Снежная женщина

Моня глава 1

«Комсомольская путевка в неизведанное»

Москва, 1989 год. Время, когда ветер перемен уже ощутимо дул в спину, но старые механизмы еще исправно работали. Эдуард, второкурсник МАИ на Соколе, дописывал очередную расчетку, когда его вызвал секретарь комсомольской организации института.

— Эдуард, есть важное поручение, — секретарь, грузный мужчина с портфелем, говорил вполголоса. — Нам нужно налаживать связи. Со странами СЭВ, с комсомольскими организациями социалистического лагеря. Расширять экономическое взаимодействие, так сказать, на уровне молодежи.

Эдуард понимающе кивнул, хотя на душе было смутно. Секретарь протянул ему путевку МГУ, пять рублей из комсомольской кассы и строго сказал:

— Задание ответственное. Мероприятие в ДК на улице Патриса Лумумбы, напротив МГУ. Там же МИУ — Международный институт. Будут наши друзья: негры, шмегры... кто поддерживает социализм и коммунизм. Социал-демократы из союзников. Главное — контакт.

Эдуард надел свой лучший костюм, начистил туфли до зеркального блеска, приколол на лацкан комсомольский значок. Белая рубашка хрустела новой. В кармане лежали пять рублей комсомольских и еще двадцать пять, щедро данных отцом — «на всякий случай».

Прибыв по адресу, он опешил. ДК гудел. Множество девушек и парней в невероятно красивых костюмах, которые он видел разве что в зарубежных журналах. Все сверкало, пахло духами и свободой. В зале играла живая музыка, звучал иностранный говор.

Эдуард перехватывал взгляды. Сначала ему показалось странным, что все девушки говорят по-русски, но с акцентом. Когда он сам пробовал заговорить по-английски, на него смотрели косо. Но танцы... Латиноамериканки и кубинки отплясывали так, что дух захватывало. Китаянки и кореянки были миниатюрными, но их грация вызывала уважение. Однако все это было не его.

Вдруг к нему подошла девушка. На чистом, почти московском русском языке она представилась:

— Здравствуйте. Я из Болгарии, из Плевны. Учусь в МИУ. Мне сказали, вы комсомолец из СССР. Можно познакомиться?

Она была шикарной. Лицо — античная статуя, фигура — песня. Эдуард, немного оробев, сказал:

— Да, конечно. Эдуард.

— Очень приятно, — она улыбнулась. — Пойдемте, я угощу вас.

Она подвела его к бару. Эдуард, помня о строгом бюджете, напрягся.

— Надо что-то платить? Вэкаэсем? — спросил он, косясь на бутылки.

Девушка рассмеялась:

— Нет, здесь платить не надо. Все за счет принимающей стороны.

Эдуард выдохнул. Болгарка взяла два бренди, и они выпили за дружбу. Она была обворожительна, говорила о Болгарии, о Софии, о партийных деятелях. Затем она шепнула:

— Пойдемте ко мне в общежитие. Это рядом, десять минут.

Они вышли. Ночная Москва сверкала огнями. Подошли к зданию, где жили иностранные студенты. Когда Эдуард вошел в комнату, у него отвисла челюсть. По сравнению с его общагой на Соколе — это был рай. Хрусталь, ковры, дорогая мебель.

— Посиди, я сейчас, — сказала девушка, включив торшер с теплым светом.

Она налила ему еще бренди и скрылась за ширмой. Эдуард выпил. Солнечный "Бряк" приятно обжег горло. Он выпил еще. Через десять минут голова чуть закружилась.

Она вышла.

Эдуард поперхнулся воздухом. На ней был белый махровый халат. Она медленно, с томной улыбкой расстегнула его...

У Эдуарда расширились глаза. Волосы. Волосы были везде. От шеи до самых ног. Густая, черная поросль покрывала грудь, руки, ноги. Она выглядела как...

— Как обезьяна, — промелькнула паническая мысль.

Девушка, не замечая его ужаса, грациозно, как кошка, села на него сверху и обняла. Ее объятия были медвежьими.

— Я тебя хочу, — прошептала она, целуя его.

Эдуард чувствовал щетину на ее руках, когда она прижимала его ладонь к своей груди. Лицо у нее было прекрасным, но тело... Он подумал: «Это Етти? Снежный человек?»

Страх вытеснил все. Эдуард рванулся, скинул ее с себя. Туфля слетела с ноги. Он вскочил, не помня себя, и, сверкая пятками, вылетел из комнаты. Он бежал по лестнице, как ошпаренный, выскочил на улицу.

Метро было закрыто. У входа стояла вереница таксистов.

— Везите меня, — выдохнул Эдуард.

Один из таксистов, суровый мужчина с папиросой «Беломор», окинул его взглядом.

— Сынок, ты чего басиком бегаешь? Выпил, что ли?

— Просто... Увези! — взмолился Эдуард.

— Садись, — махнул рукой таксист. — Пятерка на счетчик.

В машине таксист закурил, хитро прищурился:

— Бывает. Волосатые тетки — это страшная сила. Я за свою жизнь видывал многое. Видать, красивая?

Эдуард лишь молча кивнул, пытаясь прийти в себя.

Таксист порылся в бардачке, достал старые тапочки:

— Надень, чтоб не околел. Есть хочешь?

Он достал пол-литровку, налил сто грамм и предложил закуску — соленый огурец из банки.

— За знакомство, — сказал он.

Эдуард выпил, заел. Отпустило.

— Куда едем? — спросил таксист.

— На Кропоткинскую.

По дороге таксист (лет пятидесяти с хвостиком) прочитал ему лекцию о жизни. Когда они добрались, Эдуард полез за деньгами.

— Не надо, — остановил его таксист. — Я все равно в таксопарк. Скажу, что ездил по городу. А ты, сынок, запомни: хорошо, что обезьяной не переспал. Это тебе не комсомольская стройка.

Эдуард вышел, немного пошатываясь. На утро он был в комитете комсомола.

— Сдаю пять рублей, — сказал он, кладя монеты на стол. — И прошу больше меня на такие мероприятия не посылать.

Секретарь нахмурился:

— Эдуард, мы хотели через тебя наладить связи с Болгарией! Она — племянница первого секретаря компартии! Это упрочило бы отношения!

— Я понял, — усмехнулся Эдуард. — Упрочил бы.

Ему объявили выговор по комсомольской линии и лишили повышенной стипендии. С пятидесяти шести рублей он упал на обычные пятьдесят.

Эдуард вышел из кабинета, подышал воздухом, плюнул под ноги и тихо, но четко сказал:

— Пошли вы на ***. Я не собираюсь участвовать в комсомоле, чтобы ****ь обезьян.

Так закончилась его дипломатическая миссия 1989 года.