Коллеги. Фадеич рассказывает

Дружная бригада электриков уже с полчаса играла в домино, пока, наконец, не появился запоздавший и запыхавшийся дедок Фадеич. Фадеич тоже числился членом бригады, но по вызовам не ходил и занимался в основном ремонтом аппаратуры и уборкой помещения. Он успел на своём веку поработать под началом уже четырёх энергетиков, и последнего своего начальника, Николая Сергеевича Сивакова, в разговоре с глазу на глаз запросто называл Колькой. Но в субординации толк понимал, и при посторонних величал начальника по имени-отчеству.
– А что, шефа не было ещё? – удивился Фадеич, снимая шапку и отряхивая её от снега.
Серёга Юртаев, попросту – Юртай, азартно стуча по столу доминушками, поделился со стариком неожиданной радостью:
– А его сегодня вообще не будет. Звонил, сказал, в Кемерово поедет.
Подчинённые Николая Сергеевича работой редко перегружались, но, как не крути, а без начальника на рабочем месте всё равно как-то спокойнее.
– Тьфу, чёрт! – расстроился Фадеич. – Выходит, зря торопился. Уж до конторы дошёл, вспомнил, что мешок под опилки забыл. Пришлось вернуться. Взмок даже…
Фадеич разделся, повесил фуфайку на гвоздь, вбитый в стойку стеллажа, погрел руки над малиново-жаркой спиралью козла, покряхтел и продолжил тему:
– Да… Дурная голова ногам покоя не даёт. Уморился даже… Придётся домой пораньше уйти. А чё он поехал-то?
– Так за движками, с перемотки забрать.
– Уже перемотали? – удивился Фадеич. – Быстро они…
И достал махорку с газетой, намереваясь закурить. Газета у него была особым образом сложена в компактную пачку, словно колода карт, и каждый листик из этой пачки отрывался легко и сразу по размеру самокрутки. Ни папирос, ни сигарет Фадеич не признавал.
– А ты чего расселся? – спросил Серёга.
Когда шеф отсутствовал, Серёга оставался за старшего. Он, впрочем, всегда, везде и в любой компании был лидером и в бригаде считался у шефа внештатным бригадиром.
– А чё? – насторожился Фадеич.
– Вызов есть. У бабки Настасьи свет не горит. Сходить надо. Ты всё равно не играешь.
– Не, – сказал Фадеич, – я лучше по-стариковски за пивом сбегаю. У меня вот где-то полтинник завалялся.
Дед Фадеич был хоть и старый, но хитрый до невозможности.
Серёга замер с поднятой вверх рукой.
– Мало полтинника, – сказал он.
Посмотрел на зажатую в руке костяшку, положил её аккуратно на стол и перемешал доминушки.
– Ничья, мужики! Радуйтесь, а то бы соплю повешал. Колька, дай десять копеек! Я же знаю, у тебя есть!
– Нету у меня, – сказал Колька. – Я вам вчера последний пятак отдал. Ладно, я к бабке Насте схожу. А потом домой!
– Когти возьми, – сказал Серёга, – у неё опять, наверно, снегом ввод оборвало. Да пояс надень. Петруха, давай полтинник! Чего зажался?
– Я в столовке пообедать хотел…
– Нинка в долг даст. Я уже три дня в долг рубаю. Давай-давай! У меня, вроде, тоже кое-что было…
И  стал выгребать на стол из карманов целые горсти винтиков, шайбочек и прочего мусора. Среди мусора, действительно, попадались редкие медяки.
Вскоре электроцех опустел. Электроцехом, надо сказать, называлась маленькая каморка-забегаловка, в которой едва-едва помещались стол, распределительный щит и пара верстаков. Сначала ушёл Колька, повесив на шею пояс и когти, потом Фадеич побежал за пивом, достав из верстака трёхлитровую стеклянную банку. Серёга с Петрухой пошли покурить в столярку. Причин для ухода последних существовало несколько: во-первых, чтобы электроцех проветрить, во-вторых, курить на одном месте давно уже надоело, а главное – надо было пораньше встретить Фадеича. Электроцех находился под одной крышей со столяркой, а ходить Фадеичу возле столярки с банкой пива было опасно: соседи банку могли ополовинить.
Примерно через полчаса всем коллективом, включая Фадеича, вернулись на рабочее место. Кольки, правда, ещё не было, но ждать его никто и не собирался. Пустили банку по кругу и стали балаболить о том, о сём… Новый рабочий день начинался удачно.
Когда пришёл Колька, банка уже почти опустела. У дверей стоял дедов мешок с опилками.
– Что-то ты долго, – сказал Серёга, – мы тебя ждали, ждали… Будешь?
– Не, – отказался Колька. – Так я домой, а?
Дома Кольку ждала новая, только что начатая книжка фантастики. «Ручей на Япете».
– Иди, – разрешил Серёга.
От пива он стал добрым и покладистым.
– Чё было-то? – поинтересовался Фадеич.
– А… Плитка замкнула. Пробки перегорели.
– Да… – сказал Фадеич. – Старая развалюха…
– Кто? – спросил Серёга. – Бабка Настасья?
Мужики засмеялись.
– Эта бабка ещё тебя заездит, – усмехнулся Фадеич. –  Я про лавку говорю. Там, где сейчас Настя живёт, раньше Сазоновская лавка была, а потом сельпо. Уж сколько стоит, а хоть бы хны! Ещё и вас переживёт.
– А что ей сделается, – согласился Колька, – листвянка! Крыльцо вот подгнило. Я чуть не провалился.
– Уж если оно бабку Настю выдерживает, – сказал Серёга, – то ты на нём и плясать сможешь. Без риска для здоровья.
– Мы под этим крыльцом, пацанами ещё, бабам на манде волосья щипали, – вспомнил Фадеич.
– Как это? – заинтересовались мужики. – Бабам или девчонкам?
– Какие у девчонок волосья? Говорю: бабам.
И Фадеич ударился в воспоминания:
– У нас заводила был, Володька Колун, большой уж парень, года на три нас всех постарше, а мы что – вообще сопляки. Всю войну прошёл, под Берлином убило. Да… Залезем под крыльцо, оно со всех сторон досками забито, мы одну-то сбоку оторвали – отодвинешь её в сторону, залезешь, а потом опять задвинешь, как будто и нет никого. Бабы, известное дело: бабы и есть. У них это крыльцо было заместо клуба. Купят кружку керосину и стоят до обеду. Все сплетни соберут.
Крыльцо-то из сырых плах было сделано, да и подогнано кое-как; рассохлось, щели такие, что хоть руку просовывай. Ну, мы носы в щели, да и смотрим, что там у них под юбками – интересно! Бабы тогда, известное дело, без трусов ходили. Это сейчас они …здень парят, а раньше нет, всё наружу, на свежем воздухе… Расставят ноги, чтоб не потеть, мы и учим ихнюю анатомию.
Фадеич покосился на банку и сказал Петрухе:
– Дай-ка глотнуть!
Глотнул, вытер усы и продолжал:
– Бабы ногами шаркают, семечки щёлкают, плюются – всё в морду летит, а нам всё нипочём: протрёшь шары и опять морду кверху. Колун и придумал за волосья-то дёргать. Притащил с собой сухую полынь, расщепил кончик и давай орудовать. Осторожненько так подведёт полынку-то к волосинкам, этак вот пальцами-то, как самокрутку, повертит. Волосина-то и зацепится, а он дёрг – баба, веришь, нет, аж подпрыгивает. А уж визгу – точно на всю деревню!
Слушатели хохотали до слёз.
– Полынь-то, что, не видно, что ли? – спросил Серёга. – Ведь другие-то бабы должны были видеть, как из щели палочка высовывается.
– Где ж ты её увидишь? Юбки-то, платья, небось до полу носили. Не то, что сейчас – жопа наголе…
– Так ведь баба почувствовать должна, когда ей волосья палочкой задеваешь, – засомневался Петруха.
– Может, и чувствовала, – согласился Фадеич. – Только ведь прилюдно-то не каждая чесаться полезет. Потерпит немножко, а уж там знай подпрыгивай. Колун ловко ихнии бигуди накручивать насобачился, прямо, хоть в парихмахерскую работать иди. Да… Дай-ка глотнуть!
Серёга взял банку у Петрухи, махом допил остаток и сказал Фадеичу:
– Да тут уж и глотать нечего. Ты, давай, не отвлекайся по пустякам, дальше рассказывай.
Фадеич продолжил рассказ,с сожалением кося глазом на пустую посудину:
– Цельный день мы этак-то над бабами издевались. А на другой день набилось нас под крыльцо – не повернёшься. Ждём. Вторую серию. Смотрим – бабы целой толпой идут. Сроду они таким табуном за покупками не ходили, а тут маршируют – ну прямо весь колхоз разом… Я уж тогда неладное почуял, да куда денешься, бежать поздно. Вот прут они на крыльцо, а тётка Дуня, мать Насти (Настя-то вся в мать уродилась) – так она прямиком к нашей дырке. Села, понимаешь, прямо на землю, и сидит, привалилась к доске-то оторванной.
Фадеич прикурил потухшую самокрутку, затянулся.
– Да… На каждой щели пяток баб, не меньше. Колун было попробовал свою полынку высунуть – какое там, затоптали разом. Чуем мы – что-то тут не так. Однако сидим, рожи кверху, рты поразевали. Тут с баб и потекло…
– Что потекло? – не понял Колька.
– Ссаньё потекло, – объяснил Фадеич, – моча. Они же, стервы этакие, надумали нас всех перессать!..
Новый взрыв хохота потряс комнатушку. С сетки, ограждающей распределительный щит, даже пыль посыпалась.
Фадеич, вспоминая, чесал затылок.
– Сроду, парни, не думал, что у баб такая моча ядрёная. Они её, наверно, всю ночь копили. Течёт и течёт. Мы уж там, под крыльцом, как червяки в банке – и туда, и сюда… а никуда не денешься. Если один от щели куда-нибудь отползёт, другого обязательно подпихнут. Хоть пузыри пускай. Нам и так-то в тесноте да в духоте дышать нечем было, а тут такие пошли испарения!.. Колун было ткнулся вылезти, да где там: тётку Дуню, если сама не захочет, с места и пара мужиков не сдвинет. С нами Славик, учителя сынок, увязался, так тот рыгать начал: совсем, видать, непривычный оказался к сельской-то жизни… Прям кому-то за шиворот… гад… нарыгал.
Фадеича даже передёрнуло от воспоминаний.
Колька в жизни так не смеялся. Серёга даже всхлипывал. Петруха, хохоча, уткнулся с размаху лицом в стол, а когда поднял голову, на лбу у него остались две прилипшие доминушки.
Фадеич продолжал:
– Они, понимаешь, сразу-то все над щелями не поместились, так давай поливать нас по очереди. Одна опростается и уходит, другая заходит – прям, как пикирующие бомбардировщики. Да… Мне с той поры бабьей мочи на дух не надо – терпеть не могу. На всю жизнь хватило. Это всё равно, как я в войну жмыха обожрался – до сих пор от запаха жареных семечек выворачивает. С Машкой своей только после бани старался дело иметь, а в будние дни – веришь, не веришь, – хоть противогаз надевай. И знаю, что девка чистая, а с души воротит… И на манду, понимаешь, смотреть не могу – какие-то спазмы начинаются. Веришь, не веришь? Сколько лет прошло! Сроду не думал, что я такой… это… впечатлительный.
– И долго они вас так поливали? – спросил Серёга, давясь и захлёбываясь смехом.
– А пока моча была, всё и поливали. Мы сначала-то копошились сдуру, такую грязь размесили – свиньи из лужи чище вылазят. Потом успокоились. Да…
– Посмотреть бы на вас, когда вы из-под крылечка выползали, – сказал Юртай.
– Нам потом про это крылечко и вспоминать не хотелось… Мы из-под него кто куда, врассыпную: кто в баню, кто на речку, кто к кадке с водой. Меня бабка в обед жрать за стол не пустила – ты чё, говорит, обалдуй здоровый, в штаны напруденил? За версту воняет…
Долго ещё смеялись, вспоминая дедов рассказ, потом, наконец, успокоились. Колька снова засобирался домой.
– Я, пожалуй, тоже пойду, а, Сергей? – спросил Фадеич. – Чё зря сидеть, геморрой высиживать.
– Да иди, – сказал Серёга, – мы с Петрухой шефа дождёмся… если до конца смены приехать успеет.
– Пойду, отолью сначала, – решил Фадеич.
Пока он ходил отливать, Серёга засунул ему в мешок с опилками ротор от сгоревшего двигуна. Ротор был с подшипниками и тянул килограмм пятнадцать, не меньше. Вернувшийся с отливки Фадеич попробовал взвалить мешок на спину, и не смог.
– Что-то я после этого пива ослаб совсем, – сказал Фадеич растерянно, – иди-ка, Колька, подсоби немножко.
Колька помог Фадеичу взвалить мешок на спину и закрыл за ним дверь. Потом коллеги подошли к окну и долго смотрели, как Фадеич, согнувшись в три погибели, тащит домой мешок с контрабандным металлоломом.
– А в прошлый раз он статор утащил, – вспомнил Колька. – И ведь обратно-то не принёс.
– Хороший дедок, – сказал Петруха. – Ишь, шустрый какой!
– Дай бог ему здоровья, – добавил Серёга.