказала она, чуть наклонив голову, и голос её звучал непривычно мягко, не так, как на планёрках, где она чеканила каждое слово. — Твой отец… он был человеком редкой порядочности. Без него комбинату будет трудно выжить.

Максим кивнул, принимая слова, и на секунду показалось, что на этом она и остановится. Но Зинаида Андреевна глубоко вздохнула, будто собираясь с силами, и продолжила:
— Прости, что сейчас об этом… Но эти договоры на продажу металлолома — сроки поджимают, мне надо сдавать отчёт в налоговую. Ты не видел их дома?

Максим удивился. Он точно знал: отец всегда держал документы на работе, в своём кабинете. Домой он приносил разве что газеты со статьями о комбинате и почётные грамоты.

— Нет, не видел, — покачал он головой. — Дома точно ничего не было. Может, они у Андрея? Он же занимается сбытом на заводе…

Зинаида Андреевна чуть нахмурилась, пытаясь подобрать правильную фразу.
— Нет, Фёдор Михайлович эти документы у него забрал. Он был сильно недоволен этой сделкой.

— Хорошо, — спокойно ответил Максим, хотя внутри всё бурлило от этого странного, неуместного разговора посреди поминок. — Я ещё раз посмотрю дома. Если что-то найду — сразу позвоню.
Зинаида Андреевна благодарно кивнула, будто ухватилась за эту маленькую соломинку.

В этот момент к ним подошла Лена, жена Андрея. В её лице не было ни раздражения, ни обиды — только усталость, глубокая, выматывающая, которая залегла тёмными кругами под глазами.

— Я заберу его домой, — тихо сказала она, кивнув в сторону Андрея, который по-прежнему сидел, уставившись в одну точку, будто не слыша ни разговоров, ни чужих голосов. — Ему нужно просто лечь. И поспать. Или просто посидеть в тишине.

Андрей не возражал. Он даже не поднял глаз, только медленно поднялся, опираясь на край стола, словно ноги его плохо слушались, и послушно пошёл за Леной, как ребёнок, которого уводят с шумной площадки.

Максим смотрел им вслед и чувствовал, как в груди ворочается тревога. Это странное раскаяние Андрея, его сбивчивые слова про вину, теперь ещё и эти документы… Всё это складывалось в какую-то неровную, хаотично разбросанную мозаику, где не хватало нескольких кусков, чтобы увидеть полную картину.

Постепенно кафе пустело. Люди прощались, кто-то подходил, жал ему руку, кто-то задерживался у двери, оборачивался, кивал Максиму, не находя слов, чтобы что-то сказать. И в этих взглядах было больше, чем в любых речах: понимание, что сегодня день не для длинных разговоров.

Последними вышли на улицу Максим и Юля. Город уже окончательно погрузился в сумерки, фонари горели тускло, будто тоже устали за этот длинный день. Юля не торопила, не задавала вопросов, просто шла рядом, позволяя ему самому решить, когда и что сказать.