Хозяин ветра. Глава 6. Испытание водой

Через несколько дней Константин переехал в пустовавшую избу по соседству. Теперь он был полноценным жителем Чернолесья. Днем помогал Настасье по хозяйству, выполнял ее поручения,  а вечером описывал все, что для него как для этнографа представляло интерес: обряды, сказания, устройство быта.
Как-то старуха ткнула острым подбородком в сторону двери.
- Воды надобно принести с Абухана. Чёрный омут не трожь:  нынче он не спит. Бери у белёсого камня- быка, где струя сердится. Да постой у берега, послушай воду – мож, чего расскажет.
Костя понял: её указание -  не просто поручение, а испытание. Третье после хвороста и мха. Он внутренне напрягся, почувствовав холодок у основания позвоночника. Стало быть, вот она - черта. За ней, возможно, откроется тайна Костяного ветра. Кэтнограф  снял с гвоздя старый берестяной ковш. Древесина под пальцами была шершавой, как кожа, высохшая за десятилетия.
Дорога тонула в низине. Ноги вязли по щиколотку в чёрной, пахнущей железом и тлением жиже, будто земля здесь была не почвой, а разложившейся плотью времени. Воздух не двигался - лишь густел сыростью, обволакивал лицо холодной, липкой плёнкой. Вода в ручье, который должен был привести к Абухану, не текла - она сочилась, густая и тёмная, как деготь, разведённый дождём. Но впереди, за поворотом, послышался нарастающий рокот, будто каменные плиты терлись друг о друга в глубине.
Абухан в этом месте был не просто рекой - это было каменное горло. Он вырывался из узкой теснины и с дикой, слепой силой бил в огромный, выщербленный временем валун, отполированный до костяного, мертвенно-белого цвета. Камень и впрямь напоминал загривок гигантского быка, застывшего в немой ярости. Вода вокруг него клокотала, вздымалась гребнями бешеной пены, и от неё шёл такой холод, что у Кости тут же заломило виски.
Константин присел на корточки на скользком от водорослей уступе, чувствуя, как ледяная сырость мгновенно проела штаны и впилась в кожу. Пена с шипением лизала подошвы его ботинок, словно пробуя их на вкус. Он погрузил ковш, еле удержав,  в самую гущу кипения у подножия «быка» и вытащил, полный до краёв. Вода была ледяной, с мелкими пузырьками воздуха, похожими на серебряную дрожь. Этнограф отнес емкость с водой  к плоской плите, стоявшей в нескольких шагах от берега. Здесь грохот был чуть тише.
Вода в берестяной посудине успокоилась: пена осела, пузырьки исчезли. Поверхность стала абсолютно гладкой, чёрной и бездонной, как полированный обсидиан. Она не отражала свинцовое небо — она его поглощала, втягивала в себя, превращая в пустоту.  Костя уставился в эту чёрную гладь. Ничего - только вой Абухана в ушах. Но молодой человек продолжал смотреть, погружаясь в эту темноту.
И постепенно оглушающий рёв потока начал отдаляться. Он как бы съеживался, сжимался в плотный комок где-то за спиной. А впереди, перед ним, разверзалась другая тишина: тяжёлая, вязкая. Она давила на барабанные перепонки, на глазные яблоки, заполняла лёгкие. Это была тишина глубины, вечной темноты под камнями - того, что лежит на дне и никогда не всплывёт.
И в этой тишине что-то проявилось. Из глубины, как проступающая на мокрой бумаге клякса, всплыло воспоминание - целый срез прошлого, обрушившийся со всей телесной жестокостью. Костя не просто вспомнил  - он ощутил.
Запах сырой глины и тины дачного пруда. Звук собственного голоса, юношеского, срывающегося от неловкости и раздражения: «Чего сидишь?». Отцовский взгляд, когда тот медленно обернулся. Костя увидел его снова, с пугающей, фотографической четкостью. Это был взгляд, из которого ушла воля - глубокий, влажный, смотревший сквозь него на что-то далёкое и неотвратимое. В них плавала та самая тишина, что сейчас стояла перед ним в ковше. Тихая, холодная, бездонная усталость. Кончина души, предшествующая кончине тела.
Отец не ответил - он лишь слабо махнул рукой: «Иди…». И Костя  ушёл, потому что было неловко, потому что не знал, что сказать, потому что обед и вправду мог остыть..  Маленький, сиюминутный, бытовой выбор, оказавшийся роковым. Наутро Туманова-старшего нашли мертвым в пруду.  “Остановка сердца, - констатировал врач “скорой помощи”. - С таким сердцем не стоило и в воду входить”.
Сейчас в чёрной воде Абухана Константин видел не отца. Он видел себя: свою спину в момент ухода,  свою глухоту, своё малодушие. И страшная мысль мелькнула в его голове: а если отец сознательно вошел в ледяную воду? Если это была не случайная смерть? И он мог помешать, но ничего не сделал для этого?
Неожиданно видение пропало. В воде было лишь отражение бледного, искаженного ужасом лица Кости. Ему хотелось закричать, швырнуть ковш в бушующий поток, сбежать, закопаться в шуме - лишь бы не видеть, не знать… Но он не сделал этого. “Значит, это и есть суть испытания: не просто принести воду, вынести знание, которое она в себе несет; выдержать взгляд этого чёрного зеркала, не разбив его; принять то, что ты увидел”, - подумалось ему. Что же, он не дрогнет, что бы это проклятое Чернолесье ему ни показало. Он приехал сюда за уникальным материалом, и он не отступит.
Собрав волю в кулак, стиснув зубы до боли, этнограф поднялся. Мышцы ног одеревенели от холода и напряжения. Он взял ковш, стараясь не смотреть внутрь, и очень медленно, чтобы не расплескать ни капли, пошёл обратно. Каждый шаг давался с трудом. Константин нёс не воду - он нёс в себе только что вскрытую рану, из которой по капле сочилась давняя вина.
В избе царил привычный полумрак и запах печного камня. Настасья, не глядя на вошедшего, протянула руку. Молодой человек отдал ковш. Старуха  всмотрелась в  чёрную, неподвижную гладь.  Тишина в горнице стала такой же густой, как у белого камня. Неожиданно она резким, отрывистым движением выплеснула воду в печь.
-Шшшш, - раздалось возмущенное шипение.
-Увидел, -  лаконично констатировала старуха. Костя молча кивнул: в горле стоял комок.
-Абухан всегда молчит для тех, - продолжала старуха, -  у кого совесть спокойна. А кого гложет изнутри, тому он служит зеркалом.  Ты сегодня не воду черпал. Ты своё нутро выворачивал, свою тьму на свет вытаскивал.
Бабка Настасья пристально смотрела на него, и в её взгляде не было ни жалости, ни осуждения.
- Испытание ты прошёл: воду не расплескал и правду не разбил. Теперь ты ее принял. Только знай: Абухан её тоже запомнил. Теперь ты для него не просто прохожий.
Она отвернулась, закончив разговор. Костя вышел и направился к своей избе: ему надо было остаться одному, чтобы собрать по кусочкам того человека, каким он был еще час назад, до встречи с чёрным зеркалом Абухана. Но осколки уже не складывались в прежнюю картину. Внутри себя он услышал гул, похожий на призрачный рёв Абухана: это было низкочастотное биение собственной вины, ставшее саундтреком к его существованию.
Встреча с самим собой оказалась не катарсисом, а хирургической операцией без наркоза, вскрывшей его, Кости Туманова, равнодушие, граничащее с подлостью.  И теперь эта правда жила в нём, как инородное тело.
Этнограф вышел на крыльцо. Снаружи его встретила тишина, и он вдруг почувствовал, что она вдруг изменилась: стала внимающей. Воздух, тяжёлый и влажный, теперь не просто обволакивал, а словно приникал к нему, исследуя границы этой новой, только что вскрытой раны в его душе. Лес, болото, тяжёлое небо - всё теперь знало о его трещине. И в этой осознанности ландшафта было что-то невыразимо жуткое.
Молнией Константина пронзила догадка.  Молодой человек ощутил ее тяжесть костями, холодным потом, стекавшим по позвоночнику, мучительной пустотой под ложечкой: не он исследовал Чернолесье, записывая его обычаи и обряды.  Всё было с точностью до наоборот.  Чернолесье изучало его.
Глава 6. Испытание водой
Через несколько дней Константин переехал в пустовавшую избу по соседству. Теперь он был полноценным жителем Чернолесья. Днем помогал Настасье по хозяйству, выполнял ее поручения,  а вечером описывал все, что для него как для этнографа представляло интерес: обряды, сказания, устройство быта.
Как-то старуха ткнула острым подбородком в сторону двери.
- Воды надобно принести с Абухана. Чёрный омут не трожь:  нынче он не спит. Бери у белёсого камня- быка, где струя сердится. Да постой у берега, послушай воду – мож, чего расскажет.
Костя понял: её указание -  не просто поручение, а испытание. Третье после хвороста и мха. Он внутренне напрягся, почувствовав холодок у основания позвоночника. Стало быть, вот она - черта. За ней, возможно, откроется тайна Костяного ветра. Кэтнограф  снял с гвоздя старый берестяной ковш. Древесина под пальцами была шершавой, как кожа, высохшая за десятилетия.
Дорога тонула в низине. Ноги вязли по щиколотку в чёрной, пахнущей железом и тлением жиже, будто земля здесь была не почвой, а разложившейся плотью времени. Воздух не двигался - лишь густел сыростью, обволакивал лицо холодной, липкой плёнкой. Вода в ручье, который должен был привести к Абухану, не текла - она сочилась, густая и тёмная, как деготь, разведённый дождём. Но впереди, за поворотом, послышался нарастающий рокот, будто каменные плиты терлись друг о друга в глубине.
Абухан в этом месте был не просто рекой - это было каменное горло. Он вырывался из узкой теснины и с дикой, слепой силой бил в огромный, выщербленный временем валун, отполированный до костяного, мертвенно-белого цвета. Камень и впрямь напоминал загривок гигантского быка, застывшего в немой ярости. Вода вокруг него клокотала, вздымалась гребнями бешеной пены, и от неё шёл такой холод, что у Кости тут же заломило виски.
Константин присел на корточки на скользком от водорослей уступе, чувствуя, как ледяная сырость мгновенно проела штаны и впилась в кожу. Пена с шипением лизала подошвы его ботинок, словно пробуя их на вкус. Он погрузил ковш, еле удержав,  в самую гущу кипения у подножия «быка» и вытащил, полный до краёв. Вода была ледяной, с мелкими пузырьками воздуха, похожими на серебряную дрожь. Этнограф отнес емкость с водой  к плоской плите, стоявшей в нескольких шагах от берега. Здесь грохот был чуть тише.
Вода в берестяной посудине успокоилась: пена осела, пузырьки исчезли. Поверхность стала абсолютно гладкой, чёрной и бездонной, как полированный обсидиан. Она не отражала свинцовое небо — она его поглощала, втягивала в себя, превращая в пустоту.  Костя уставился в эту чёрную гладь. Ничего - только вой Абухана в ушах. Но молодой человек продолжал смотреть, погружаясь в эту темноту.
И постепенно оглушающий рёв потока начал отдаляться. Он как бы съеживался, сжимался в плотный комок где-то за спиной. А впереди, перед ним, разверзалась другая тишина: тяжёлая, вязкая. Она давила на барабанные перепонки, на глазные яблоки, заполняла лёгкие. Это была тишина глубины, вечной темноты под камнями - того, что лежит на дне и никогда не всплывёт.
И в этой тишине что-то проявилось. Из глубины, как проступающая на мокрой бумаге клякса, всплыло воспоминание - целый срез прошлого, обрушившийся со всей телесной жестокостью. Костя не просто вспомнил  - он ощутил.
Запах сырой глины и тины дачного пруда. Звук собственного голоса, юношеского, срывающегося от неловкости и раздражения: «Чего сидишь?». Отцовский взгляд, когда тот медленно обернулся. Костя увидел его снова, с пугающей, фотографической четкостью. Это был взгляд, из которого ушла воля - глубокий, влажный, смотревший сквозь него на что-то далёкое и неотвратимое. В них плавала та самая тишина, что сейчас стояла перед ним в ковше. Тихая, холодная, бездонная усталость. Кончина души, предшествующая кончине тела.
Отец не ответил - он лишь слабо махнул рукой: «Иди…». И Костя  ушёл, потому что было неловко, потому что не знал, что сказать, потому что обед и вправду мог остыть..  Маленький, сиюминутный, бытовой выбор, оказавшийся роковым. Наутро Туманова-старшего нашли мертвым в пруду.  “Остановка сердца, - констатировал врач “скорой помощи”. - С таким сердцем не стоило и в воду входить”.
Сейчас в чёрной воде Абухана Константин видел не отца. Он видел себя: свою спину в момент ухода,  свою глухоту, своё малодушие. И страшная мысль мелькнула в его голове: а если отец сознательно вошел в ледяную воду? Если это была не случайная смерть? И он мог помешать, но ничего не сделал для этого?
Неожиданно видение пропало. В воде было лишь отражение бледного, искаженного ужасом лица Кости. Ему хотелось закричать, швырнуть ковш в бушующий поток, сбежать, закопаться в шуме - лишь бы не видеть, не знать… Но он не сделал этого. “Значит, это и есть суть испытания: не просто принести воду, вынести знание, которое она в себе несет; выдержать взгляд этого чёрного зеркала, не разбив его; принять то, что ты увидел”, - подумалось ему. Что же, он не дрогнет, что бы это проклятое Чернолесье ему ни показало. Он приехал сюда за уникальным материалом, и он не отступит.
Собрав волю в кулак, стиснув зубы до боли, этнограф поднялся. Мышцы ног одеревенели от холода и напряжения. Он взял ковш, стараясь не смотреть внутрь, и очень медленно, чтобы не расплескать ни капли, пошёл обратно. Каждый шаг давался с трудом. Константин нёс не воду - он нёс в себе только что вскрытую рану, из которой по капле сочилась давняя вина.
В избе царил привычный полумрак и запах печного камня. Настасья, не глядя на вошедшего, протянула руку. Молодой человек отдал ковш. Старуха  всмотрелась в  чёрную, неподвижную гладь.  Тишина в горнице стала такой же густой, как у белого камня. Неожиданно она резким, отрывистым движением выплеснула воду в печь.
-Шшшш, - раздалось возмущенное шипение.
-Увидел, -  лаконично констатировала старуха. Костя молча кивнул: в горле стоял комок.
-Абухан всегда молчит для тех, - продолжала старуха, -  у кого совесть спокойна. А кого гложет изнутри, тому он служит зеркалом.  Ты сегодня не воду черпал. Ты своё нутро выворачивал, свою тьму на свет вытаскивал.
Бабка Настасья пристально смотрела на него, и в её взгляде не было ни жалости, ни осуждения.
- Испытание ты прошёл: воду не расплескал и правду не разбил. Теперь ты ее принял. Только знай: Абухан её тоже запомнил. Теперь ты для него не просто прохожий.
Она отвернулась, закончив разговор. Костя вышел и направился к своей избе: ему надо было остаться одному, чтобы собрать по кусочкам того человека, каким он был еще час назад, до встречи с чёрным зеркалом Абухана. Но осколки уже не складывались в прежнюю картину. Внутри себя он услышал гул, похожий на призрачный рёв Абухана: это было низкочастотное биение собственной вины, ставшее саундтреком к его существованию.
Встреча с самим собой оказалась не катарсисом, а хирургической операцией без наркоза, вскрывшей его, Кости Туманова, равнодушие, граничащее с подлостью.  И теперь эта правда жила в нём, как инородное тело.
Этнограф вышел на крыльцо. Снаружи его встретила тишина, и он вдруг почувствовал, что она вдруг изменилась: стала внимающей. Воздух, тяжёлый и влажный, теперь не просто обволакивал, а словно приникал к нему, исследуя границы этой новой, только что вскрытой раны в его душе. Лес, болото, тяжёлое небо - всё теперь знало о его трещине. И в этой осознанности ландшафта было что-то невыразимо жуткое.
Молнией Константина пронзила догадка.  Молодой человек ощутил ее тяжесть костями, холодным потом, стекавшим по позвоночнику, мучительной пустотой под ложечкой: не он исследовал Чернолесье, записывая его обычаи и обряды.  Всё было с точностью до наоборот.  Чернолесье изучало его.