Парень из Буффало-Ридж. Глава 3

 Глава 3

   Прошли годы. Солнце по прежнему безжалостно плавило прерии, но теперь над ними витал иной дух — дух наживы и показного благополучия. Город разросся, обзавёлся новыми лавками и салунами, а в центре, словно насмешка над прежней простотой, высился новый дом шерифа Баббита — с резными наличниками, широкими верандами и конюшней, где фыркали ухоженные скакуны. Дела шерифа и впрямь пошли в гору: он обзавёлся стадом коров, арендовал лучшие пастбища и даже открыл небольшую скотобойню на окраине. Говорили, что ему просто везёт, что он умеет быть в нужном месте в нужное время, но Кэлвин Макбери знал: за этим блеском прячется тень.
  Кэлвину исполнилось двадцать два. Он вытянулся, окреп, в движениях появилась та собранная, экономная сила, которая бывает у людей, привыкших к тяжёлой работе и постоянной настороженности. Его руки, покрытые шрамами и мозолями, уверенно держали поводья, а взгляд скользил по горизонту, отмечая каждую деталь — движение птицы, дрожание травы, отблеск солнца на металле. Он устроился пастухом у шерифа Баббита. Деваться было некуда: матери нужны были деньги на лекарства и еду, ранчо еле держалось, а других работ в округе почти не было. Так Кэлвин оказался в самом сердце змеиного гнезда — рядом с тем, кто, как он был уверен, продал его отца и его товарищей за долю в награбленном.
 
   Каждое утро Кэлвин выгонял стадо на пастбище, и каждый раз, проходя мимо дома шерифа, он замечал дочь Баббита — Элизу.
     Детство Кэлвина на Диком Западе было не про игры и беззаботные забавы — оно было про труд, про ответственность, про умение держаться в седле раньше, чем уверенно ходить. Отец доверял ему стадо, и для мальчишки это была не просто обязанность, а знак уважения. По утрам Кэлвин выгонял коров на пастбище, вдыхая прохладный воздух, пахнущий полынью и пылью, слушая, как скрипят кожаные ремни упряжи и перекликаются птицы. Путь его пролегал мимо дома шерифа Баббита и каждый раз, проходя мимо, Кэлвин замечал Элизу. Она обычно стояла у забора или сидела на ступеньках, покачивая босыми ногами, и смотрела на мир с живым любопытством. Её льняные волосы, заплетённые в две тугие косы, чуть растрепались от ветра, а в глазах светилось что то дерзкое и одновременно нежное. Детство Элизы тоже не было лишено строгости: отец шериф воспитывал её в дисциплине, учил понимать людей и видеть ложь,  и  при этом старался придать ей важность того, что делало её  дочерью блюстителя порядка.  Но стоило делам закончиться, и дети срывались с места, будто подхваченные ветром прерии. Они придумывали игры из того, что попадалось под руку. Кэлвин вырезал из мягкой древесины простые фигурки ковбоев и индейцев, а Элиза плела из сухой травы лошадок и кукол, наряжая их в лоскутки ткани. Вместе они разыгрывали целые истории: то спасали поселение от воображаемых бандитов, то вели караван через пустыню, то охотились на диких зверей.
    Теперь Элиза держалась отстраненно, так, будто земля под её ногами была сделана из хрусталя: прямая спина, высоко поднятый подбородок, шёлковые платья, шуршащие по ступеням. Элиза смотрела на него с лёгким презрением, как на часть пейзажа — на что-то неизбежное, но недостойное внимания. Но Кэлвин видел и другое: как в её глазах мелькало любопытство, когда она думала, что никто не смотрит; как она чуть замедляла шаг, проходя мимо загона, где он чинил ограду. Он не подавал виду, лишь вежливо снимал шляпу и говорил: «Доброе утро, мисс», — и в эти секунды весь мир сужался до её силуэта на фоне яркого неба. 
   
   Вечерами, когда стадо было загнано, а шериф запирался в своём кабинете, Кэлвин уходил на опушку леса, где никто не мог его увидеть. Там он доставал револьвер — тот самый, что когда то дал ему Томас, — и начинал тренировку. Он стрелял по банкам, по бутылкам, по узлам на коре деревьев, пока пальцы не начинали ныть, а плечо не горело от отдачи. Он вспоминал уроки отца — короткие, жёсткие наставления, которые тот давал ему ещё на ранчо: «Держи локоть, не дёргай спуск, смотри в цель, а не на мушку». А потом — уроки Томаса, помощника шерифа: «Стреляй не тогда, когда страшно, а тогда, когда надо. И пусть рука не дрожит, даже если внутри всё трясётся». Кэлвин отрабатывал выхватывание из кобуры, перезарядку на бегу, стрельбу с колена — до тех пор, пока движения не становились автоматическими, пока тело не начинало знать, что делать, раньше, чем успевала подумать голова.
   Томас, ставший за эти годы ещё более замкнутым и угрюмым, время от времени появлялся рядом. Он не говорил много, но его присутствие было ощутимым, как тяжесть несказанного. Однажды он подошёл к Кэлвину, когда тот перезаряжал револьвер, и молча протянул ему коробку патронов.
— Эти получше, — буркнул он, не глядя в глаза. — Бьют точнее.
Кэлвин кивнул, принимая подарок, и в этом кивке было больше благодарности, чем в любых словах. Томас помогал не только патронами. Он тайком приносил продукты на ранчо к матери Кэлвина, оставлял деньги в кармане её фартука, когда думал, что она не видит. Он знал, что ничем не сможет загладить свою вину за то, что не сумел спасти Джона Макбери, но пытался хоть как то облегчить жизнь тем, кто остался.
— Ты становишься хорошим стрелком, — как-то сказал Томас, наблюдая, как Кэлвин сбивает пулей ветку с расстояния в тридцать шагов. — Но помни: умение стрелять — это не то же самое, что умение жить. Не дай этой злости съесть тебя изнутри.
Кэлвин хмыкнул, но ничего не ответил. Он знал, о чём говорит Томас. Злость действительно жила в нём — тихая, холодная, как уголёк под слоем золы. Она не мешала ему работать, не заставляла срываться на людей, но она была всегда, готовая вспыхнуть в любой момент. И Кэлвин знал: однажды этот момент наступит.
Однажды вечером, когда солнце уже садилось, окрашивая небо в багровые тона, Кэлвин задержался у ограды, проверяя крепления. Из дома шерифа доносились голоса — громкий, властный голос Баббита и более тихий, но настойчивый голос незнакомого мужчины. Кэлвин замер, прислушиваясь.
— Ты уверен, что никто ничего не знает? — спрашивал Баббит.
— Никто, — отвечал мужчина. - А те, кто мог что-то заподозрить, теперь молчат навсегда.
— Даже Макбери?
 — Слотер позаботился об этом.
    Кэлвин сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Кровь застучала в висках, и на мгновение мир вокруг стал слишком ярким, слишком резким. Он вспомнил отца, лежащего в пыли, с этой чёрной струйкой на щеке. Вспомнил Сэма, Билли, МакГрейвза — всех, кто погиб в тот день. И понял: он больше не может просто ждать. Но и действовать вслепую было нельзя.
     На следующий день Кэлвин подошёл к Томасу, который чинил седло в конюшне.
— Я кое что слышал вчера, — тихо сказал он. — Про Слотера. Про то, как всё было устроено.
Томас замер, его пальцы застыли на ремне. Он медленно поднял глаза, и в них Кэлвин увидел ту же боль, которая жила в нём самом.
— Что ты собираешься делать? — спросил Томас.
— То, что должен, — ответил Кэлвин. — Поеду на поиски Слотера. Выслежу и убью его.  Томас долго молчал, глядя куда то поверх плеча Кэлвина. 
— Не разумно. Если Баббит и Слотер связаны, это не просто шериф и банда. Это паутина. И если ты рванёшь её в одном месте, она может обрушиться на тебя со всех сторон.
  Кэлвин кивнул. Он знал, что Томас прав. Но он также знал, что не может больше жить с этой тяжестью на душе. Месть за отца стала не просто желанием — она стала необходимостью, как воздух.
 — Обещай мне одну вещь: не иди один.
Кэлвин снова кивнул. С этого дня между Кэлвином и Томасом установилось молчаливое понимание. Они не обсуждали свои планы вслух, но каждый знал, что другой рядом. Кэлвин продолжал пасти стадо. А когда придет время, он будет ко всему готов.