Ворон. глава 2

«Квинту Сервилию Приску, помощнику квестора. Приветствую тебя и надеюсь, что ты и семья твоя в добром здравии».

Ворон процокал по столу к чернильнице. Люций отодвинул его локтем.

«Обращаюсь по делу, касающемуся моих увольнительных записей».

Слишком мягко. Он не проситель и формулировка должна звучать как требование зафиксировать факт, а не просьба о милости.

«Настоятельно прошу внести в списки следующую запись: “T. Lucius, tribunus laticlavius leg. X, missus est ex servicio militari die XX Kal. Ian., causa redistributionis”, чтобы исключить любые разночтения относительно характера моего ухода из легиона».

Опять не то. В голове всплыло: «припадок на плацу», «перевод при обозе». Он смял папирус и бросил в угол.
Корвус метнулся молнией, ткнулся в папирус клювом, но быстро потерял интерес и вернулся на стол. К чернильнице.

— Хорошо тебе. У тебя нет документов, — пробормотал Люций.

Четвёртая попытка была предельно сухой. Он просто перечислил факты: имя, должность, легион, срок службы, дату ранения, факт награждения гражданским венком и требуемую формулировку. Ни просьб, ни извинений.

Свернул, запечатал и отослал.

Встречу назначил Гней Аврелий Скавр. Не сам — через раба. Место — портик Метелла, час третий. Скавр заседал в комиссии при квесторе, ведавшей учётом офицерских назначений и увольнений. Без его одобрения запись не попала бы в официальные списки.

Люций побрился тщательнее обычного. Надел тогу с широкой пурпурной полосой — ту, что сидела лучше. Корвуса оставил дома, заперев дверь комнаты и задвинув ставни, несмотря на его возмущённый клёкот.

Скавр опоздал ровно настолько, чтобы не оскорбить трибуна сенаторского рода, но напомнить, кто здесь решает судьбы
Он был немолод, поджар. Из тех сенаторов, которые носят тогу так, словно родились в ней.

— Я читал прошение. Формулировка спорная, но не безнадёжная. — Скавр говорил негромко, с лёгкой хрипотцой, растягивая гласные. — Гражданский венок многое искупает.

—  Я прошу лишь зафиксировать факт моего перевода, как того требует....

Раздалось тяжёлое хлопанье крыльев. Люций вскинул голову и вполголоса выругался.

Ворон опустился на фриз портика — когти стукнули о каменный карниз — чёрный на белом мраморе.

Скавр сложил руки за спиной, но Люций успел заметить, как сегатор сделал знак, отгоняющий зло.

— Твоя птица?

— Моя.

И Корвус выбрал этот момент, чтобы открыть клюв и издать низкий, гортанный звук, похожий на скрип несмазанных петель.  Люций мысленно застонал. Скавр внимательно посмотрел на него:

— Ты специально принёс его?

— Нет. Клянусь Марсом.

— Если твоя… хм… птица появится на заседании комиссии — а заседание открытое, — кто-то решит, что это знамение, а кто-то — что ты принёс ворона нарочно, чтобы подумали, что это знамение. Но ни то ни другое тебе не поможет.

— Я понимаю.

— Понимаешь, — Скавр кивнул. — Прекрасно, трибун. Заседание через шесть дней.

Он ушёл, шаркая, а Люций, впервые, за всё время, что ворон жил у него, подумал: если бы птицы не было? Не сейчас — вообще. Он тряхнул головой, отгоняя ее и сказал вслух:

— Полетели домой.

Часть первая.

Рим просыпался.
Воздух был ещё приятно прохладен — утренний римский воздух, который пахнет рекой и печным дымом. И поверх этого тонкий, почти неуловимый аромат — чабрец. Кто;то сушил его на крыше, и ветер нёс запах вниз, к мостовой.

Корвус повернул голову, провожая взглядом голубя. Перья на загривке чуть приподнялись — интерес, но не охота. Слишком сыт. Утром он съел полрыбы и кусок хлеба, размоченного в молоке.

Люций шёл быстро, левым плечом чуть вперёд — привычка, которую он ненавидел, но не мог бросить, — а мысли крутились вокруг заседания предстоящей комиссии.

— Люций, — Гермина дёрнула его за край тоги, как делала в детстве. — Я давно не ездила верхом.

Люций перешагнул через ручеёк помоев, стекавший из переулка, и потянул Гермину за локоть — обойти.

— И что?

— И ничего. Можно было бы выехать за город, по Фламиниевой дороге, — она говорила быстро, глотая окончания, как всегда, когда идея захватывала. — Утром, пока не жарко. Помнишь, как мы с мамой…

Он помнил. Луг, где трава по пояс, и где мать садилась на лошадь боком, по;гречески, а Гермина визжала от восторга.

— Ладно.

— Правда?

Гермина остановилась, и Люций едва не налетел на неё. Корвус на плече переступил лапами, восстанавливая равновесие.

— Сказал же — да.

Она перевела дыхание и заговорила ещё быстрее: про новое седло, про смирную лошадь — но не скучную, Люций, не такую, как Флора, — про то, что будет чистить её сама, честное слово.

Люций слушал вполуха.

— Ещё пять дней, — неожиданно вырвались у него.

Гермина замолчала на полуслове:

— Что?

— Ничего.

Мимо прошёл мальчишка с корзиной слив. Слива была спелая, крупная, и Корвус вытянул шею.

— Не вздумай, — вполголоса сказал Люций.

Ворон отвернулся.


Лекарь принимал на Субуре. Не в самом низу, где ночью не пойдёшь без факелов и охраны, а выше, где улица расширялась и дома стояли крепкие.

Деревянная дверь, обитая медными полосами, была приоткрыта. Пахло чем;то горьковатым: полынь или горечавка, или и то и другое, смешанное с запахом оливкового масла и старого пергамента.

— Мой пациент! — голос раздался прежде, чем они вошли. Густой, с мягким придыханием на гласных — грек, и грек южный, из тех, что говорят на латыни почти чисто, но с таким ритмом, что каждая фраза звучит как начало анекдота.

— Проходи, проходи и дверь закрой — сквозняк, а у меня мази сохнут.

Деметрий был грузен и подвижен одновременно, словно боги не могли решить, быть ли ему тяжёлым или лёгким, и выбрали оба варианта. Первым делом лекарь привычно взял его за запястье. Кивнул и спросил:

— Приступы были?

Люций помедлил.

— Два за последние десять дней. Один малый. Один — побольше.

— Побольше — это как?

— Упал. Не помню, сколько длилось. Раб говорит — недолго. Гермина — долго. Думаю, истина между рабом и Герминой.

— Так обычно и бывает. Повернись ближе к свету.

Палец приподнял веко. Люций не моргнул.Деметрий наклонился, дыхание пахло мятой.

— Так, так, — бормотал он. — Реакция на свет есть. Медленная, но есть. А теперь закрой левый. Что видишь?

— Стену. Твоё плечо. Окно — размыто.

— Размыто как — в тумане? Или двоится?

— В тумане. К краям хуже.

Деметрий отступил, потёр подбородок. Кивнул чему;то своему.

— Не хуже прошлого раза. Зрение вернуть нельзя, но можно попробовать удержать.

— Я понял это ещё в Германии, — сказал Люций. — Я не за этим прихожу.

— Зачем?

Где;то на улице заорал осёл.

— Аппий далеко, а ты единственный в Риме, кто не обещал исцеления, не пытался продать амулет от падучей, а твои мерзкие на вкус отвары почти помогают от головной боли.

Деметрий фыркнул.

— Аппий толковый для армейского лекаря, —
он потянулся к верхней полке — Люций заметил, что левый рукав туники грубо заштопан.  — Но этого не знает.

Он бережно развернул потёртый на концах свиток. На папирусе были нарисованы кружочки, стрелки, какие;то точки.

— Даже у Гиппократа этого не найдёшь, не говоря уже про Асклепиада, — это мои упражнения.

Он поставил на стол глиняный светильник — не зажжённый.

— Смотри сюда. Левый глаз открыт, правый — тоже. Теперь медленно, не двигая головой, переведи взгляд вправо. До упора. Держи. Считай до десяти. Обратно.

Потом Деметрий достал из ящика деревянную палочку, на конце которой был закреплён маленький шарик из синего стекла.

— Я буду двигать. Ты следишь. Только глазами, голова неподвижна.

Люций делал. Что;то тянуло за правым глазом — не больно, но ощутимо, как будто мышца, которая давно не работала, вспоминала, что она существует.

— Это ты сам придумал? — спросила Гермина. Она сидела, приоткрыв от удивления рот, и перестав записывать.

Деметрий улыбнулся чуть смущённо.

— Придумал, да. Гиппократ писал про фокусировку, но вот это — с движением к лицу и от лица — моё.

— И что — помогло?

— Двоим. Третий… — Деметрий махнул рукой. — Третий сказал, что ему надоело вертеть глазами. Прислал раба с деньгами за последний визит и больше не появлялся.

— А ты не хочешь написать об этом? — начала Гермина, и тон не предвещал лекарю ничего хорошего. — Ну, как Гиппократ. У отца в библиотеке есть его трактат.

— Трактат! 

 Деметрий рассмеялся, но смех оборвал быстро. Посмотрел на Люция, ища поддержки, не нашёл и повернулся обратно к Гермине. 

— Я лекарь с Субуры. Лечу грыжи, вправляю вывихи и вырываю зубы у людей, которые платят мне медью. Трактаты пишут в Александрии, в библиотеке, люди, у которых есть время и рабы;переписчики, а у меня кот с блохами и долг за аренду.

— Но упражнения ты придумал. Если не запишешь — пропадут.

Гермина подалась вперёд, и стилус в её руке качнулся, как указующий перст.

— Я могу помочь. Я пишу хорошо, спроси Люция. У меня уже пять табличек есть и я все буду записывать — результаты, наблюдения.

— Пять, — повторил Деметрий, всё ещё улыбаясь, но глаза — Люций видел — стали задумчивыми. — Ну, допустим. Допустим, я напишу. Кто будет читать?

— Другие врачи. Только… если ты когда;нибудь напишешь… ну, трактат… — она сглотнула, — …ты добавь… что я помогала.

— Ты читаешь по;гречески?

— Немного.

— Немного… — Деметрий пригладил волосы. — Если напишу — упомяну: «Гермина, дочь сенатора, которая не давала мне покоя».

Гермина просияла. На мгновение она выглядела точно так, как в тот день, когда отец впервые пустил её в библиотеку.

— Только… — она запнулась. — Лучше напиши просто: «Гермина». Без глупостей.

Деметрий устало улыбнулся, помассировал переносицу. Лицо стало серьёзным. Он сел напротив Люция, упёр ладони в колени.

— Теперь слушай. Я знаю, что ты хочешь спросить. Упражнения помогут: глаз устаёт меньше, голова болит меньше, малые приступы реже. Цепочка. Большие… — он помолчал. — Большие… Тут я бессилен. Только наблюдать.

Он убрал палочку с шариком и вдруг добавил:

— И вот ещё что. Верхом пока ездить не надо. Не потому что упадёшь: звон, который ты слышишь перед приступом, на галопе не расслышишь.

— Я и не собирался.

— Вот и хорошо.

Когда они вышли на улицу, солнце уже стояло высоко. Люций прищурился: свет бил в правый глаз, и мир с этой стороны плыл мутным золотом.

— Ты запомнил? Делать каждый день.

— Я слышал. Я сидел ближе тебя.

Корвус лениво летел впереди. Чёрные перья на солнце отливали зеленовато;синим.

Внезапно резкий порыв ветра с реки ударил в лицо, и ворон неожиданно перевернулся в воздухе. Целиком. Подвернул одно крыло, крутнулся через спину и повис лапами вверх: крылья раскинуты, хвост чуть отклонён.

Гермина ахнула и  схватила Люция за руку.

Ворон пролетел четыре;пять шагов, не взмахивая, планируя — будто небо стало землёй, а земля — небом. Потом крутнулся обратно и выровнялся. Развернулся, пролетел над самыми их головами — ветер от крыльев шевельнул волосы Гермины — и сел на плечо Люция невозмутимо, будто ничего не случилось. Круглый чёрный глаз блеснул.

— Хвастун, — сказала Гермина с придыханием. — Невозможный хвастун.  Отец не поверит! Люций, ты же подтвердишь, что видел? А что он ещё  умеет?

— Почитай, что Аристотель писал про воронов, — сказал Люций. После упражнений мышцу за глазом тянуло, и громкоголосая болтовня сестры начала отдавать в висок.

— У отца есть?

— Нет.

— Я знаю, где книжная! Она тут — рядом! — воскликнула Гермина, и взгляд стал, как у Корвуса при виде чужой фибулы. — Я быстро.

— Ты не бываешь быстро в книжной.

— Клянусь Минервой, буду.

— Ты клялась Минервой в прошлый раз и вышла через два часа.

— Это потому что у него был Еврипид! Целый Еврипид, Люций, ты не понимаешь!

— Иди.

Гермина побежала вперёд. Сандалии застучали по камню. Корвус проводил её взглядом и щёлкнул клювом.

— Согласен, — сказал Люций.

***

Книжная лавка на Аргилете была втиснута между сукновальней и мастерской по починке сандалий. Внутри пахло сосновым маслом и пылью — запах, который Люций помнил с детства, когда мать водила его сюда и позволяла выбрать свиток в обмен на неделю без жалоб учителя.

Гермина нырнула внутрь. Между полками мелькнули туника, светлая макушка, и через мгновение до Люция донёсся её голос: она объясняла торговцу, что ей нужно. Аристотель. Про птиц. Да, она уверена. Нет, ей не нужен весь свод. Нет, она не хочет Теофраста. Аристотель. Да. Спасибо.

Люций привалился к тёплому камню стены и скрестил руки на груди. Солнце грело левую сторону лица. Обычный день. Сестра покупает свитки, птица сидит на навесе, город шумит вокруг, и шум уже не так бьёт молотом по голове.

Корвус на карнизе над лавкой наблюдал за голубем. Голубь этого не знал, иначе сидел бы в другом месте.

Ворон наклонил голову — медленно, расчётливо, — потом выпрямился, переступил лапами. Люций знал это движение: так Корвус выглядел перед тем, как украсть. Плавно, деловито он подбирался к голубю боком, делая вид, что его интересует совершенно другой край карниза. Шаг. Пауза. Ещё шаг. Голова повёрнута прочь — картина полного безразличия. Голубь покосился, но не улетел: солнце грело, место было хорошее, а чёрная птица, кажется, шла мимо.

Корвус шагнул ещё раз — и клюнул голубя в хвост. Голубь подпрыгнул, захлопал крыльями, взлетел, роняя перо. Корвус проводил его взглядом, подобрал перо и принялся изучать, поворачивая, как ювелир, оценивающий камень.

Через дорогу две женщины с корзинами остановились у фруктовой лавки. Одна — постарше, в жёлтой палле — что;то говорила другой, не глядя на торговца, не глядя на персики. Глядя на Люция. Вторая обернулась — быстро, через плечо. Встретила взгляд Люция и тут же отвернулась, начала перебирать инжир.

Мимо прошёл носильщик с тюком. Когда он отошёл, женщин уже не было.

— Люций?

Люций развернулся всем корпусом, потому что правая сторона была почти мёртвой зоной.

Лавируя между носилками и ослом, широко шагал Марк — загорелый, в тунике, подпоясанной слишком высоко, как носили в этом году.

Они вместе росли — дома стояли через улицу. Потом Люций уехал в легион, а Марк остался в Риме: занимался лошадьми, скачками, всем, что бегает быстрее человека. Перед отъездом в Германию он подарил ему нож — хороший, испанский. Люций потерял его в первый же месяц.

— Ты! — Марк шагнул ближе, схватил за предплечье — крепко, по;солдатски. Скользнул взглядом по шраму, глазам: левому — обычному, тёмному, и правому — чужому, светлому, с рыжеватыми лучами, которые расходились от зрачка. Потом чуть выше правого — на бровь, на висок.

— Можешь смотреть мне в глаза. Они не заразные.

Марк хмыкнул:

— Выглядишь… хм… терпимо для человека, которого, по слухам, почти убили.

— Слухи преувеличивают.

— Пойдём в таверну, — Марк махнул рукой влево. — Вино сносное. Поговорим.

— Сестра в книжной.

Марк привалился к стене рядом. Слева.

— Секст женился, слышал? На дочери Азиния Галла. Свадьба была на вилле у Байских ворот. Теперь заседает в суде. — Марк говорил быстро, перебирая новости, как торговец, выкладывающий товар. — Авл сирийского купил, а толком не гоняет. Дурак. Говорю — продай. Он смеётся.

— Встретил вчера его у базилики, — отозвался Люций. — Он сказал: «Выглядишь прекрасно!» — три раза. И ушёл так быстро, будто у меня чума.

Марк потёр шею. На большом пальце сверкнуло кольцо. Раньше он терпеть не мог колец и не носил их.

— Послушай, ты всё равно узнаешь, так лучше от меня. У Авла на обеде речь зашла о тебе.

— И?

— Квинт упомянул дубовый венок. Что легат тебя представил к награде. Авл поднял кубок и сказал: «Да, наш Люций — герой, но кем он вернулся? Циклоп с вороной на плече. Жаль. Полифему хотя бы песни пели».

Рука Люция дёрнулась прикрыть глаз — знакомым, ненавистным жестом, но он тут же опустил её. В виски ударила кровь. Не из;за «Циклопа» — это он выдержал бы. «Хотя бы песни пели» — вот что жгло!

И тут появился звон — тонкий, похожий на то, словно кто;то провёл мокрым пальцем по краю бронзовой чаши. Мир дёрнулся. Буквы на вывеске расползлись в чёрную кашу.
Ярость смыло. Люций схватился за стену, замерев: нарастает или уходит? Ничего другого в голове не осталось. Мысленно начал считать, как учил лекарь.
На двадцати трёх звон начал затихать. Люций открыл глаза. Мир вернулся. Где;то стучали молотки. Парень с корзиной рыбы на голове прошёл мимо: солёный, резкий запах ударил в нос.

Марк стоял рядом — руки опущены, лицо неподвижное.

— Двадцать три — это нормально? 

Люций понял, что считал вслух.

— Нормально, — руки ещё немного дрожали, и он скрестил их на груди. — Скажи, Авл по;прежнему устраивает скачки?

 — Да. Будут на третий день после календ. На Марсовом.

 — Кто участвует?

 — Тулл. Марцелл.  Братья Петронии. Все наши, вообщем. Придёшь?

 — Нет. Я хочу участвовать.

Марк посмотрел долгим, тяжёлым взглядом — скользнул по глазам, по рукам, которые уже не дрожали. Потом выдохнул через нос — так он делал, когда решал не спорить.

 — Ладно. Я скажу Авлу.

 — Не надо, я сам.

И подумал: сегодня же передаст письмо с рабом. Не попросит приглашения — объявит, что придёт.

 — Люций.

 — Что?

 Марк ухмыльнулся:

 — Возьми нормальную лошадь. Не ту клячу, на которой ты тогда приехал в Остию.

— Иди к воронам, Марк.

Из лавки появилась Гермина. Увидела Марка, наклонила голову — вежливо, серьёзно, как учили.

— Здравствуй, Марк.

— Здравствуй, Гермина. Ты выросла.

— Отец тоже так говорит, когда долго меня не видит, — ответила она с достоинством.

Марк попрощался и ушёл. Гермина посмотрела ему вслед.

— Он смотрел тебе в глаза?

— Не сразу. Идём.

Они пошли. Гермина молчала. Это было неправильно. Гермина, купившая новый свиток, молчаливая — всё равно что Корвус, равнодушный к блестящему. Не бывает. Она должна была схватить Люция за руку, захлёбываясь словами, объяснить, почему необходимо было купить свиток, почему без него нельзя было жить.

Она шла рядом. Свиток прижимала к груди обеими руками. Люций покосился на неё. Потом — ещё раз.

— Список хороший? — попробовал он.

— Что?

— Копия, спрашиваю, хорошая?

— Да.

Они свернули с Субуры, пошли вверх, к Палатину. Люций не понимал, что происходит. Может, в лавке обидели? Нет — она вышла со свитком.

У порога Гермина обтёрла сандалии о камень и первой вошла внутрь.

В атриуме пахло мокрым камнем — Присцилла распорядилась вымыть полы. Она стояла у колонны с хозяйственной табличкой в руке и что-то строго выговаривала одному из рабов.

— Господин, — она наклонила голову. — Ворон утром залез в таблинум. Я закрыла дверь, но он отодвинул задвижку клювом и разбросал свитки. Я распорядилась сменить замок.

— Спасибо, Присцилла, — устало бросил Люций.

В атриум вышел отец, посмотрел, как Корвус полощется в чаше фонтана.

— Что сказал лекарь?

— Сказал — лучше.

— Ему платят за «лучше». Птицу вытри. И спроси у неё, где мои счета. На табличках Присцилла нашла полосы папируса.

Люций посмотрел на ворона. Ворон сделал вид, что вода в чаше интересует его чрезвычайно.

Люций поднялся к себе. Снял тогу — тяжёлую, душную; отвык после двух лет в легионе. Умылся, переоделся в домашнюю тунику. Кликнул Корвуса и начал вытирать. Ворон сидел спокойно: после процедуры вытирания полагалось вяленое мясо. Он знал порядок.

— Так ты мне ничего не хочешь сказать?

Люций поднял голову. Ворон тоже. Вода капала с перьев на стол. Гермина стояла на пороге.

— Сказать — что?

— Я не знаю, Люций, может быть, о скачках?

Тряпка в руке Люция замерла.

— Ты слышала.

— Я не глухая. Я ждала. Всю дорогу, — продолжала она. — Думала, сейчас он расскажет… спросит, что я думаю. Ты обещал лекарю…

— Это не твоё дело.

— Не моё? Я три месяца записываю, что тебе помогает, а ты даже не спросил. Ни разу! 

— Я тебя не просил.

— Не просил? — голос сестры дрогнул, глаза заблестели. — Я тебя ждала, а ты...  Лучше бы ты вообще не возвращался!

Она достала из;за пояса восковую табличку и швырнула об пол.

Воск треснул пополам. Одна половинка отлетела под стол, другая закрутилась у ног Люция. Корвус встрепенулся и отпрыгнул на край стола. Гермина убежала.

«Лучше бы ты не возвращался».

Люций хотел позвать раба, чтобы тот выбросил обломки, но передумал, подобрал тот, что лежал ближе. Аккуратный почерк, буквы с завитушками на концах: «…утром легче…», «…считать до сорока…», «…левый хуже после полудня…».

Он опустился на край ложа. Посидел, глядя в стену, достал из сундука старую тунику для верховой езды — ту, в которой приехал из Германии, с прожжённым воротом — и расправил на коленях.

Вспомнил, как Гермина плакала и цеплялась за его руку, когда он уезжал и тайком положила в сундук его любимую грушу в меду — и та протухла.

Корвус наблюдал.

— Шесть миль, — сказал ему Люций. — Поле ровное.

Ворон склонил голову набок.


За ужином отец говорил о делах: какой;то земельный спор, магистрат, свидетель. Люций кивал в нужных местах.

Корвус сидел на жёрдочке у входа в триклиний — компромисс между «не корми птицу в триклинии» и тем фактом, что ворон всё равно туда проникал. Присцилла дважды за вечер заглядывала — проверяла, на месте ли птица. Во второй раз молча положила рядом с жёрдочкой кусок полотна — на случай, если ворон решит «украсить» мозаику. Корвус отодвинулся. Люций подозревал, что тот побаивается Присциллу.

Гермина ела медленно, аккуратно и рассказывала о книжной лавке.

— Торговец сначала не хотел продавать. Говорит: «Девочкам зачем», но я настояла.

Отец спросил, почём. Гермина назвала цену. Он поморщился, но кивнул.

Люций резал мясо и слушал. Нож скрипнул по тарелке, и Корвус повернул голову.

Гермина обмакнула хлеб в подливу.

— А ещё у него есть Эратосфен. Он измерял землю по тени от палки в Сиене. Одной палки! Представляю, сколько она стоит!

На Люций — ни взгляда.

— Что ещё нового? — спросил отец, обращаясь к ним обоим.

— Ничего, — сказала Гермина.

После ужина она ушла первой. Отец допивал разбавленное вино, перечитывал какое;то письмо. Свет масляной лампы дрожал на фреске. Раб начал убирать со стола, но отец махнул рукой, и слуга исчез.

— Что произошло? — спросил он, не поднимая головы от свитка.

— С чего ты взял?

— Она не попросила добавки медового пирога. Всегда просит.

— Мы поспорили.

— О чём?

— Что моя жизнь — не её дело.

Отец посмотрел поверх папируса и встал. У двери остановился, опершись рукой о косяк. Постоял так — два вздоха, не больше. Потом шаги затихли в коридоре.

Люций взял чашу, плеснул вино — совсем немного, на дно. Вино было кислое, дешёвое: отец не тратился на повседневное. И вспомнил, как в день, когда он надел тогу взрослого, взял без спроса отцовскую колесницу и повёз кататься свою соседку Флавию, и как та визжала от восторга. Как он впервые поцеловал её у акведука, и Флавия дала ему пощёчину.

Люций поставил чашу на стол. Металл стукнул о камень, и Корвус выпростал голову из;под крыла.

— Спи, — сказал Люций.


В ту ночь он спал плохо, но проснулся с ясной головой. Приехал на Марсово поле до рассвета. Выбрал гнедого мерина по кличке Аквила.

— Спокойный, — подтвердил конюх. — Не дурит, и шаг ровный. Для скачек медленноват, но не понесёт.

Люций сел в седло, и мир качнулся. Он переждал и тронул коня пятками. Шаг. Ещё. Тряска отдавалась в затылке, и Люций считал удары, как Деметрий велел считать: ровно, без спешки, привязывая боль к ритму, чтобы она стала не врагом, а попутчиком.

Два круга он проехал шагом, потом один — рысью. На галоп не вышел: заставил себя остановиться раньше, чем голова скажет «хватит». Слез с коня, и ноги гудели, но голова не болела.

В следующий раз попробовал галоп. Короткий — от столба до поворота у ив, не больше трёхсот шагов. Ветер ударил в лицо, и вместе с ветром пришло знакомое: блики прыгнули, мир на мгновение раздвоился — две ограды, два Корвуса на столбе. Люций натянул поводья. Конь замедлился, и мир сложился обратно в один. Он наклонился, положив ладонь на шею Аквилы, и слушал, как сердце лошади стучит под рукой — быстро, ровно, в отличие от его собственного.

На третий день он проехал полный круг на галопе. Не быстро — Аквила не был создан для скорости, — но и не медленно. Двоения не было. Покалывание в висках появилось на выходе из поворота, когда солнце ударило в правый глаз, и ушло само, стоило отвернуть голову. Дома носом пошла кровь. Не сильно, но долго. Люций сидел, запрокинув голову, и прижимал мокрую тряпку к переносице. Кровь попала на тунику, он замыл сам, не стал звать раба.


Часть вторая


В утро скачек Люций проснулся от того, что ворон ходил по одеялу и разговаривал сам с собой. Он делал так иногда: перебирал звуки, которые запомнил, — слова, скрипы, кашель. Иногда получалось похоже на человеческую речь, иногда — на звук, который издаёт засов калитки.

Рассвет едва пробивался через ставни.

— Заткнись, — пробормотал Люций, закрывая глаза, и шевельнул рукой, сгоняя птицу.

Ворон наступил ему на пальцы.

Люций вздохнул, сел на ложе, натянул тунику, затянул ремни на сандалиях. Прошёл в атриум и остановился у ларария.

Маленький деревянный шкафчик с резными колоннами, запах воска и лавра. Бронзовые фигурки ларов. Мать когда;то натирала их толчёным кирпичом до зеркального блеска. Теперь их чистила Присцилла, но они всё равно потускнели — или ему казалось.

Он зажёг масляную лампу, поставил её перед нишей, положил кусок лепешки. Раньше он просил простого: здоровья домашним, удачи в дороге, ясности в мыслях, возвращения до заката. Он протянул руку, коснулся холодного металла и выдохнул:

— Доехать. Просто доехать. Не упасть.

Погасил лампу аккуратно — двумя пальцами, как учила мать, чтобы не обидеть огонь.


На Марсовом поле было шумно, пыльно, многолюдно, и Люций подумал, что такое чудесное, бодрое римское утро не должно стать последним. И мысленно поклялся: если боги проявят милосердие, он пожертвует Юпитеру откормленную овцу.

Трибуны для зрителей — деревянные, наскоро сколоченные — были заполнены. Авл расщедрился: палатки с едой, с водой, канаты, размечающие трассу. Не Большой цирк, но и не деревенская забава.

Корвус сел на столб коновязи. Вокруг — на безопасном расстоянии, словно около заклинателя змей, — собрались зеваки.

— Глянь, ручной!

Мальчишка опасливо положил рядом с вороном кусок лепёшки и отскочил. Старик рядом покачал головой:

— Птица Плутона. Не корми, беду накличешь.

— Это птица трибуна, — поправил кто;то. — Того, с глазом.

— Вот я и говорю — Плутона.

— Он взял! — мальчишка обернулся. — Взял, видели!

Корвус зевнул — широко, с оттяжкой, показав розовый язык. Зеваки примолкли: то ли испугались, то ли не знали, что вороны умеют зевать.

Авл стоял у ограды, поглаживая шею вороного. Конь был великолепен — чёрный, с маленькой головой, из тех, за которых платят столько, сколько стоит дом. Увидев Люция, он не торопился шагнуть навстречу. Постоял — ровно столько, чтобы Люций подошёл первым.

— Люций! — он улыбнулся. и двинулся навстречу, за ним его свита. — Рад. Искренне рад. Получил твоё письмо и подумал: вот это истинно римский дух!

Он говорил чуть громче, чем требовалось. Стоящие за его спиной одобрительно молчали.

— Я велел поставить дополнительную коновязь — для твоего коня. Или надо было ещё и для птицы? Это же ворон?

— Орёл Юпитера, — сказал Люций. Он не повысил голос, но и не понизил. —  Маленький просто.

Тишина длилась мгновение, потом Авл захохотал — искренне, заразительно. За ним засмеялись и все остальные.

— Ты едешь? — спросил Люций, когда смех утих. — Или устроитель только болтает и наливает?

— Конечно, — Авл повернулся к вороному, поправил ремень.

— Удачи, — сказал Люций и повёл Аквилу дальше.

У канатов, ближе к трибунам, принимали ставки — не открыто, но и не таясь. Низенький человек с бритой головой и быстрыми, как у ящерицы, глазами стоял за перевёрнутой бочкой. На ней лежала восковая табличка, исчерченная именами и числами; стилус мелькал между пальцами, точно веретено. Рядом топтался мальчишка;раб с кожаным мешком, куда сыпались монеты — по одной, по две, иногда горстью.

— На Петрония;старшего! — крикнул кто;то из толпы. — Три денария!

Бритый кивнул, не поднимая головы. Стилус чиркнул по воску.

— На Марцелла. Пять.

— Записано.

Люций подошёл. Бритый поднял глаза — быстрые, оценивающие, — скользнул взглядом по шраму, по глазам.

— На кого ставить будешь, трибун? На тебя один поставил. Хорошо поставил.

— На ворона. Но не сегодня.

Человечек хохотнул.

Марк подъехал на изящной, тонконогой рыжей кобыле. Спешился, потрепал Аквилу по шее.

— Зря его выбрал. На нем не победишь.

— Кольцо куда дел? — спросил Люций.

— Поставил на тебя. Так что не свались, а то будешь должен.

Подтянулись остальные: братья Петронии — Гай и Прим, Марцелл, Квинт.

А Корвус уже кружил над полем — высоко, широкими кругами. Чёрная точка в синем небе.

Прозвучал рог.

И лошади рванули.

Ветер ударил в лицо запахом пыли и конского пота. Земля загрохотала под копытами. Аквила шёл широко, мощно, и мышцы его спины ходили под седлом, как волны. Первую милю Люций видел только спину Гая Петрония и уши Аквилы.

Вторую — Марк обогнал его на повороте у реки и мимоходом крикнул что;то, но Люций не расслышал: ветер бил в уши, копыта грохотали, и всё это было слишком. Слишком громко. Слишком ярко. Солнце прыгало на воде, блики били в глаза, и он чувствовал — на границе, на самом краю, — знакомое покалывание в висках. Предвестие.

Натянул поводья — совсем немного. Конь замедлился, и Люций сделал то, чему научил Деметрий: вдох на четыре, выдох на шесть. Ритм. Простой, надёжный. Покалывание ушло медленно, как отлив. Мир остался ярким, шумным, но перестал пульсировать.

Мимо с грохотом пронёсся Марцелл. Авл на вороном на ходу усмехнулся и поднял воображаемый кубок.

И тогда Люций перестал считать. Не решил — решения не было, — просто на вдохе, на изломе поворота что;то щёлкнуло, и вместо цифр в голове остался только стук: копыта, сердце, копыта, сердце. Аквила не ускорился — не умел, — но Люций вдруг понял, что улыбается.

Оставшиеся мили он проехал ровно — не быстро, не медленно. Финиш — столб с красной тряпкой — он увидел обоими глазами, даже правым, мутным: красное пятно на фоне зелёной травы. Он пришёл пятым.

Марк ждал — потный, красный, довольный.

— Видел, как я прошёл Марцелла на втором! Я думал, его никто не пройдёт!

Петронии хохотали. Марцелл, пришедший третьим, ругался. Люций спешился. Тело гудело. Ноги ныли от непривычки, ладони горели от повода, но голова молчала. Благословенная тишина.

Он посмотрел в небо, потом повернул голову — к ограде, к перекладине, где ворон сидел перед скачками.

— Марк, ворона не видел?

— Нет.

Люций свистнул коротко, резко. Тишина. Свистнул ещё раз.

Пошёл вдоль ограды — быстрее, чем нужно. Мимо лошадей, мимо навеса, мимо столба коновязи, где утром на ворона глазели зеваки.

Наверняка, своенравная птица сейчас устроилась на ветке и разглядывает жука или громит чужое гнездо, и ей плевать, что хозяин ищет её, как дурак.

Он остановился у чьей;то крытой повозки, заглянул внутрь: мешки, тряпки, бурдюк. Возница;раб с испугом смотрел на него.

— Ворон, — спросил Люций. — Чёрный, большой. Видел?

— Нет, господин.

«Украли. Ручная птица — хорошая добыча. Набросить тряпку… Нет. Он клюёт чужих. Но за мясо? За блестящее… Нет, он орал бы так, что было бы слышно до Тибра».

Он вернулся на поле.

Авл стоял с кубком, говорил что;то о доблести, дружбе и лошадях. В какой;то момент он поднял кубок в сторону Люция — великодушным жестом победителя — и сказал:

— И за тех, кто вернулся!

Петроний;старший захлопал. Марцелл присоединился. Авл допил вино, и Люций заметил, как он подмигнул кому;то.

— Нашёл птицу? — вполголоса спросил Марк и протянул кубок. Люций не взял.

— Нет.

Он вскочил в седло, грубо рванув поводья. Аквила недовольно всхрапнул, но повиновался. Обратный путь слился в сплошную пульсирующую тревогу. Он не помнил, как проскочил городские ворота, едва не сбив старуху с кувшином.

Мальчишка едва успел отскочить с дороги, что;то крича ему вслед. Окружающий мир, ещё недавно такой чёткий и ясный после заезда, снова начал расплываться. Грохот копыт по камням мостовой отдавался в затылке, а внутри, под рёбрами, зияла холодная пустота.



Корвус был дома.

Люций понял это ещё в атриуме — по крику Присциллы. Она стояла на пороге таблинума и прижимала руки к лицу.

— Господин, я закрыла дверь, клянусь, закрыла, но он…

— Ставни.

— Что?

— Он открыл ставни.

Корвус работал.
Он стоял на столе и сосредоточенно рвал полоски папируса, придерживая их лапой. Рядом, между чернильницей и стопкой восковых табличек, в квадрате солнечного света, лежало нечто, напоминающее гнездо.

Не настоящее птичье, свитое из веток и мха, а иное: клочья папируса, перепутанные, переплетённые, утрамбованные лапами и клювом в подобие чаши. Полоски были разной ширины: узкие, в палец, и широкие. Строчки шли поперёк, разорванные, бессмысленные.

Футляр валялся под столом. Крышка отброшена, ремешок перегрызен. Тот самый свиток, который Люций два дня назад отобрал у ворона и убрал подальше, на верхнюю полку за бюст деда.

Злость поднялась мгновенно. Дубовый венок. Теперь — Гомер. Птица уничтожала всё, к чему прикасалась. Но и облегчение от того, что ворон дома, было таким, что злость плавала в нём, как щепка в море.

Корвус обернулся — из клюва свисала узкая полоска. Слетел со стола, приземлился Люцию на плечо, сунул полоску за ворот туники и посмотрел снизу вверх.

— Ты, — сказал Люций. — Тупая ты скотина,  понимаешь, что это Аристархова редакция? Что отец её из Александрии вёз?

Он вынул полоску и прочитал строчки, которые помнил наизусть с двенадцати лет:

«…ты вернёшься домой…»

Из речи Афины Одиссею, когда та обещала, что он вернётся на Итаку.

Совпадение. Из трёхсот строк любая могла оказаться сверху. Люций знал это и всё равно стоял с полоской в руке, и по спине пробегал холодок.

Потом он рассмеялся — тихо, затем громче.

— Ты смеёшься?

Гермина стояла в дверях.

— Он прилетел один... Я думала, что ты... — она шагнула к нему. —  Думала...ты упал и разбился, а  ты — смеёшься! — она ударила его по руке и заплакала, спрятав  лицо в ладонях.

Люций обнял её, она не вырывалась. Только сейчас заметил, что она одета, как для выхода в город.

— Не уезжай больше, — сказала она ему в плечо. — Никогда. Ладно?

— Не уеду.

— Нет, — она отстранилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони. — Поклянись Корвусом.

— Клянусь.

Она подошла к столу, аккуратно собрала полоски, разложила, совмещая обрывки текста, Люций видел, как она беззвучно шевелит губами, читая, потом сказала:

— Отец тебя убьёт.

— Может, и нет, — Люций поднял с пола полоску папируса. — А если убьёт — завещаю тебе Аквилу. Он спокойный, на нём хорошо учиться.

— Два раза в неделю. С тобой.

— Торгуешься, как отец.

— Я его дочь.

Она сгребла обрывки и вышла. Корвус полетел за ней: в руках у неё были части «гнезда», и это было воровство.


Поздно вечером Люций лежал и слушал, как дом укладывается на ночь. Шаги рабов, скрип дверей — всё дальше, всё тише, пока не осталось только потрескивание ламп в коридоре.

И голос из комнаты Гермины, через стену. Тихий, но слышный, ночью звуки путешествовали по камню, как вода по акведуку.

— ...Аристотель говорит, что вороны живут до шестидесяти лет. Представляешь? Шестьдесят. Ты будешь жить дольше, чем Люций. Больше, чем я, наверное... Будешь старым, толстым и никто не будет знать, какой ты был. Поэтому я хочу написать. Не как Аристотель — он пишет про всех и половину не знает, — а про тебя. Как ты стучишь клювом. Как говоришь, как разорвал свиток, потому что тебе было нужнее.

Шорох — ворон, вероятно, чистил перья.

— Тебе всё равно, правда? Что я напишу. Ты птица...  А мне... важно, чтобы кто-нибудь потом знал. Потому что ты — особенный. Не потому что говоришь, а потому что понимаешь.

Тихий щелчок клювом. Один раз.

— Вот видишь. Ты только что сказал «нет», а я спросила, всё ли тебе равно. А знаешь, ты будешь нас помнить — вороны помнят лица, это тоже у Аристотеля написано... 

Потом — тишина. Гермина, видимо, заснула. Или ворон. Или оба.

Люций вытянулся во весь рост на ложе и закрыл глаза. Тело гудело приятной усталостью — мышцы ног, спина, плечи.
Он заслужил этот вечер. Тишину, покой, сон, который придёт быстро и будет без сновидений.

 Боль пришла быстрее.

Она началась в правом виске, там, где шрам как покалывание — знакомое, привычное и Люций подумал: обойдётся.

Он задёрнул занавесь, выпил отвар Деметрия от головной боли.

Мир начал пульсировать, волнами, которые шли от виска к затылку и обратно, и каждая волна была сильнее предыдущей.
Люций лег, уткнулся лицом в изгиб локтя. Зубы сжал так, что челюсть сводило.

Раздался шорох, потом тихий, торопливый топоток по каменному полу. Прыжок.

Ворон дошёл до головы — коготки цеплялись за одеяло, — лёг, прижавшись боком к его виску, как не делал никогда. Люций чувствовал ребром ладони, щекой тепло и быстрое птичье сердцебиение.

Боль накатила волной, Люций тихо застонал.
Корвус не пошевелился, не отодвинулся, не перепрыгнул, только сильнее прижался и издал звук, который Люций раньше не слышал. Низкий, горловой. Ровный. Как будто ворон нашёл одну ноту и держал её.

Люций не двигался. Боль под тёплым птичьим боком как будто чуть ослабла, отступила на полшага, как отступает зверь, когда другой зверь рядом обозначил: это моё.

Корвус держал свою ноту. Ровно. Не сбиваясь.