Когда лето было бесконечным

 Когда лето было бесконечным

Есть воспоминания, которые со временем тускнеют, стираются, растворяются в памяти. А есть такие, что живут в тебе всю жизнь. Стоит закрыть глаза — и снова слышишь шум горной реки, чувствуешь запах дымящегося костра, прохладу родниковой воды и видишь тропу, уходящую в горы.

Таким было наше лето в Текели.

Заканчивался учебный год, и для нас начиналась совсем другая жизнь. Мы не считали дни до осени, не скучали дома и не думали, чем себя занять.

Каждое утро приносило новое приключение. Казалось, что впереди целая вечность, а лето никогда не закончится.

Сначала были большие походы, которые организовывал наш учитель Николай Михайлович Жилкин. Вместе со своим верным помощником Володей Сорокиным он открывал для нас мир, о существовании которого многие городские мальчишки даже не догадывались.

Почти во всех поездках рядом с ними была и жена Володи — Галя. Они вместе жили этими экспедициями, заботились о нас и учили любить горы.

Мы уезжали в низовья Каратала, поднимались на Бурхан — в дикое, зажатое скалами ущелье у самой китайской границы. Ездили и к озеру Балхаш. Добирались туда на стареньком школьном ГАЗ-51.

Наши рюкзаки и палатки лежали в кузове, а мы устраивались прямо поверх вещей. Машину уверенно вёл Володя Сорокин. Дорога казалась бесконечной, кузов трясло на каждой кочке, но нам всё это было только в радость. Мы ехали навстречу приключениям, и лучшего начала летних каникул невозможно было придумать.

Для нас это были не просто поездки. Там мы учились жить в палатке, разводить костёр, уважать горы, помогать товарищу и чувствовать ответственность друг за друга.

Особенно запомнился мне Володя Сорокин. Он не был нашим учителем, но для многих из нас стал настоящим наставником.

Спокойный, немногословный, сильный, он всю жизнь проработал водителем. Его большие, крепкие руки внушали уважение. Пальцы уже плохо разгибались — годы за рулём оставили на них свой след. А когда он в шутку ставил свою знаменитую «пиявку», щёлкая нас средним пальцем левой руки по лбу, даже самые отчаянные ребята старались вовремя увернуться. Но за этой суровой мужской силой скрывался добрый человек, бесконечно любивший горы и умевший передать эту любовь другим.

А когда заканчивались большие экспедиции, наступало наше собственное лето.

Мы были уже предоставлены сами себе.

Сегодня трудно представить, но стоило сказать дома:

— Мам, мы с ребятами уходим в поход на три дня.

И мама спокойно отвечала:

— Ну что ж, идите. Только договоритесь, кто что возьмёт.

На этом разговор заканчивался.

Никто не запрещал. Никто не переживал каждую минуту. Нам доверяли. Наверное, именно поэтому мы так рано научились быть самостоятельными.

Кажется, нас было шестеро или семеро. Почти все из одного дома. Из той самой первой пятиэтажки на ГЭСе.

Моим самым близким другом был Сашка Петров. Во дворе его звали Сахеля. А вот почему — я и сам не знаю. С моим-то прозвищем всё понятно, Земеля — от фамилии. А его почему так окрестили? Бог весть.

Мы жили на одной лестничной площадке — его квартира была напротив нашей. Учились в одном классе, оба белобрысые, и почти всё свободное время проводили вместе.

Если во дворе искали Сашку, значит, где-то рядом обязательно был и я. Если звали меня, знали — Сашка тоже неподалёку. Наверное, не случайно многие считали нас почти братьями.

Следом за большими походами начиналась наша настоящая мальчишеская жизнь, в которой каждый день приносил новое приключение.

Главным местом летом была, конечно, водокачка.

Там проходила добрая половина наших каникул. Мы купались до посинения, ныряли, соревновались, кто дальше проплывёт, кто дольше продержится под водой.

Домой возвращались только тогда, когда желудок начинал напоминать, что пора обедать.

Но долго сидеть дома никто не мог.

Стоило кому-нибудь крикнуть под окнами:

— Земеля, выходи!

Через несколько минут вся наша компания уже была на улице.

Иногда мы отправлялись к городской больнице.

Теперь там стоят жилые дома и школа, а тогда перед больницей тянулись огороды. Росла молодая картошка, качались на ветру высокие подсолнухи.

Проберёмся между грядками, накопаем молодой картошки, а за больничным двором шумел большой больничный сад.

Мы были мальчишками, и нам казалось, что весь этот мир создан для наших открытий.

На углу металлической изгороди вокруг больницы прутья были разогнуты, образуя идеальный лаз для пацанячьего тела. Через этот проход мы и проникали на запретную территорию, а потом с рогатками отправлялись в сад. Воробьи и шпаки с шумом разлетались при нашем появлении, но иногда удача всё-таки была на нашей стороне.

Домой шли ко мне.

Мама была на работе, отчим — на телевышке, и квартира до самого вечера оставалась пустой. Никто нас не прогонял, никто не спрашивал, чем мы занимаемся.

Я уже тогда любил готовить.

Ощиплем добычу, почистим картошку, поставим сковородку на газ, и вскоре на ней зашкворчит жареная картошка, а рядом подрумянятся воробьи.

Сегодня кому-то это покажется странным. Но тогда нам казалось, что вкуснее еды просто не существует.

Мы никогда не думали, бедно живём или богато. Мы были счастливы уже потому, что рядом были друзья, впереди было всё лето, а за окном ждал огромный мир, полный дорог и приключений.

Когда надоедали водокачка и больничные огороды, нас тянуло дальше.

За больницей начинался посёлок Кора.

Многие жители держали ишаков, и они целыми днями спокойно паслись на свободном выгуле. Мы мастерили самодельные уздечки из алюминиевой проволоки, ловили своих терпеливых «скакунов» и отправлялись в путь.

Для нас это была настоящая экспедиция.

Через поля мы добирались до большого арыка, который называли Главным. Там находили знакомый брод и переходили на другой берег и по узкой тропе среди колышущегося ячменя уходили к старым садам у подножия гор.

Самым главным было вовремя заметить сторожа.

Мы хорошо знали его привычки. После обеда, когда жара становилась невыносимой, он обычно уходил в свою сторожку отдохнуть. Вот тогда и наступало наше время.

Тихо, стараясь не шуметь, мы пробирались между рядами яблонь и набивали мешки спелыми яблоками. Сердце колотилось так, словно его слышал весь сад. Казалось, вот сейчас раздастся окрик, и придётся спасаться бегством. Но чаще всего нам везло.

Довольные, мы возвращались к нашим терпеливым ишакам, грузили на них добычу и отправлялись домой.

Конечно, после такой дороги яблоки редко оставались целыми. Пока ишаки шагали по каменистым тропам, мешки били их друг о друга, и дома мы высыпали уже немного помятые плоды.

Но в нашем доме ничего не пропадало.

Мама только улыбалась, брала нож, и мы вместе принимались за работу. Яблоки резали тонкими ломтиками, раскладывали на бумаге и поднимались на крышу нашей пятиэтажки. Там, под жарким летним солнцем, они постепенно высыхали, превращаясь в сладкую яблочную пастилу.

До сих пор помню её вкус.

Наверное, ни одна нынешняя сладость не сможет вернуть то ощущение счастья. Потому что вкус был не только у яблок. В нём было всё наше лето — солнце, горы, дружба, усталость после долгой дороги и радость от того, что мы снова вернулись домой.

Но настоящими праздниками для нас всё-таки были походы.

Стоило кому-нибудь сказать:

— Через три дня идём в тугаи!

И вся компания сразу оживала.

Мы начинали готовиться так, словно собирались в настоящую экспедицию.

Каждый знал, что должен взять с собой. Кто-то нёс котелок, кто-то продукты, кто-то топорик.

А главным нашим богатством была большая шатровая брезентовая палатка, которую мне подарил отчим. Он работал завскладом ВВ — взрывчатых веществ, где хранилась взрывчатка для рудника. Сегодня такую палатку трудно даже представить.

Тяжёлая, с деревянными стойками и металлическими колышками, она весила столько, что одному человеку было нелегко её нести. Мы тащили её по очереди. Иногда двое продевали жердь в чехол и несли палатку на плечах, сменяя друг друга. Старшие ребята нередко взваливали её себе на спину и шагали впереди, будто опытные туристы.

Но никто никогда не жаловался.

Мы знали: где будет палатка, там будет наш дом. А значит, впереди нас ждут костёр, звёздное небо, шум реки и ещё несколько дней настоящей свободы.

Была у меня ещё одна обязанность, которую я никому не доверял.

В каждый поход я обязательно брал с собой радиоприёмник.

Это был большой «ВЭФ-201», работавший от батареек. Он принадлежал отчиму. Когда тот уезжал на пятнадцать дней работать на телевышку, приёмник оставался дома. Тогда я без спроса забирал его с собой. Отчим, конечно, потом догадывался, где побывал его «ВЭФ», но никогда особенно не сердился.

В те годы магнитофоны были большой редкостью, а кассетных почти ни у кого не было. Поэтому радиоприёмник становился нашим единственным музыкальным спутником.

Вечером, когда костёр уже догорал, а над палаткой одна за другой загорались звёзды, я включал радио. Сквозь лёгкое потрескивание эфира доносились знакомые песни, звучали новости, передачи по заявкам. Мы сидели молча, слушали музыку, смотрели на огонь, и казалось, что лучше этой жизни ничего быть не может.

Первым нашим самостоятельным маршрутом были тугаи.

За селом Каратальским, перед посёлком Екпенды, дорога уходила вниз. Там сразу становилось прохладнее. За деревьями шумел Каратал, воздух пах сырой землёй и листвой, а совсем рядом бил большой родник.

Именно возле него мы всегда разбивали лагерь.

Родник был удивительный. Вода не просто вытекала из-под земли. Она бурлила, выбрасывая со дна целые фонтанчики песка. Казалось, что сама земля дышит. Вода была ледяной, но такой вкусной, что никакая другая не могла с ней сравниться.

Пока старшие ставили палатку, мы с Сахелей собирали хворост. Потом разводили костёр, подвешивали над огнём закопчённый котелок, готовили ужин. После целого дня дороги даже самая простая еда казалась необыкновенно вкусной.

А потом наступала ночь.

Тишина в тугаях была совсем не такой, как в городе. Где-то шелестели листья, перекликались ночные птицы, а за деревьями неумолчно шумел Каратал.

Этот ровный шум быстро становился привычным, и под него крепко засыпали все.

Так проходили два, а иногда и три дня.

Потом мы собирали лагерь, тщательно заливали костёр, укладывали палатку и возвращались домой.

Но дома долго усидеть было невозможно.

Проходил день или два, и нас снова неудержимо тянуло к реке.

Иногда прямо от дома мы катили перед собой большие накачанные автомобильные камеры. Шли босиком, в одних трусах, весело переговариваясь и перегоняя друг друга. Так доходили до подвесного моста через Кору, возле пограничной заставы.

Там садились верхом на камеры, отталкивались от берега, и река сразу подхватывала нас.

Кора была быстрой, холодной, с огромными валунами и шумными перекатами. Вода казалась молочно-белой. Высоко в горах она омывала выходы известняка, поэтому и приобретала такой необычный цвет. Это место называлось Белый Яр.

Река несла нас вниз с такой скоростью, что времени на раздумья не оставалось. Нужно было успевать отталкиваться руками от валунов, обходить самые большие камни и удерживаться на камере. Сейчас такой спуск наверняка назвали бы экстремальным. А тогда для нас это было самым обычным летним развлечением.

Так, среди волн и перекатов, мы доплывали почти до самой плотины.

Там, возле водокачки, нас уже ждало ещё одно любимое развлечение.

Рядом с огромной трубой, из которой под сильным напором вниз вырывалась тёплая вода — сброс конденсата с ТЭЦ-2, — мы сами когда-то сложили из камней небольшую запруду. Вода здесь стала глубже, и получилось отличное место для купания.

Под саму струю встать было невозможно.

Она била вниз с такой силой, что человека сразу подхватывало.

Мы плавали вокруг неё, играли в догонялки, ныряли, стараясь подплыть как можно ближе. Стоило попасть под этот мощный поток, как вода начинала крутить человека вверх ногами, словно щепку, а через мгновение выбрасывала в сторону. Мы выныривали, отплёвывались, хохотали и снова бросались в воду.

После ледяной Коры эта тёплая струя казалась настоящим подарком.

Так проходили часы. Домой мы возвращались только тогда, когда солнце уже начинало прятаться за горы.

А через несколько дней снова собирали рюкзаки и уходили в новый поход. Впереди нас ждали Чингиз, Тёплые Ключи, Чимбулак и ещё много дорог, которые навсегда остались в памяти.

Но тугаями наши путешествия не заканчивались.

Чем старше мы становились, тем сильнее нас тянуло в горы.

Наш большой дом жил дружно. В нём было восемьдесят квартир, а через дорогу стоял точно такой же. Мальчишек нашего возраста было много. Чаще всего в походы ходили одни и те же ребята, но нередко к нам присоединялись и другие. Иногда нас собиралось шестеро, иногда восемь, а бывало, что в поход отправлялось и десять человек. Всё зависело от того, кто в этот день решил идти с нами.

Стоило кому-нибудь крикнуть во дворе:

— Идём в горы!

И уже через полчаса собирались желающие.

Ранним утром мы складывали в рюкзаки продукты, котелок, топорик, брали тяжёлую брезентовую палатку и отправлялись в путь.

Дорога была нам хорошо знакома.

От плотины мы поднимались к дачам, проходили между участками и выходили на крутой склон, который все в Текели называли Медвежьей Лапой. Подъём был нелёгким, но мы давно к нему привыкли. Дальше тропа шла по хребту до самой вершины, за которой неожиданно открывалось широкое плато Сарнакой.

Внизу серебрилась лентой река Каратал, а впереди одна за другой поднимались горные вершины.

По низине плато бежала небольшая речушка Куксачка — по крайней мере, мы всегда называли её именно так. За речкой начинался пологий подъём, огибавший заросли вереска и тянувшийся до самого ущелья Чингиз. Именно туда мы и держали путь.

Дойдя до края плато Сарнакой, мы оказывались перед крутым скалистым спуском. Внизу, между огромными валунами, шумел быстрый горный ручей. Противоположный склон ущелья и пойма ручья были густо заросшими тянь-шаньской елью, осиной, барбарисом, шиповником и другими кустарниками. Летом здесь поспевало множество малины и смородины.

Это было удивительно красивое место — настоящее царство прохлады, леса и горной воды. Как официально называлось это верховье ущелья, я уже не помню. Для нас оно всегда было просто ущельем Чингиз.

Мы осторожно спускались вниз и выбирали место для лагеря.

Обычно ставили палатку неподалёку от ручья.

Пока старшие натягивали растяжки, мы с Сашкой собирали хворост. Потом разводили костёр, подвешивали над огнём закопчённый котелок и готовили ужин. После целого дня дороги даже самая простая еда казалась необыкновенно вкусной.

Когда начало темнеть, каждый занимался своим делом. Кто-то подбрасывал в костёр дрова, кто-то ходил за водой, а Сашка возился с радиоприёмником, стараясь получше поймать волну.

Вскоре из динамика сквозь лёгкое потрескивание эфира зазвучала музыка. Мы молча сидели у костра, слушали знакомые песни и смотрели на огонь. Посреди гор это казалось настоящим чудом.

Постепенно разговоры становились всё тише.

Мы забрались в палатку.

Она была уже старенькая. В нескольких местах брезент был прожжён искрами от костра, и через маленькие дырочки было видно ночное небо.

Ночь выдалась удивительно светлая.

Луна освещала ущелье почти как днём. За палаткой шумел горный ручей. После жаркого дня в горах стало прохладно, и мы, укрывшись фуфайками, ещё долго о чём-то разговаривали.

И вдруг совсем рядом послышался сухой треск.

Хрустнула толстая ветка.

Разговоры оборвались.

В палатке стало так тихо, что было слышно дыхание каждого.

Мы молча смотрели на светлые кружочки, пробивавшиеся через прожжённые дырочки в брезенте.

И вдруг один из них медленно исчез.

Что-то большое заслонило собой лунный свет.

Потом исчез второй кружочек.

Потом третий...

И в этот момент мы услышали тяжёлое сопение.

Совсем рядом.

Казалось, до палатки можно было дотянуться рукой.

Никто не произнёс ни слова. Мы лежали, боясь даже пошевелиться. За тонким брезентом было слышно только тяжёлое дыхание ночного гостя.

Что произошло потом, никто из нас так и не понял. Наверное, сказалась усталость после долгого перехода. А может быть, страх оказался сильнее нас. Но каким-то образом мы все провалились в сон.

Проснулись уже на рассвете.

Старший из ребят тихо сказал:

— Ну-ка, мелкие, вылезайте, посмотрите, что ночью приходило.

Мы с Сашкой переглянулись.

— Нет, сами смотри.

Он только усмехнулся, откинул полог палатки и вышел наружу.

Через минуту раздался его голос:

— Идите сюда... Только спокойно.

Мы выбрались следом.

Трава была покрыта лёгким инеем.

Возле кострища лежал наш смятый котелок.

А рядом, совсем недалеко от палатки, отчётливо отпечатались большие медвежьи следы.

Чуть поодаль лежала ещё одна красноречивая отметина — ночной хозяин ущелья чувствовал себя здесь совершенно спокойно.

Мы долго рассматривали следы, вспоминая ночной треск, тень на палатке и тяжёлое сопение совсем рядом.

Конечно, было не по себе. Но молодость есть молодость. Посмеялись, ещё раз осмотрели следы, а вечером просто натаскали побольше дров и поддерживали костёр почти до самого рассвета.

Ещё два дня прожили в этом удивительном ущелье. Купались в ледяном ручье, бродили по лесу, собирали малину и смородину, а потом, загорелые, уставшие и счастливые, вернулись домой.

И, как ни странно, именно эта встреча с медведем не отпугнула нас от гор.

Наоборот.

После неё нас тянуло туда ещё сильнее.

    ПОСЛЕСЛОВИЕ.

Сейчас мне шестьдесят восемь.

Иногда я думаю: почему именно эти годы так крепко держатся в памяти? Ведь прошло столько времени. Сменились города, страны, люди. Кого-то давно нет рядом. От многих остались только фотографии да несколько строчек в памяти.

А стоит закрыть глаза — и я снова там.

Мне снова пятнадцать. Или чуть больше. Я иду по горной тропе, рядом Сашка, впереди ребята, за плечами тяжёлый рюкзак, а впереди — горы. И совершенно точно знаю: впереди ещё целое лето.

Тогда мы не знали слова «ностальгия». Мы просто жили.

Мы не думали, что когда-нибудь будем вспоминать эти дни. Не фотографировали каждый шаг, не записывали свои разговоры, не старались сохранить каждую минуту. Нам казалось, что так будет всегда.

И, наверное, именно поэтому всё это сегодня кажется таким дорогим.

Мы жили в другое время. Мир тогда тоже не был простым. Наверное, вокруг происходило много такого, о чём мы даже не знали. Не всё писали в газетах, не обо всём говорили по радио. До нас доходила далеко не вся информация, которая сегодня мгновенно оказывается у человека в телефоне.

Мы были мальчишками и жили своей жизнью.

Нас больше интересовало, где найти яблоки, куда пойти в поход, кто возьмёт палатку, кто понесёт котелок и успеем ли мы до темноты добраться до места.

Мы росли в огромной стране — Советском Союзе. В стране, где было пятнадцать республик, разных по языку, природе и обычаям, но для нас всё это было одной большой страной.

Мы могли даже не задумываться над этим.

Для нас Текели был нашим миром. Здесь были наши горы, наши реки, наши дворы, наша школа, наши друзья. А дальше — огромная страна, которую мы воспринимали как что-то само собой разумеющееся.

Наверное, только прожив большую часть жизни, начинаешь понимать, какое это было счастье — иметь детство, в котором главным событием дня мог стать поход в горы.

Мы были свободными.

Не в том большом смысле, о котором сегодня принято говорить. А в самом простом.

Мы могли утром выйти из дома и вернуться вечером. Могли уйти на несколько дней в горы. Могли сидеть у костра, слушать радио, спорить, смеяться, бояться медведя, а утром снова идти дальше.

И рядом всегда были люди.

Друзья. Соседи. Одноклассники. Взрослые, которые доверяли нам и иногда просто позволяли учиться жизни самим.

Сегодня я понимаю: именно из таких мелочей и складывается детство.

Не из больших событий.

Из запаха дыма от костра.

Из холодной воды горного ручья.

Из тёплой струи на водокачке.

Из потрескивания старого ВЭФа.

Из тяжёлой палатки на плечах.

Из голоса друга, который зовёт:

— Земеля, пошли!

И ты идёшь.

Потому что впереди лето.

И тебе кажется, что оно никогда не закончится.

А теперь я знаю — заканчивается всё.

Закончились наши походы. Исчезли многие тропы, изменились места, где мы когда-то бегали босиком. Кого-то из тех ребят у