На излучине

... Это был июль. Самая густая пора лета, когда даже воздух, кажется, не движется, а стоит, застыв, налитый зноем и ароматами трав.
На большой поляне, у изгиба медленной лесной реки, собрался народ.
Фестиваль этот назывался каким-то мудреным словом, но суть его была проста: люди съезжались сюда, чтобы хоть ненадолго забыть о городах, о суете, о себе прежних, и побыть здесь, в этой летней неге, — весело и с пользой для тела и души, как говорили организаторы.

... Он приехал в первый же день и сразу, с первого же вечера, стал замечать её...
Она не была красива в том смысле, какой обычно волнует мужчин, — не юна, не статна, лицо её было обычным, даже чуть усталым, с ранними морщинками у глаз. Но было в ней нечто неуловимое, что заставляло его взгляд, помимо воли, искать её среди сотен других женщин. Может быть, это была та особенная, тихая притягательность, какой-то сокровенный аромат, будто от неё исходил слабый, едва уловимый запах летних цветов...
 Когда она проходила мимо, он невольно оборачивался ей вслед, не отдавая себе отчёта, что именно его привлекло.

У нее был голос — тихий, бархатистый, немного грудной. Она никогда не смотрела в глаза собеседнику, а опускала взгляд куда-то в сторону, будто стеснялась собственного присутствия, будто просила прощения за то, что говорит.
И это смущение в ней было так естественно, так трогательно, что всякий раз, слыша его, он чувствовал странное волнение.

Несколько раз их глаза встречались среди толпы — он внезапно ловил её взгляд, и в этом взгляде было что-то вопрошающее, робкое, отчего у него сладко замирало сердце.
Но он тотчас отводил глаза, делая вид, что рассматривает небо или верхушки сосен. Она тоже отводила...
И так они встречались взглядами и расставались снова, как два незнакомца, которым судьба, играя, подсказывала что-то важное.

... Однажды, в один из полуденных часов, они почти случайно оказались в реке. Вода была тёплая, парная, как парное молоко, и от неё поднималась лёгкая свежесть.
Она стояла по пояс в воде, и, обернувшись, вдруг заговорила с ним.
Она рассказывала какие-то простые эпизоды своей жизни — о доме, о городе, в котором жила, о том, как год назад, поддавшись внезапному импульсу, решила переехать в эти края.
Говорила она медленно, чуть запинаясь, а он слушал, боясь дышать, и каждое её слово впитывалось в него, как в сухую землю впитывается живительная влага. Ему хотелось подойти ближе, коснуться её руки, но он не решился. Он побоялся спугнуть ту хрупкую, почти невесомую нить, что возникла между ними в этот час.

... Наступил последний вечер. Зажгли большой костёр на поляне, и пламя, взметаясь, освещало лица, делая их то тревожно-красными, то пепельно-бледными.
Заиграла музыка — простая, ритмичная, и люди пустились в пляс.
Он стоял немного поодаль, в тени, и вдруг увидел её. Она танцевала одна, в кругу других людей, очень близко к костру.
Её взгляд был прикован к огню, как будто она была его жрицей и служила ему. Лики огня отражались на её лице и фигуре, делая их мистически - притягательными.
Боясь привлечь её внимание, он обошёл костёр, и встал сзади, чтобы быть незамеченнным.
Движения её были плавны и немного неловки, но в них было столько безотчетной грации, столько покорности музыке, что он замер, боясь пошевелиться. Он стоял за её спиной, чувствуя, как его взгляд неотрывно скользит по изгибу её плеч, по овалу талии, по тому, как струится её светлое платье, облегая гибкий стан. И ему казалось, что она чувствует его взгляд — она танцевала так, как будто знала, что он смотрит, и от этого её танец становился еще более завораживающим.

В нём вдруг проснулось острое, почти болезненное желание: обнять её сзади, прижать к своей груди, приникнуть щекой к её волосам, и закружиться вместе с ней в этом безысходном, жарком танце...
Он уже сделал шаг вперед, но в это время к ней подошёл молодой парень — красивый, с обнажённым загорелым торсом, весь сияющий молодостью и дерзостью. Он встал рядом, касаясь её рук, и она не отстранилась. Она отвечала ему, улыбаясь, и в этой улыбке было что-то новое, чему он не находил названия. Парень наклонился, прошептал ей что-то на ухо. Она улыбнулась шире, и они, взявшись за руки, ушли в темноту, растворились в гуле толпы и в треске костра...
Он остался стоять, как вкопанный, глядя им вслед. Больше он её в тот вечер не видел...

... Утром он проснулся рано, когда на траве еще блестела роса и над рекой клубился густой белый туман. Он пошёл к воде и увидел их — её и того парня. Они купались, смеялись, обнимались, и казались абсолютно счастливыми, до того счастливыми, что смотреть на них было невыносимо больно.
Они вышли на берег, и, проходя мимо него, она коротко, почти небрежно, кивнула ему. Он молча отвёл глаза в сторону, туда, где солнце уже начинало золотить верхушки дальних сосен. И в душе его вдруг стало пусто и холодно, как в доме, из которого ушли все.
Он понял вдруг, с той ясностью, которая приходит только после потери, что упустил своё счастье. Что оно прошло мимо — вчера, в жаркой полутьме, у костра, — а он не посмел протянуть к нему руку. И теперь оно уже не вернётся...