Парень из Буффало-Ридж. Глава 5

Глава 5

   Заброшенный городок «Пилтон» — оказался западней, что поджидала отряд, едва тот ступил на эту сухую землю.
   Рассвет окрасил скалы в кроваво алый цвет — казалось, сама земля истекала кровью ещё до первого выстрела. Отряд въезжал в городок «Пилтон» плотной группой, но уже на въезде строй рассыпался: узкие улочки, нависающие балконы, провалы окон — всё здесь было устроено так, чтобы убивать. Впереди, прямой, как штык, ехал Маршал. Он чуял засаду, но был уверен в своей силе — не сомневался, что поймает бандитов. За ним тянулись добровольцы, среди них — Кэлвин, сжимавший рукоять револьвера так, что побелели костяшки. Рядом держался Томас — молчаливый, собранный, будто уже знал, что день будет стоить им слишком дорого. А позади всех, чуть в стороне, держался шериф Баббит — его глаза бегали по крышам, по тёмным проёмам, и в этом взгляде не было отваги, только холодный расчёт.
Первый выстрел грянул с крыши заброшенной лавки — пуля срезала поводья у лошади одного из добровольцев, и та, взвившись на дыбы, рухнула, увлекая за собой всадника. Тот ударился головой о брусчатку и больше не шевелился. И тут же со всех сторон ударили выстрелы — из окон, с крыш, из-за углов, словно сам город ожил и заговорил на языке свинца.
Лошади метались, сбрасывая седоков, люди падали, не успевая понять, откуда пришла смерть. Кто-то пытался спешиться и укрыться за колёсами фургона, кто-то стрелял наугад, в темноту оконных проёмов, где мелькали вспышки. Время растянулось, стало вязким, тягучим — каждый миг длился вечность, а в этой вечности умещалось слишком много: крик, грохот, запах пороха, вкус крови во рту.
Маршал, оказавшись в центре этой бури, не растерялся. Он спрыгнул с коня, укрылся за перевернутой повозкой и, выхватив револьвер, начал методично отстреливаться, целясь в каждую вспышку. Его голос, хриплый и твёрдый, перекрывал грохот: «Держать строй! Не разбегаться!» Но строй уже рассыпался, и каждый теперь сражался за себя.
Кэлвин прижался к стене салуна «Натощак», чувствуя, как кирпичная кладка вибрирует от попаданий. Он стрелял экономно, стараясь не тратить патроны впустую, выискивая цель в узких просветах между досками. Рядом с ним, прикрывая спину, стоял Томас — он перезаряжал винтовку с той же спокойной размеренностью, с какой когда-то чинил седло. «Держи голову ниже!» — крикнул он, и Кэлвин кивнул, пригибаясь ещё сильнее.
Постепенно перестрелка перетекла внутрь салуна. Дверь была выбита первым же залпом, и теперь добровольцы врывались внутрь, встречая огонь в упор. В тесном пространстве грохот выстрелов оглушал, пороховой дым застилал глаза, превращая всё вокруг в мутный кошмар. Столы переворачивали, барную стойку использовали как укрытие, бутылки разлетались вдребезги, виски смешивался с кровью на полу. Кто-то сорвался с балкона второго этажа, рухнув прямо на группу бандитов — оба, и нападавший, и те, в кого он врезался, остались лежать неподвижно.
     В салуне царил хаос: крики, ругань, звон разбитого стекла, тяжёлый стук сапог по доскам. Здесь уже не было войны по правилам — только звериная схватка за жизнь. Кулаки врезались в лица, ножи мелькали в полумраке, револьверы стреляли в упор, и каждый выстрел звучал как приговор. Салун «Натощак» трещал по швам: балки скрипели, стены покрывались выбоинами, зеркала разлетались на осколки. Хозяин заведения, если бы он был здесь, сошёл бы с ума от горя — но его не было: он прятался со страху у себя в подвале, не видя, как его детище превращается в бойню. Позже, когда всё закончится, салун так и останется стоять — развороченный, пустой, с зияющими провалами окон. Его никто не станет восстанавливать: слишком затратное это было бы дело.
Кэлвин пробивался сквозь хаос, чувствуя, как адреналин обжигает вены. Он видел, как один из бандитов, высокий и жилистый, целился в Томаса из револьвера. Кэлвин выстрелил, не раздумывая, и бандит рухнул, схватившись за плечо. Томас обернулся, коротко кивнул — и этого хватило, чтобы понять: они всё ещё держатся.
     Постепенно бой снова выплеснулся на улицы. Люди падали с крыш, сбитые пулями, лошади, обезумевшие от грохота, неслись по узким переулкам, сбивая всё на своём пути. Один из добровольцев сорвался с карниза, пытаясь перепрыгнуть на соседнюю крышу, но промахнулся — его крик оборвался глухим ударом о камни внизу.
     И вот, среди этого ада, Кэлвин оказался в центре небольшой площади, зажатой между салуном и старой кузницей. Здесь было чуть тише — будто сама смерть на мгновение перевела дух. Но тишина длилась лишь миг. Из тени кузницы вышел Слотер — спокойный, собранный, с револьвером в руке, который казался продолжением его самого. Рядом, чуть позади, стоял шериф Баббит, бледный, с дрожащими руками.
А чуть дальше, у разбитой бочки, стоял маршал округа. Он был ранен — кровь текла из плеча, но он не сдавался. Его взгляд был прикован к Слотеру. «Сдавайся, Слотер!» — крикнул маршал, и голос его прозвучал твёрдо, несмотря на боль.
Слотер лишь усмехнулся — холодно, без тени веселья. «Ты опоздал, маршал», — произнёс он и, прежде чем кто либо успел среагировать, вскинул револьвер и выстрелил. Пуля ударила маршала в грудь, отбросив его назад. Он пошатнулся, схватился за грудь, будто пытаясь удержать жизнь, и медленно осел на землю. Его глаза ещё несколько мгновений смотрели в небо, а потом потухли.
Кэлвин застыл, видя всё это, как в кошмарном сне. Слотер на мгновение задержал на нём взгляд — в этих глазах не было ни злобы, ни торжества, только ледяное спокойствие человека, который привык убивать. Затем он резко развернулся и бросился в узкий проулок, исчезая в тени.
Баббит, стоявший рядом, дрожал всем телом. Его лицо исказилось то ли от страха, то ли от внезапного озарения. Он смотрел то на мёртвого маршала, то на Кэлвина, будто искал в нём оправдание своему бездействию. И вдруг, словно приняв какое то решение, он выхватил револьвер и направил его на Кэлвина.
 — Ты! Ты убил маршала! — выкрикнул Баббит, и его голос сорвался на визг.
Кэлвин даже не сразу понял, о чём речь. Он смотрел на шерифа, не веря своим ушам.
— Что? — только и смог вымолвить он.
— Я видел! Ты выстрелил! — продолжал кричать Баббит, хотя в его глазах читалась не уверенность, а паника. Он махнул револьвером, приказывая Кэлвину бросить оружие.
— Брось ствол! Ты арестован!
Вокруг начали собираться люди — кто-то из добровольцев, кто-то из местных, привлечённых грохотом. Они смотрели на эту сцену, не понимая, что происходит.
— Он убил маршала! — снова выкрикнул Баббит, и на этот раз в его голосе прозвучала не только паника, но и какая то отчаянная решимость.
Томас пробился сквозь толпу, его лицо потемнело от гнева.
— Баббит, ты что несёшь?! Я видел, кто стрелял! — рявкнул он, но шериф лишь отмахнулся.
— Мне плевать, что ты видел! — заорал Баббит, будто пытаясь заглушить собственные сомнения. — У нас есть убийца! И мы его накажем!
Толпа загудела, мнения разделились. Кто-то верил Баббиту, кто-то сомневался, но никто не решался открыто выступить против шерифа. Баббит воспользовался этим мгновением замешательства: он приказал двум добровольцам схватить Кэлвина и связать ему руки.
— Под стражу его! — рявкнул он. — Пусть суд решает, что с ним делать!
Кэлвина схватили, скрутили руки верёвкой, грубо толкнули вперёд. Он шёл, не опуская головы, глядя прямо перед собой, но в груди у него всё сжималось от горечи и недоумения. Он чувствовал на себе взгляды — одни были полны подозрения, другие — сочувствия, но ни один не мог развеять ту тьму, которая накрыла его в этот миг.
Томас шагнул было вперёд, собираясь что то сказать, но один из законников шерифа преградил ему путь. «Не лезь, Томас, — процедил он сквозь зубы. — Это дело шерифа». Томас стиснул кулаки, но не стал спорить — пока. Он знал, что сейчас не время для открытого противостояния.
—  Грузите его в фургон. – сказал шериф махнув в сторону Кэлвина.
Когда Кэлвина уводили, он на мгновение встретился взглядом с Баббитом. В глазах шерифа мелькнуло что то — то ли вина, то ли страх, то ли смесь того и другого. Но Баббит тут же отвернулся, будто не желая видеть того, что сам же и сотворил.
Город замер, прислушиваясь к эху выстрелов, которое всё ещё гуляло между скал. «Пилтон», этот проклятый городок, забрал жизни многих и сломал ещё одну судьбу. И никто не знал, сколько ещё крови прольётся, прежде чем правда выйдет на свет.

     Кэлвина везли три охранника. В фургоне рядом с ним сидели двое, третий правил.  Фургон содрогался на каждом ухабе, и казалось, сам мир пытается стряхнуть с себя эту мрачную сцену. Кэлвин ловил мелькание света сквозь отверстия брезента. Это мелькание сливалось в солнечный вихрь, с каждым мгновением всё дальше отрезая его от единственной правды, которую он знает. «Если меня повесят, я никогда не смогу отомстить за отца», —  мысль не просто приходит, она впивается в сознание, как раскалённый гвоздь, обжигая изнутри. Он стискивает кулаки так, что металл наручников врезается в кожу, а холод стали будто подчёркивает: это не сон, это реальность, от которой не проснуться.
     Решение зреет не в порыве, а в ледяной тишине, где-то под рёбрами — оно не вспыхивает, а проступает, как иней на стекле: другого пути нет. И когда конвой сворачивает на просёлочную дорогу, лес будто нарочно подтягивает свои тёмные лапы ближе, смыкаясь по обочинам в плотную, непроницаемую стену. В этот миг время на секунду замирает: Макбери ловит взгляд старшего конвоира — тот хмурится, морщит лоб, словно улавливает в воздухе электрический разряд надвигающейся беды.
    И тогда Макбери действует — не думая, не взвешивая, а повинуясь этой холодной уверенности. Резкий рывок наручников, хлесткий удар локтем в бок ближайшему охраннику — и вот он уже вылетает из фургона на ходу. Земля врезается в ноги, мир кувыркается перед глазами, но он тут же вскакивает, не чувствуя боли, и ныряет в колючие заросли, будто сама тьма зовёт его вглубь. За спиной — крики, резкий хлопок выстрела, свист пули, обжигающий воздух рядом с ухом. Но он уже растворяется в тени деревьев, становясь частью леса, частью этой дикой, свободной мглы.
 Теперь он вне закона, но он свободен — свободен, чтобы идти по следу убийцы отца.