И день прошёл и день грядёт. 2-7

7. 

  Захар обрадовался его приезду, но не стал, ни о чём расспрашивать, предложил встретиться вечером, но Клавдия Дмитриевна со свойственной ей решительностью, тут же повелевала ехать к ней, мол, с другом ещё много раз увидишься. С колотящимся сердцем, волнуясь, входил он под навес над входом в дом, теперь густо увитый плющом.
  Его встретила Тамара Мурадовна, обняла, отстранившись, скорбно покачала головой: «Сафрон, у тебя больной вид». Улыбаясь, он ответил, что немного утомлён дорогой, отмечая, что сама она выглядит не совсем здоровой: тёмные подглазья, лицо осунувшееся и бледное, никакой косметики, ему показалось, что в её прекрасных волосах прибавилось седин.

 Женщины были в доме одни. Клавдия Дмитриевна ждала его в гостиной, раскрыв руки для объятий. Долго не отпускала, прижимая к тщедушному тельцу, когда отпустила, в её обычно пытливых глазах блестели слёзы. Есть он отказался, а она тут же распорядилась, чтобы дочь принесла чай и пахлаву, долго и дотошно расспрашивала. Её интересовало всё: как он себя чувствует, как прошли похороны, чем занимался в Баку, надолго ли приехал, приглядывает ли кто за оставленной квартирой, хорошие ли соседи, какое сейчас отношение к русским.
 

  Пришлось всё подробно рассказывать, она задавала попутные вопросы. Рассказывал о Грише и Софе, рождении мальчика Сафрона, показывал фотографии с мальчиком, восхитив Клавдию Дмитриевну и дочь, говорил о соседях и добрых отношениях с ними, рассмешил женщин историей несчастного соседа Салаха, назвавшего шестую дочь Басти, рассказал о прощании в храме с Даной и поминках, о Захаре, его впечатлениях о Баку.


 За время беседы он выпил два стакана чая, понимая, что это официальная часть, — прелюдия к непременному разговору с Клавдией Дмитриевной тет-а-тет. Так и вышло. Она попросила его откатить коляску в её комнату, усадив в кресло, долго смотрела на него, и произнеся тихо: «Последние из могикан», поёрзав в кресле, стала говорить:
 —Не сомневаюсь, мой чуткий мальчик, что ты почувствовал неладность в доме Облонских. И это так. Девки растут — растут и проблемы. О, если бы это были только проблемы приданого дочек твоего соседа Салаха! Тут другое: эмансипированные образованные столичные девицы с духовными, высокими, кхе-кхе, запросами. Верочка ушла от нас, сынок, живёт со своим любимым в нашей старой квартире на Площади Труда в соседстве с Голубятниковыми. И пусть бы, жизнь — есть жизнь, всяк счастье ищет. Дай Бог, чтоб всё у них срослось, да только у него сын с женой остался. Чужая беда и страшно думать о том, что на чужой беде счастья не построишь. Да ничего тут не поделаешь — реальность… Надежка взъерепенилась, туда же — любовь, какая уже по счёту. Как в реку с моста кинулась в эту любовь, огрызается со слезами на глазах, дерзит, хотя мы её и не терзучим. Такие разные наши девчонки! Любаше, ласточке моей, гормон ещё в голову не ударил, да он же не спрашивает, когда ему приходить? Без стука входит, а на цепь девчонок не посадишь. М-да, как подумаю, что разлетятся мои девочки, так тоскливо становится. Года, сынок, большие мои года, дал бы Господь наглой древней просительнице дожить до внуков, а там и помирать можно с улыбкой.

 Махнув рукой, она ненадолго призадумалась, глянула на него и отвела взгляд в сторону, комкая в руке носовой платок. У неё был вид человека, собирающего что-то сказать, подбирающего нужные слова. Вздохнув, скрипуче крякнула:
 —Поговорим о тебе…
 —Давайте, с удовольствием, — улыбнулся Сафрон.
 — Не думаю, что мой рассказ доставит тебе удовольствие, — вздохнула она. — Вскоре после твоего отъезда, случился у нас, как Любаша выражается, «скандальёзе гроссо». Всей командой вспоминали мы тебя добрым словом, твой первый визит к нам в берете, да наш полковник не удержался, чтобы не добавить свою ложку дёгтя.
Сафрон смотрел на старуху с удивлением.
 — Не волнуйся. Это не опорочило твоего имени в наших глазах, да и быстро разъяснилось.
 — О чём речь, Клавдия Дмитриевна? — ещё больше удивился он.

  С болезненным видом она потёрла висок.
 — Наш юрист рассказывал, как был удивлён встречей с тобой на именинах одной особы, так сказать, уважаемой персоны, пользующейся услугами его конторы…
Ещё не дослушав её, он почувствовал, как горят уши, невольно поднял руки, будто хотел защититься, а она подкатилась к нему, тронула за руку.
 — Спокойно, спокойно, сынок. Так вот… с жеребячьим восторгом полковник нам сообщил нам о том, что мы ввели в дом двуличного хитреца, ржал, рассказывая, как ты прилюдно падал перед этой персоной на колени, изливаясь в любви к совершенно безволосой женщине-вамп. Мы недавно с Тамарочкой новый фильм «Идиот» смотрели с моей любимой Чуриковой, книгу сразу после фильма я с удовольствием перечитала. Так он, прямо-таки нарисовал нам сцену из «Идиота» Достоевского с Настасьей Филипповной и князем Мышкиным, причём всё это при девчонках.
«Человек с раздвоенным, как у змеи языком», — вспомнил Сафрон свою характеристику Головчина, непроизвольно сжимая руки в кулаки, и скомкано проговорил, привставая с кресла:
 —Неправда… всё не так было, не стоял я на коленях… не то, не то, всё не то. Как это подло!

  Откатившись от него, Клавдия Дмитриевна согласно кивнула.
 —Подло. Это подлый подпольщик, его способ бытия, но за мной не залежится. Старая сова выкупила зятька, попросила доказательств, он и ляпнул, что и Матвей там был, мол, он подтвердит.
 — Да, да, — растерянно протянул Сафрон, — был, он всё видел, неужели он подтвердил слова вашего зятя?
 — Старуха всегда была решительной, за что меня ценили люди, — улыбнулась Клавдия Дмитриевна, — Мотю я тут же вызвала на ковёр, а полковнику Тамарочка не дала сбежать.
 —И он подтвердил? — одеревеневшими губами спросил Сафрон.
 —Успокойся, краснея, как рак, глаза долу, рассказал, что ты только некую чувствительную и восторженную оду произнёс в честь именинницы. Ну, ты, земляк это можешь, мы видели и слышали в первую нашу встречу, — хихикнула старуха и продолжила. — Представляю, хе-хе, какую взбучку Мотя получил после от своего сурового начальника, как это молодёжь говорит...  за подставу.

  Сафрон закрыл пылающее лицо руками.
 —Ну, ну, успокойся, — тихо сказала Клавдия Дмитриевна. — Ты из-за неё прилетел?
Сафрон поднял голову.
 —Из-за неё.
 —Любишь?
 —Люблю.
 —А что за история с её волосами, прости, пожалуйста, сынок? Неужели она из этих нынешних модниц с наколками на выбритом черепе? Певицу я такую по телеку видела, с голосом токарного станка и циркулярной пилы.
 

 —Нет, нет! Это заболевание на почве стресса в юности, Клавдия Дмитриевна, такое с людьми случается и с мужчинами, и с женщинами. Понимаете, жизнь посылает нам знаки, иногда упорно одни и те же, но люди обычно отмахиваются или не замечают их. Я впервые её увидел, когда ехал в поезде к вам, и не вживую, а на фото в телефоне Захара. Она оставила след в сердце, я воспринял её образ, как мистический знак, он поселился во мне, Послушайте, ну не мистика ли это?! Через пару дней в миллионном городе я неожиданно встретил её, говорил с ней, после с ней и с Захаром в Эрмитаж ходили, она нас пригласила на именины. Но у меня длинная шея, если я очарововываюсь людьми, то не сразу могу разобраться с чувствами, долго хожу очарованным, так и здесь произошло. Уже в Баку я стал понимать, что люблю Агнессу, что не случайно встретил её. Я мучился, страдал, хотел её видеть, — Сафрон умолк, нервно захрустев пальцами.
 

  Клавдия Дмитриевна, задумчиво глядела на него.
 —Агнесса? Редкое имя. Красива?
 — Она прекрасна!
 — Мальчик мой, я хотела бы её увидеть, знаю, что ты не ошибся, но прости меня, ещё раз, м-мм… не мог ли ты любовь с жалостью перепутать? Я знаю твоё доброе сердце, не оно ли принудило тебя, прости, пожалуйста, к очарованию и … жертвенности? Ведь впереди целая жизнь, сынок, старение…

  Сафрон побледнел.
 —Клавдия Дмитриевна! Жалость и любовь — родные сёстры! У меня в Баку есть знакомая пара. Он потерял ногу, она молодая красавица вышла за него замуж, более счастливых людей я не видел. Ей очень хотелось стать сиделкой? Два сердца встретились! Я восхищался Агнессой с прекрасными волосами, не догадываясь, что это парик, увидев без парика, должен был разочароваться? Как это возможно?! Если любишь, как это возможно? Как?!
 — Ну, ну, успокойся, успокойся, сынок, — тихо сказала старуха, — а она свободна?
Сафрон заёрзал в кресле.
 —Я не знаю… на её именинах был красивый мужчина Аркадий, её давний знакомый, она была к нему благосклонна. Он, по всему, её любит, так я увидел, но не знаю, не знаю…странно выглядели их отношения, довольно смазанная картина…
Лицо Клавдии Дмитриевны неожиданно озарилось молодой лукавой улыбкой.
— Стало быть, хе-хе, этот Аркадий, как бы — Парфён Рогожин, а ты князь Мышкин? Деньги-то жгли в камине, Ганя-Мотя в обморок не падал?


 Сафрон не мог сдержаться, расхохотался.
— Ну да! Я Мышкин, на минималках, как Захар любит говорить. Денег не жгли. Тоцкий был изгнан вместе с Епанчиным. Гани — не было, Мотя был за него.
 — Какой конфуз, — хихикнула в платок Клавдия Дмитриевна, и, кстати, Епанчин — Головчин, странным образом фамилии рифмуются. Что-то есть общее, но наш полковник всё же гротескней выглядит, ещё тот персонаж — карикатура на человека.

  Бросаясь к ней и целуя в лоб, Сафрон восхищённо воскликнул:
— Какой же молодой и ироничной вы иногда становитесь, прям ровесницей!
—  Тем и жива. Мальчик мой, не тяни с признанием, будь решителен, за любовь нужно бороться, сейчас время убыстрилось, а я буду за тебя молиться. Останешься с нами обедать? Вот-вот придут Любаша с Надей.
 — Иван Панкратович будет?
 —Не знаю, Домкратыч нас не уведомляет.


  Сафрон рассмеялся.
 — Со мной учился мальчик Филипп, ябеда ужасный, сочинял родителям про одноклассников и педагогов разные небылицы, они приходили в школу разбираться и скандалили. Дети после взбучек аккуратно вправляли Филе мозги, а в конце концов, устроили ему молчаливую обструкцию. До него постепенно приходило осознание своей неправоты, к пятому классу он стал прекрасным товарищем. Иван Панкратович, наверное, не получал в детстве уроков детской мудрости, что врать нехорошо, а вразумлять его, пожалуй, уже поздно, тем более не мне этим заниматься. Я не злопамятный, но, если честно, мне будет неприятно его сейчас видеть. Как можно взрослому человеку так подло врать…
Зашла улыбаясь Тамара Мурадовна, прервав его, Клавдия Дмитриевна повернулась к ней.
— Томочка, как звали этого талантливого плясуна и певуна чернявого, доченька из передачи, что мы недавно смотрели?
— Майкл Джексон, мама.
— Да, да, курносенький, отбеленный Максимка. Его, Сафрон, обвиняли во всяких непотребностях, но в итоге оправдали. Так он красиво сказал после суда: «Ложь бежит спринты, но правда бежит марафоны». Боюсь, что забег Домкратыча пасквилянта плохо закончится.


  Она хотела, ещё что-то сказать, но только удовлетворённо улыбнулась и попросила выкатить её в гостиную. Тамара Мурадовна, глянув на Сафрона, бросила взгляд на мать и предложила ему отобедать с ними, он отказался. Когда он пошёл к двери, Клавдия Дмитриевна его остановила:
 — Сафрон, приходи как-нибудь к нам с другом, как его… Захаром, хорошее имя, редкое по нынешним временам и такое русское. Мне радостно, что он тебя поддерживает в трудную минуту. Хочу на него посмотреть (она рассмеялась), через душескоп. Знаешь, как у нас в Баку: друг твоего друга — твой друг.
 —Непременно придём! — расцвёл Сафрон.
— Погоди, — остановила она его, — апостол Иоанн говорил, что в любви страха нет. Понимаешь?
 

  Уже знакомым путём он решил идти к станции Удельная, но остановился у пруда напротив дома Клавдии Дмитриевны. Картина была благостной: кудрявые ивы склоняли кудри к прохладе пруда, важно скользили по водной глади дикие утки, дети кормили их; на пригорке блаженно загорали девушки в откровенных купальниках и тёмных очках, в колясках спали малыши, резвились собаки. Сафрон оттаивал сердцем, но невольно думалось о том, что пруд этот находится в жилом массиве, а такую безмятежную пляжную картину с оголёнными девушками в Баку представить было бы невозможно —   дети в фонтане в жару — пожалуйста, а девушки — такое даже представить не смогут.
 

  В Питере он невольно и чутко впитывал атмосферу улиц, пульс жизни города, изучал лица, прислушивался к говору людей, сравнивал увиденное и услышанное с атмосферой своего города. Ему очень хотелось постигнуть земное устройство людей страны, о которой  много прочёл, видел множество фильмов, слышал от отца, объехавшего СССР с гастролями. Но уже первые впечатления немного омрачили настроение. Он понимал, что это реалии нового века и крупных европейских городов.
 
  Свежим взглядом он отмечал, какое немыслимое количество спиртного выкладывают покупатели на ленты касс в магазинах, как много молодёжи с бутылками пива. Судить о повальном пьянстве он не мог, не видел пока ни шатающихся пьяных, ни приставал. На ум приходил лишь Сергей Андреевич, но он выпивал только дома, вёл себя пристойно, а утверждать, что он пьяница — язык не поворачивался. В Баку мужчины тоже выпивают. полно сугубо мужских забегаловок, подвальчиков с крепкими напитками, пьют и дома, и в ресторанах, на свадьбах. Несмотря на запреты Корана, любителей Бахуса немало (он таких знавал), но прилюдно показывать своё лихачество и бесшабашность в дурацком пьяном виде ни каждый решится. Бакинки степенны, одеваются модно, иногда даже вычурно, но без чрезмерных обнажения прелестей, хотя злоупотребляют косметикой — восточная слабость. Здесь же он уже не раз видел зрелых, броско одетых бессмысленно молодящихся женщин с претензией на продвинутость, с пирсингом, татуировками, разноцветными волосами. Грешила чрезмерным татуажем и весёлая молодёжь, но это тренд, думалось, а молодёжь обычно следует трендам, а темп жизни Питера не сравнить со степенным темпом жизни Баку.


  Встречал он и броско одетые парочки девушек, фланирующих по проспекту, нежно держащихся за руки с подчёркнуто независимым видом, видел и подобные пары «сладких» юношей и даже размалёванных женщин не первой молодости с таким же амплуа, видел и безразличие людей к окружающей их данности.
Увидев указатель метро, он решил проехаться с народом. Пройдя мимо ряда пожилых людей, торгующих молодой зеленью, редиской, домашними овощными и грибными закрутками, он спустился в метро.
 

  Вагон был переполнен. Сидевшие пассажиры пялились в телефоны, он стоял рядом с парнем в шортах и майке без рукавов, одной рукой, которую обвивала татуировка змеи, он держался за поручень. Мохнатая подмышка заставила Сафрона, задержав дыхание, сменить позицию. Девушка с розовыми неухоженными волосами делала вид, что не видит старушку с тележкой, «не видели» старушку ни парень с телефоном, ни представительный мужчина с тонким модным портфелем на коленях. Двое крепких парней без телефонов угрюмо смотрели в пол, невольно подумалось, что люди в метро без телефонов в наше беспокойное время выглядят подозрительно.


  На следующей станции в вагон заскочили девушка в шортах и лохматый парень с гитарой и усилителем. Парень шустро подключил гитару и микрофон и запел «Отель Калифорния». Пел он плохо, невнятным английским, девушка позвякивала бубном. Урезав песню, гитарист закончил петь, девушка быстро оббежала пассажиров со шляпой для пожертвований. До Сафрона она не дошла, пассажиры благодарили музыкантов скупо, пряча лица в телефоны, музыканты вышли на следующей станции.


   Он вышел на Невском проспекте — весна торжествовала. На главной артерии города, шумел плотный поток по-летнему одетых людей. У Гостиного Двора митинговала кучка молодёжи, полицейские увещевали митингующих через мегафоны. Он дошёл до Исаакиевского собора, обошёл его, читая надписи на фронтонах, прошёл через Александровский сад к Медному Всаднику и по набережной на Благовещенский мост. У причала, как белоснежный айсберг стоял круизный корабль, блеснул под вырвавшимся из облака луч солнца купол дальнего храма. В этот раз Петербург показался ему больше, просторней и шире, чем в мрачном феврале. «Солнце, — подумалось ему, — солнце раздвинуло промёрзшие за зиму плечи этого мрачного зимой гиганта».

  Чувствовал он себя усталым, сломленным, перспектива провести вечер с Захаром в каком-нибудь шумном злачном заведении пугала. Он позвонил и предложил приехать к нему. Захар приехал светлым вечером (белые ночи неумолимо захватывали город), гружёный пакетами, обнял со словами: «А поворотись-ка, сынку! Экой ты смешной какой!». Отодвинув его на длину рук, пристально вперившись в улыбающееся лицо друга, покачал головой: «Дела-а-а! Ссыхаешься, как тот засушенный египетский финик в Эрмитаже, как его, Па-де-ист, надо же имечко, почти пофигист».
 
  Выкладывая из пакетов на стол еду и напитки, он бойко рассказывал, что в KFC сцепился с наглецом, пытавшимся оттолкнуть его от прилавка (по-дружески, хе-хе, пожал ему руку), что (от нечего делать), смотрел фильм «Тарас Бульба», взялся читать книгу и прочитал не отрываясь, что в школе он стебался над учительницей литературы и получил кол по этой теме, добавив, что ему сейчас дико захотелось перед ней извинится.

  Сафрон оттаивал, глядя на суетящегося Захара, думая о том, что судьба даровала ему бесценный подарок — друга. За столом он рассказал о гнусности Головчина. Захар совсем не удивился, ощерившись, брякнул: «Козлище, конченный абьюзер! Я его сразу выкупил, когда он с тобой вначале именин говорил за столом и крысятничал. А старуха, в натуре, крутая, ловко зятька приголубила. Представляю, как Матвей стоял перед ней, трясся и бормотал, но вообще-то, если по-чесноку, тоже ещё та амёба, тёмный флюгер».

  Сафрон не стал ему рассказывать о неприятной встрече с Матвеем и его выверте с деньгами. Услышав о приглашении Агнессы, Захар постановил, что поедут они на такси, чтобы нормально повеселиться и чувствовать себя свободно. Друзья обговорили, что нужно купить, остановились на спиртном и цветах. Приходил Саша без Германа, познакомился с Захаром, вид у него был понурый. Сафрон догадывался, что он хотел что-то сообщить, но его смутило присутствие Захара. Посидев немного,

  Саша ушёл, у двери шепнув ему, что зайдёт завтра и расскажет новости. 
Сафрон вкратце рассказал Захару историю семьи Голубятниковых, о страданиях Германа. Захар, выслушав, ругнулся: «Пацанами мы о таких вещах не знали, слышали про зоны, опущенных. Сейчас из каждого утюга в уши льют молодняку бодягу, что это всё нормально. Питер — продвинутый город, окно в Европу, сквозняк европейский, блин, разноцветные в Катькином садике гужуются. Нужно с пацаном поговорить». Заснули поздно, на раздвинутом диване.