de omnibus dubitandum 129. 210

ЧАСТЬ СТО ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ (1942-1944)

Глава 129.210. ОТНОСИТЕЛЬНО ВОЗМОЖНОСТИ «УЛОВЛЕНИЯ» ГРОЗНОГО «КУДЕСАМИ»…

осень 1559 года

    Из круга тех же книжников, что и Ермолай-Еразм, группировавшихся около митрополита Макария, вышло и еще одно (анонимное) сочинение памфлетического характера: «Повесть некоего боголюбива мужа... царю и великому князю Ивану Васильевичу всей Руси» [«Москвитянин», 1844, № 1, стр. 246-249].

    Цель «Повести» - предостеречь царя от неверных «синклит» (советников), которые стали бы склонять его верить своим чародейским книгам.

    «Повесть» рассказывает, как некий царь (подразумевалось Иван IV), котoрый ранее «по всей вселенней яко солнце преславно сияюще и окрестным и сопротивным страшен являшеся», а воины его всех врагов побеждали («яко огнь попалящ лица противных, никому же мощи зрети против его»), дождался не только восстания на него, «окрестных град», но и прямой измены посланных против «сопротивных» своих «ужиков» (близких) и воинства. Последние вместо отражения врага, «приложишися к супротивным на царя и яко волци нещаднии пририщуще нагло», хотели взять столицу и убивали окрестных жителей. Только решительно разорвав с чародеями-советниками и лично выступив против врага, царь добился, что его «ужики» и воинство вновь перешли на его сторону и совместными усилиями разбили врага наголову. «Чародея-синклита» с единомышленниками царь осудил и велел сжечь «и потом царствова в тишине и в покое безмятежно». Все сочинение било на веру царя в колдовство и под видом советников-чародеев прозрачно разумело его сотрудников по «избранной раде», стремясь доказать необходимость для него и государства осуществления подлинного, ни от кого не зависимого «самодержавства».

    «Повесть некоего боголюбива мужа» составила как бы дополнение, сказочно-аллегорическую иллюстрацию к предостережениям и Пересветова относительно возможности «уловления» Грозного «кудесами» со стороны льстивых сотрудников из ордынско-османо-казачьего княжеско-боярского лагеря. В такой идеологической атмосфере Грозный вошел в 60-е годы. К этому времени он уже, резко разошелся с кружком своих советников 40-х - 50-х годов. На это толкали его как причины личного характера, так и расхождение в понимании дальнейших задач (в области внешней политики).

    Поведение попа Сильвестра и Ал. Адашева, этих двух самых близких к Грозному людей, во время царской болезни (в 1553 г.) ставших на сторону крупного феодального ордынско-османо-казачьего княжья и боярства, готовых посадить на царство кн. Владимира Андреевича Старицкого вместо младенца царевича Дмитрия, никак не могло быть забыто и прощено. Иван, воспитанный митрополитом Макарием в убеждении, что самодержавная власть принадлежит ему по праву, исповедывавший принцип, что «жаловати своих холопей он волен, а и казнити волен же», остро чувствовал, как «избранная рада» во всем «снимает» с него эту власть. Последней каплей, переполнившей чашу его терпения [на самом деле во главе государства в этот период находился тридцатисемилетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586), а не 30-летний Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563) даун-аутист, младший брат Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.] и вызвавшей окончательный разрыв, было какое-то столкновение «рады» с нелюбимой ею, уже смертельно больной царицей Анастасией во время ее «пути» из Можайска в Москву осенью 1559 г. Весной 1560 г. Адашев уже находился в почетной ссылке при войске, отправляющемся в Ливонию, а протопоп Сильвестр «добровольно» удалился в монастырь.

    Царь [умерший в 1557 году, а во главе государства в этот период находился тридцатисемилетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586), а не 30-летний Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563) даун-аутист, младший брат Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.] взял с оставшихся членов «paды» клятву не сообщаться с удаленными, но, по-видимому, обещание это не было выполнено: Друзья и советники Сильвестра и Адашева продолжали делать попытки возвратить им прежнее значение и влияние. Смерть Анастасии - (в августе 1560 г.) была впоследствии истолкована Грозным [умершим в 1557 году, а во главе государства в этот период находился тридцатисемилетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586), а не 30-летний Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563) даун-аутист, младший брат Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.] как террористический акт со стороны «избранной рады), приписана колдовству или отраве.

    Последовавшее {фантазиями английских диссидентов эпохи Реформации, противников Ордынской Империи, писавших руСкую историю, настраивавших читателей против имперской власти. Глобальный историзм как принцип рациональности, берет начало не в XVIII в. в связи с антиклерикальной деятельностью Вольтера, Канта и французских энциклопедистов, а на полтора века раньше. Его появление можно связать с деятельностью религиозных космографов, натурфилософов, поэтов Европы и Англии. В трудах, сборниках и картах Уолтера Рэйли, Ричарда Хаклюйта, Френсиса Бэкона мы видим рождение «нового историзма» [Hodgkins C. Rev. work: From Pilgrimage to History: The Renaissance and Global Historicism. P. 21] и, слепо поддержАвших их лукавых романовских фальсификаторов и их верных последователей: современных, заслуженных, дипломированных, продажных горе-историков, в основном еврейской национальности - Л.С.} кратковременное вдовство, а затем новая женитьба (в 1561 г.) Ивана [на самом деле 30-летнего Юрия (Георгия) Углицкого (30.10.1528-24.11.1563) дауна-аутиста, младшего брата Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.] на крещеной кабардинской («черкасской») княжне Марии [Гошанэ’ (кабардинское Гуащэнэ) – в переводе на русский «Княжны лик»] (в русской транскрипции – Кученей) Темрюковне сильно изменили {фантазиями английских диссидентов эпохи Реформации, противников Ордынской Империи, писавших руСкую историю, настраивавших читателей против имперской власти.

    Глобальный историзм как принцип рациональности, берет начало не в XVIII в. в связи с антиклерикальной деятельностью Вольтера, Канта и французских энциклопедистов, а на полтора века раньше.

    Его появление можно связать с деятельностью религиозных космографов, натурфилософов, поэтов Европы и Англии. В трудах, сборниках и картах Уолтера Рэйли, Ричарда Хаклюйта, Френсиса Бэкона мы видим рождение «нового историзма» [Hodgkins C. Rev. work: From Pilgrimage to History: The Renaissance and Global Historicism. P. 21] и, слепо поддержАвших их лукавых романовских фальсификаторов и их верных последователей: современных, заслуженных, дипломированных, продажных горе-историков, в основном еврейской национальности - Л.С.} весь привычный, внешне чинный и размеренный ритуал Московского дворца, наполненного теперь шумною и разгульною толпою царских приближенных, и отталкивали от царских потех и забав ревнителей «древлего» московского благочестия. К этим мотивам личного порядка присоединилось и полное расхождение царя с «радой» В понимании задач дальнейшего развертывания внешней политики.

    Иван [на самом деле 30-летний Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563) даун-аутист, младший брат Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут и его советник тридцатисемилетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586). – Л.С.] вполне сознавал необходимость для успехов московской торговли и установления тесной связи с заграницей приобретения свободных гаваней на Балтийском побережье; туда же устремлял свои взоры и мелкий феодальный люд (читай эффективные менеджеры, иностранные наемники Московской торговой компании, осуществлявшие колонизацию Московского государства – Л.С.) в чаянии получения богатых населенных поместий, но «ленивые богатины», княжье и боярство, явно предпочитали отсиживаться дома или вести наступление на юг, в сторону Крыма, где на «Диком поле» открывались широкие перспективы к освоению больших черноземных участков и где у некоторых из них (кн. Мстиславского, боярина И.В. Шереметева) имелись уже целые «городки» с вооруженными отрядами и огромные вотчины; да и старинные, бывшие когда-то «удельными» владения массы княжат расположены были к югу от Москвы, в «заоцких» и «украинных» уездах, постоянно находившихся под угрозой набегов крымцев.

    В современном гуманитарном знании существуют параллельные типологии исторической памяти и исторического сознания. Первоначальная, наиболее примитивная форма осознания и репрезентации прошлого напрямую связана с мифом, в котором прошлое и настоящее слиты воедино, и закреплена в обрядах, ритуалах и запретах [Барг М.А. Эпохи и идеи. М., 1987. С. 167].

    Христианская концепция истории представляет утопическую форму сознания, с утвердившейся категорией конечного времени. «С этих пор на почве христианства уже нельзя было изучать прошлое, не думая о грядущем, равно как и нельзя было рассматривать настоящее только в связи с недавним прошлым» [Барг М.А. Эпохи и идеи. М., 1987. С. 20].

    Гуманисты положили начало «секуляризации историографии» и рациональной интерпретации исторического опыта (в это время появляется не просто новая форма исторического сознания, но «собственно историзированное общественное сознание» [Барг М.А. Категории и методы исторической науки. М., 1984. С. 83]), а научная революция XVI–XVII вв. создала методологические предпосылки для историографической революции Века Просвещения [См. раздел о методологических предпосылках «историографической революции XVIII века» в книге: Барг М.А. Эпохи и идеи. С. 305-323. И.Е. Суриков, рассматривая эволюцию исторического сознания в иной плоскости, применяет к этому процессу разработанную С.А. Аверинцевым на материале литературных памятников категорию «рефлективного традиционализма», который сложился в ходе греческой интеллектуальной революции классической эпохи и просуществовал вплоть до XVIII века: «Суть “рефлективного традиционализма” как раз в том, что, хотя традиция уже является предметом теоретического дискурса, тем не менее, культура осознает себя по-прежнему как часть этой самой традиции, в ее рамках». См.: Суриков И.Е. История в драме – драма в истории: некоторые аспекты исторического сознания в классической Греции // Диалоги со временем: Память о прошлом в контексте истории. С. 371-409. (С. 372)].

    Последующее развитие историзма в русле «научной истории», углубившее различие между элитарным (профессиональным) и обыденным (массовым) историческим сознанием, привело к утверждению схемы линейной темпоральности*, соответствующей модернистскому типу исторического сознания, который называют «историческим сознанием в строгом смысле слова».

*) Схемы линейной темпоральности представляют собой модели восприятия времени как направленной стрелы, включающей прогрессивный ход от прошлого через настоящее к будущему. Они делятся на классическую векторную прогрессию, телеологические модели и модернистские сценарии развития.
Базовые характеристики линейной темпоральности
• Прошлое — зафиксированная база данных и неизменная точка отсчета.
• Настоящее — переходная граница между тем, что было, и тем, что будет.
• Будущее — открытая или предопределенная цель, вектор движения.
• Необратимость — ключевой закон, запрещающий возврат в исходную точку.

Основные виды схем
• Прогрессивистская: Время идет по восходящей линии к улучшению, развитию и накоплению знаний.
• Телеологическая: Движение подчинено высшей конечной цели, заложенной свыше или вытекающей из законов истории.
• Циклическо-линейная (модернистская): Попытка совместить повторяющиеся кризисы с общим вектором поступательного роста.
• Критическая инверсия: Отказ от гарантий светлого будущего при сохранении самого одномерного векторного движения вперед

    Известный специалист по исторической психологии В.А. Шкуратов предложил аналогичную по смыслу типологию исторической памяти:
а) архаическая память, характеризуемая цикличностью и отсутствием представления о линейном времени, растворяющая индивидуальный опыт в архетипическом настоящем – в вечности («архаический человек избегает исторического времени»);
б) традиционная память, с понятием оси времен, но по-прежнему архетипической связью между прошлым и будущим (сотворение мира и конец света);
в) современная (я бы сказала точнее – модерная), встраивающая человеческий опыт в линейное время от настоящего к прошлому и будущему и лишающая историю аксиологической окраски («линейные схемы мало способствуют пониманию культурных парадоксов»);
г) постсовременная, или постмодерная, с противоположной последовательностью временных модальностей «будущее – настоящее – прошлое»: мы конструируем свое прошлое, которое приходит к нам из будущего (через улавливаемые тенденции в настоящем) [См. также: Шкуратов В.А. Пушкинская наррадигма: шаги письменной легитимации // Сотворение истории. Человек – память – текст: Цикл лекций / Отв. ред. Е.А. Вишленкова; науч. ред. Л.П. Репина. Казань, 2001. С. 380–398].

    Позволю себе продолжить это рассуждение: каждому историческому типу памяти соответствует определенная форма исторического сознания: архаической памяти – миф, традиционной памяти – утопия, модерной памяти – историческая наука, или «научная история». Однако при этом академическая историография XIX века, претендуя на официальный статус и правительственную поддержку, предоставляет «научное» обоснование исторической укорененности национальной общности и государственности.

    К тому же, историческая наука отнюдь не вытесняет предшествовавшие формы: важную роль в формировании исторического сознания продолжают играть религия, литература, искусство. Массовое сознание питается в основном старыми и новыми мифами, сохраняет склонность к традиционализму, к ностальгической идеализации прошлого (в экзистенциальной ситуации настоящего [Обширное интеллектуальное, «коммеморативное» и эпистолярное наследие русской эмиграции ХХ века предоставляет исследователям богатейший материал для анализа. См., напр.: Антощенко А.В. «Евразия» или «Святая Русь»? (Российские эмигранты в поисках самосозгания на путях истории. Петрозаводск, 2003; Ковалев М.В. Исторические праздники русской эмиграции как способ сохранения коллективной культурной памяти // Диалог со временем. 2008. Вып. 25/2. С. 119–138; Алеврас Н.Н. Революция в диалогах эмигрантов о прошлом и будущем России // Диалоги со временем… С. 711–733; Демидова О.Р. Эпистолярия как материализация памяти: эмигрантский вариант // Адам и Ева. 2013. Вып. 21. С. 150–167]) или утопической вере в светлое будущее [См., напр.: Фокин А.А. «Коммунизм не за горами»: образы «светлого будущего» в СССР на рубеже 1950–60-х годов // Образы времени и исторические представления… С. 332–366].

    Процесс изменения исторического сознания может быть представлен как результат кризиса, который наступает при столкновении сознания с опытом, не укладывающимся в рамки привычных исторических представлений, т.е. когда сложившаяся критическая ситуация ставит под сомнение возможность адекватно интерпретировать зафиксированный в исторической памяти прошлый опыт в связи с новыми потребностями и задачами, или даже саму возможность исторического смыслообразования (в результате психологической травмы). Основным способом преодоления негативного, катастрофического, травмирующего опыта является его историзация – создание нового исторического нарратива, посредством которого весь прошлый опыт, зафиксированный в памяти в виде отдельных событий, вновь оформляется в определенную целостность, в рамках которой эти события приобретают смысл, причем как повествование могут интерпретироваться не только письменные тексты историков, но и другие формы исторической памяти: устные предания (фольклор), обычаи, ритуалы, памятники и мемориалы [R;sen J. Studies in Metahistory. Pretoria, 1993; Он же. Утрачивая последовательность истории (некоторые аспекты исторической науки на перекрестке модернизма, постмодернизма и дискуссии о памяти) // Диалог со временем. Вып. 7. М., 2001. С. 8–26. См. также: Рюзен Й. Кризис, травма и идентичность… С. 56-60]. Путем придания событию «исторического» смысла и значения устраняется его травмирующий характер.