Гарантирован один миллион вспышек

В день тридцатилетия личной жизни дворник Арсен выдал расчет свое-му двоюродному племяннику Азамату, который добывал для него средства к существованию. Сам же Арсен устранился от работы вследствие роста слабо-сти в нем и задумчивости среди общего темпа труда. Взяв, как обычно, на квартире свою книгу, Арсен вышел наружу посмотреть, как Азамат с его мет-лой в руках строит свое будущее. Лавочка, на которой Арсен по обыкнове-нию любил читать, была пуста, деревья бережно держали жару в листве. И только пыль, до сих пор скучно лежавшая на безлюдной дороге, теперь под-прыгивала от взмахов метлы молодого казаха, который пытался таким обра-зом помочь в строительстве дома для родного брата и его беременной жены на их родине — в природе такое в порядке вещей. По прошествии жизни, в которой ничего не происходит, уставший от безделья Арсен присел на свое любимое место, надел очки, без которых он чувствовал себя глупым, хотя отлично видел и без них, и начал нащупывать в книге закладку, которая по-могала сохранять ход мысли. Без этой закладки книга была бы пуста.
Азамат смотрел на него, как на идиота, но Арсен не был идиотом, во всяком случае так вещал сайт, которому Арсен ежедневно вносит копеечку за скачанные книги для своей библиотеки, хотя он читал всегда только одну, и был ей верен. За те три месяца, что Арсен провел с ней, он успел стать адеп-том живой книги, и считал закономерным то, что взрослые шелестят страни-цами книг, тогда как молодые метлами листья. Закономерным и правильным. Эту книгу Арсен читал уже в пятый раз, притом значительно быстрее, чем в прошлый. Читать, как ему казалось, он уже научился. А так, из классиков, Арсен больше всего любил Достоевского, так как тот имел бороду, как насто-ящий мусульманин, и любил пить кумыс, как истинный батыр. Так болтают источники. «Когда-нибудь доберусь до тебя», — думал Арсен, — «в светлом будущем».
— Эй! Азамат, как урок сделать? — участливо спросил дядя.
— Жок.
— Я каким язык с тобой говорить? — возмутился дядя.
— Русский.
— Так отвечай мне русский. Нет! Достоевский читать?
— Э?
— Отвечай, читать? Нет!
— Жок.
— Ты где жить?
— Россия.
— А русский зачем не читать? Я читать. А ты? Эй, вот Достоевский-хорошо человек был, кумыс пил, а ты не читать. Мой русский знать хорошо стал, я читать. И ты читать надо. — назидательно сказал Арсен.
Азамат отложил метлу в сторону, взял книжку и быстро её пролистав, вернул дяде. — Все, читать!
 — Эй-й! Думать надо читать, болта, не так. Каждая листа долго смот-реть. Человек писать, труд делать, может, кумыс даже пить, а ты! Не понять я, как книга звать?
— Фельетонная эпоха. — сказал племянник, снова принявшись за рабо-ту.
— Фельетная, значит, значит, запомню, а писать кто?
— Фельетонная, Эпимептей.
— Кто-кто?
— Эпимептей, псевдоним такой.
— Обмануть меня!
— Не обманываю, правда он.
— Хм, — задумчиво вздохнул дядя. «Если не дурит в этот раз, точно пойму ее», — думал дядя на своем родном казахском, глядя вдаль. «Книгу вернули без закладки, а она нужна обязательно, обязательно нужна! Иначе никак!» Дома он в шестой раз возобновит чтение с первой страницы, и уж на этот раз точно все поймет, обязательно поймет, так как теперь знает, как на русском название читается.
В той дали, куда глядел читающий на русском казах-дворник, показался человек. Он шел в коротких шортах и белой майке, на которую спадали ры-жие волосы. Был холодный осенний вечер. Любой обратил бы внимание на него, на его кожу, чем-то она отличалась от кожи любого другого человека, что шел бы также вдали. И чем ближе он подходил, тем становилось яс нее, что с ним явно что-то не так. Не так обстояло с его ногами, руками и шеей, а также с бельмовым глазом, который сразу приковывал к себе внимание. Дворник с нескрываемым любопытством разглядывал запачканную едой, с пятнами всех цветов майку и волочившийся за ним огромный пакет с мусо-ром, от которого несло за версту протухшими объедками. Нарисовались пару иностранцев, у них был потерянный вид.
— Do you speak English? — на ломаном английском обращались они к каждому встречному, но помочь было некому, лишь пара дворников недо-уменно развели перед ними руками. Рыжий, с вонючим пакетом, остановился, достал сигарету, закурил, начал вертеть в руках зажигалку, на крышке кото-рой красовалась надпись: «Гарантирован один миллион вспышек».
— Kann ich Ihnen helfen? — неожиданно на отменном немецком загово-рил рыжий. Туристы, в свою очередь, начали расспрашивать его о чем-то. Мужчина легко общался с ними на немецком.
Племянник Азамат, давно мечтавший изучить какой-нибудь европей-ский язык и завербоваться на работу заграницу, в душе позавидовав этому обрюзгшему бомжу, пробурчал: «Лучше бы физкультурой занялся и подтя-нул свое пузо!"
После недолгого общения немец, заметивший в руках у русского с па-кетом зажигалку, попросил прикурить. Тот с легкой улыбкой протянул свою пафосную зажигалку, дал огоньку и лениво побрел дальше.
Не пройдя и нескольких метров, он остановился, чтобы закурить. Нажал кнопку. Огонек вспыхнул и скрылся. Он нажал еще и ещё. Огонек не загорался. Тогда Рыжий метнул в немца свой вонючий пакет, из которого вы-катилась бутылка из-под бормотухи. Хозяин пакета поднял ее, опрокинул в себя, прильнув потрескавшимися губами к горлышку, и вытянул остатки. Его измождённое, выжранное жизнью, опухшее от алкоголя лицо еще сохраняло признаки молодости, — но один миллион вспышек закончился…


Фельетонная эпоха


Глава 1. Банька с пауками


— Съезд, поверните направо.
Остроголовую пику загородного поместья Воробьёвых, что навязчиво торчала за толщами крон лесных деревьев, видел каждый, проезжающий по трассе. Особо зрячие могли разглядеть силуэт флюгера, но неровные сварные швы, треснутый во множестве мест ржавый металл на плечах безголового пе-туха, замечали в редких случаях. Глубоко за деревьями, в небольшом ковше расположилась деревушка с маленькими, как один помазанными побелкой домиками с деревянными оконными ставнями и облупленной голубоватой краской на окантовке.
За ними вкривь-вкось стояли серые панельные двухэтажки с огромными выцветшими швами, а над ними возвышались железные спицы ограды, что опоясывала область вокруг замка, который лежал, как на ладони вдоль не-большого холмика. Графье, что жило там, требовательно до внимания окру-жающих настолько, что заморочилось, выставив изгородь на всеобщее обо-зрение так, чтобы нищенские избы не заслоняли вид грациозных ворот.
— До конца маршрута осталось пять минут.
Солнце медленно ложилось на плечи лесных гигантов, но пока еще жёлтая голова была видна на небосводе. Пожелтевшие листья мягко рассеи-вали свет вдоль лесной опушки, а впереди были узенькие улочки, облитые красным заревом, отражали в мокром асфальте засыпающую осень.
Вечерело. Скоро начнут, через один, зажигаться домики, повиснет раз-бросанный свет фонарных столбов и затрясутся от холода коленки у кузнечи-ков. Тишь и благодать. Спокойствие этого вечера было нарушено вопящими во все горло железными «колесницами», что подкатывали к ажурным кова-ным воротам.
— Плотнее паркуйся, плотнее, баран! Идиот, не так близко! — так во-пили всадники, гарцуя на дорогостоящих железных конях, «жопами» прижи-маясь друг к другу, чтобы, не дай бог, кто-нибудь из них не проехал лишние сто метров до платной стоянки. Один за другим они вываливались из брюх своих лошадок, облаченные в шелковые доспехи, растянувшиеся вдоль живо-тов. Эти толстые денежные мешки приехали на встречу с подобными себе.
Объёмами тел и кошельков они намного превосходили своих ухожен-ных спутниц. Их жизнь была так жирна, что все вокруг состояло из сплошно-го жира. Он стекал с ушей дорогими брильянтами, обвивал изящные шеи ин-крустированными ожерельями, ласкал тонкие запястья золотыми браслетами и окольцовывал безвольные пальцы. Каждая женщина представляла из себя создание из семейства хвойных, что на деле означали и межсезонные колко-сти, абсолютную и непригодность в постели и идеально подходящие линии тела для навешивания на них разных новогодних игрушек, (при этом скоро они осыплются и их заменят). Дизайнерские платья подчеркивали одинаково идеальные, вышедшие из-под ножа пластических хирургов фигуры, зачастую сводившие с ума малообразованных самцов.
— Гребаные мажоры! — плюнул со второго этажа платной парковки некий мужчина, закуривший сигарету возле своего четырехколесного транс-порта, который еще полгода будет принадлежать банку.
— Ну-с, выходите, моя графинюшка, — услужливо раскрыв дверцу, он подал руку жене.
— Спасибо Серёжа, телефон только не забудь, — манерно возложив свою ручку, словно покидая карету, ответила спутница. После чего они направились в сторону «высшего света».
Дойдя до распахнутых настежь врат, Сергей выказал поджатыми губами восхищение коваными львами на калитке, и остроголовым пикам, хотя он чувствовал, что все величие этих кованных шпажек уходило в длину, а снизу они на чем-то определенно сэкономили, он никак не мог понять, на чем имен-но?
Внутри воробьиного гнезда все сплошь застелено тротуарной плиткой, отдельные куски которой собирались в мозаику, изображавшую тела людей и какие-то события, возможно, из личной жизни хозяина поместья. Рассмотреть их можно было только с огромного балкона, расположенного в сторону зака-та.
Пока Сергей вглядывался в эти рисунки, возле него припарковался но-венький авто, рыночная цена которого превосходила стоимость жилья Сергея. Гость, видимо был на хорошем счету у хозяина, потому имел право заехать на территорию поместья. Машина расположилась прямо на собранных из мо-заики лицах, что затрудняло чтения рисунка.
— Проклятие! — оползнем выкатился из этой машины прямо на землю занятный толстячок. Брюшко мешало ему нормально повернуться, от чего он начал барахтаться на спине, как огромный жук. Проходящие мимо хихикали от такого зрелища. Из той же машины грациозно вытекла женщина в платье цвета голубой волны.
 Одно мгновение — и её белые, словно морская пена, ступни касаются земли. Лёгкой поступью, стараясь выжать из себя всю грацию, леди, покачи-вая бедрами, изящно переставляла ножки в хрупких туфельках, украшенные раковинами. Женщина была красива, — роскошные русые волосы лились по-током золота, карие глаза сияли, словно звёзды, а осиную талию подчеркивал замысловатый пояс, что делало её неотразимой. Все бы ничего, но не вывет-риваемая стервозность сквозила во всем её облике, особенно в колючем взгляде.
— Я буду ждать тебя внутри, — холодно с какой-то отрешённостью сказала женщина упавшему мужу. В её интонации чувствовалась досада. Ба-рахтающееся тело, поняв, что ему придется рассчитывать только на свои си-лы, с раскачки перевернулось и оказалось на четвереньках. Подняв с земли свои круглые очки, мужчина начал нервно отряхиваться, чувствуя на себе де-сятки насмешливых улыбок. Его лоснящаяся помидорная морда поднялась с колен и побежала за своей мадам.
— Ух, ну и растяпа этот ваш Рюша! — хихикнул Сергей, растягивая на лице улыбку, за что получил локтем в бок от жены, которая тут же подскочи-ла к гостям и начала с ними сплетничать.
В отдалении стоял бюст известного поэта. Гости терли его золотые куд-ри, хотя при жизни он был темненький. «Интересно, а по утрам, не слепит ли их это солнышко», — подумалось Сергею.
 Здание, к которому они направлялись, сочетало в себе все стили, при-думанные человечеством. На круглой, смотровой башне, больше похожей на темницу, примостился маленький голожопый ангелочек.
 Сбоку казалось, что он сползает вниз, придерживая свое «хозяйство». Сергей подошел ближе, повернул голову, и ангел со спины показался ему за-гадочным романтиком, облокотившимся об стену, преграждая путь барышне. Простертой рукой двуперстем, он крестил дом. Сергей подошел к нему, но вблизи ангел оказался заурядным пьяницей, что справлял нужду за углом, и из божественного в нем было только крыло, которое вытягивалось вверх от дикого наслаждения и облегчения, что он испускал из себя прямо в окно вто-рого этажа. Одна из гостей, поравнявшись с Сергеем, прошептала, интригую-ще указав на окно, что однажды она там забеременела.
Господа неспешно присоединились к веселью. Каждому подносили шампанское. Прислуга учтиво и со всей надлежащей ответственностью при-нимала верхнюю одежду, скидывая её в кучу за углом, бывалые же гости предусмотрительно переоделись в своих машинах.
Внутри здания было просторно. Две волнообразные каменные лестни-цы, с красными, бархатными стенами вели наверх, а вдоль них простирался широкий плинтус, огромная хрустальная люстра, висевшая над головами, — все притягивало к себе внимание.
— Ты знал, что люди так могут жить? — родила вопрос женщина Сер-гею, засмотревшись на все обозримое богатство, но, не дожидаясь ответа, вы-скользнула из его рук навстречу какой-то очередной знакомой. Сергей напра-вился за ней в вытянутую зальную на первом этаже, где проходило основное веселье.
В центре огромной комнаты возвышалась небольшая сцена, на которой обычно крепился пилон, предназначенный для вечеринок иного рода. Сегодня для общего ублажения уже третий час непрерывно играла измождённая скрипка, которая всеми силами пыталась настроить гостей на созерцание пре-красного, но при этом только действовала всем на нервы. Ми была порвана, а ре и соль перетянуты на полтона. Скрипач бранился, натягивая непослушные струны, он до последнего не терял надежды извлечь из своего инструмента достойный звук. Тем не менее, гости, которые должны были танцевать вальс и прочие бальные веселости, абсолютно не чувствовали музыку. Сбившись ма-ленькими кучками, господа обсуждали, куда хозяин мог спрятать пилон. Ин-струмент играл в пустоту. Лишь Сергей, помнящий о своем музыкальном об-разовании, фукался себе под нос о паршивой игре музыканта, тем самым, ока-зывая ему хоть какое-то внимание.
Он опрокинул бокал, надеясь выпивкой перебить дурную музыку, но алкоголь начал противно шипеть во рту, продолжая портить впечатление от вечера.
— Ну и кислятина! — скривил он морду, пытаясь куда-то деть недопи-тую отраву.
Он вглядывался в новые лица, высматривая компаньонов на вечер, ло-вил чужие разговоры, стараясь сходу в них вникнуть. Парочка прощелыг об-суждали бизнес-тренеров. «Демас говорили хороший, Петька малорик и Мишка ниче такой». Одна плутовка уверяла, что сама коучер. Несколько тол-стяков обсуждали новые «торговые пути» и как кто-то из них разорился на улице Фридриха Энгельса, и проморгал аренду на Никольской.
Исключительные педанты обсуждали литературу, коих при странном стечении обстоятельств было большинство. Бальные настроения, конечно, благоволили подобной теме, но Сергей не думал, что желающих будет так много. Говорили, в основном, о том, что знали: школьная литература, буль-варная беллетристика, изредка проскакивали имена каких-то там Фуко, Фло-беров и Батлеров, —не очень-то и интересно.
Сергея начала угнетать навязанная светская утонченность. Он поправил воротничок рубашки, так как туго завязанный французским узлом новомод-ный галстук сдавливал шею, а жилетка, корсетом обтягивающая пузо, пере-жимала диафрагму, отчего ему в какой-то момент стало дурно, — на этом ба-лу душно, как в бане.
 Где-то в толпе успела затеряться его жена, — видимо, хвасталась ново-приобретённым на все квартальные деньги колье, глупо надеясь, что кого-то впечатлит безделушка от Pandora.
Кое-как пробравшись через толпу, Сергей начал искать никем не заня-тую комнату, в который он решил спрятаться от светских глаз. Та самая ком-ната на втором этаже, куда справлял нужду ангел, будет в самый раз.
Мужчина вернулся в холл, где прислуга вопросительно посмотрела на него, но он прошел мимо, положил руку на мраморные перила и почувство-вав легкий холодок, начал с наслаждением подниматься наверх. На минуту представив себя графом, Сергей решил для себя, что все богатые холодны сердцем из-за мраморных перил, и если он когда-нибудь будет строить дом, то непременно остановится на первом этаже.
Оказавшись подле комнаты, он тихонько прикрыл за собой дверь, стя-нул галстук и жилет, плюхнулся на банкетку и, вздохнув с облегчением, осмотрелся. Торшер был украшен золотой вышивкой, кресло, покрытое дер-матином, выделялось неравномерно пришитыми пуговицами и криво выре-занными у изголовья цветами; стол из искусственного мрамора, кровать, облагороженная свисающей с потолка шторой, украшена орнаментом и се-ребристой бахромой. Комната, несмотря на потертости на красном ковре и вздувшиеся пупырышки на обоях, важничала, играла в классику различными оттенками темного цвета, который поглощал и без того скудное освещение, и отправляла своих посетителей общей сдержанностью интерьера в 19-й век, но при этом воняла старой кожей, потрепанной древесиной и безвкусицей. Она требовала к себе уважения, отчего вскоре гость почувствовал к ней отвраще-ние.
Тогда он вспомнил о балконе, с которого отлично будет виден закат, и ему тут же захотелось курить. Он вышел из комнаты, забыв об ангеле, и направился в сторону балкона, движимый никотиновой тягой. Минуя холл второго этажа, он двигался по красной ковровой дорожке прямо к своей цели, через еще одну столь же претенциозную комнату.
Дойдя до заветных перил, он тут же хватил носом запах осенней свеже-сти и с огромным любопытством начал всматриваться в окружающее про-странство. Солнце уже еле касалось верхушек деревьев, укрываясь в розовые простыни облаков. Старые шиферные крыши деревенских домиков были усы-паны мокрой листвой, в небольших кармашках собирались маленькие лужи-цы, некоторые из них затекали в щели и капали прямо с потолка в железные ведра. Металлические крыши панельных домов продолжали ржаветь. Выгну-тые во множестве мест, они собирали влагу, как огромные тазы. Листьев на них было значительно меньше. А как много блестящих луж на дорогах и ули-цах! Все это так естественно и прекрасно, отчего Сергей получал эстетическое удовольствие.
— Какой вид! — воскликнул вошедший на балкон незнакомец, посягая на уединение Сергея.
— Вид и в правду чудесный, — ответил Сергей, после чего начал то-ропливо искать по своим карманам сигареты, но вспомнил, что выкурил по-следнюю на автостоянке, и загрустил.
— Не переживайте, у меня есть, — поделившись запасами и одарив ог-нем, мужчина взял и себе одну. Незажженная сигарета свисала из неулыбаю-щегося уголка его рта.
— А вы чего не зажигаете?
— Они не убивают, если их не зажигать. Я в жизни ни одной не зажигал. Это метафора, вот смотри: ты держишь в зубах смертельно опасную дрянь, но не даешь ей возможности выполнить свое смертоносное предназначение. — Мужчина начал вертеть в руках неразлучную свою зажигалку, на крышке которой красовалась надпись: «Гарантирован один миллион вспышек».
— Ну тогда зажигалка вам зачем? — удивленно спросил Сергей
— Вы читали «451 градус по Фаренгейту»?
— Нет.
— Понятно, значит, надпись на ней вам ничего не скажет, но я с преве-ликим удовольствием хотел бы вас поздравить, ибо вы получили первую вспышку из одного миллиона. Хотя нет, вторую. - грустно добавил он
Сергей присмотрелся внимательнее к его гардеробу. Посветлевший от стирок свитер с высоким горлом рельефно обтягивал атлетические руки пар-ня, одну он высунул из помятого двубортного зеленого пиджака с дедушки-ного плеча, который был застегнут на одну нижнюю пуговицу. Правая же верхняя должна была быть декоративной, но висела на вытянутой черной нитке и раздражала. Он был ему велик, имел растяжки от вешалки, ткань из-носилась, потеряла цвет и местами даже была сожжена. На кармане, возле сердца, можно было заметить следы от орденов. Вероятно, когда-то это был военно-парадный мундир, который кощунственно использовался им на всех пьянках. Из остальных вещей на нем были бархатные перчатки, драные, свет-лые джинсы, мокасины, чьи золотистые кисточки были одной фактуры со всем рюшечками на пиджаке, и небрежно висевший длинный язычок ремня.
Сергей поднял глаза выше и увидел бордовые линзы, аккуратно вы-стриженную рыжую щетину и пять заплетенных, пепельного цвета, косичек. Все это никаким образом не вписывается в стиль светского вечера, где царят правила жесткого дресс-кода.
— Кажется, вам не по нраву вся эта суетная вечеринка, — продолжил общение незнакомец.
— Это, как смело заявил хозяин, бал. А бал — само по себе скучное мероприятие — пива нет, все давятся каким-то непонятным терпким вином или же горьким виски, парят себе мозг литературой, в которой не смыслят ни шиша. И все потому, что так, якобы, делали в девятнадцатом веке.
— Интересные наблюдения. А знаете, а у меня имеется с собой пара ба-ночек светлого, и даже довольно холодного, вы бы не хотели?
Сергей кивком головы принял предложения, и его компаньон метнулся в комнату за выпивкой. Вернулся он с двумя баночками в руках, одну вручил новому знакомому. Принимая сближающий напиток, Сергей решил, что муж-чина не так уж и плох: пиво, сигареты, огонек, да он волшебник! Но стоило Сергею вскрыть банку и сделать первый глоток, как все волшебство мгновен-но улетучилось, на бутылке было написано «безалкогольное». Сергею захоте-лось высказаться на этот счёт, но мужчина куда-то исчез. Он проследовал за ним в комнату, оставив недопитую банку на перилах.
В помещении было не так много гостей, да и одеты они были гораздо богаче и смотрели как-то недоброжелательно на случайного посетителя. Од-нако тот незнакомец, несмотря на свой внешний вид, чувствовал себя там своим. Одна из дамочек обратилась к нему:
 — Извольте, достопочтимый господин, — рассудить нас. Мы с Рюшей вступили в жаркий спор, обсуждая роман Достоевского. Я твержу Рюше, что по своей сути «Преступление и наказание» — это некая аллюзия на сверхче-ловека Ницше. Достоевскому так понравился Заратустра, что он решил вру-чить ему в руки топор, дабы он прорубил им путь к идеалу. Мой же коллега утверждает, в свою очередь, что роман наделен глубоким психологизмом, в чью основу легли идеи Зигмунда Фрейда, он находит во всем недвусмыслен-ные намеки на…. Ну, вы понимаете, и топор, в свою очередь, тоже аллюзия на это, и к взрослым женщинам у нашего героя исключительно сексуальные желания, бессознательно направленные на его мать. А не вижу я всего этого потому, что, видите ли, недостаточно сексуально раскрепощена. Вы бы могли опровергнуть или подтвердить одно из наших умозаключений?
Рюшу смутило, что в детали завязавшейся интимной беседы посвятили сторонних людей. Его лицо стало багрово-красным, он начал высматривать виноватыми глазами свою жену, надеясь на её снисхождение, но она обхажи-вала одного генерала и не обращала внимания на фривольности мужа.
— А вы не пробовали рассмотреть фигуру Достоевского с точки зрения интернационализма? — сказал самый толстый, это был Воробьев, хозяин особняка.
— Интер, чего? — пытаясь нахмурить изуродованный ботоксом лоб, поинтересовалось дамочка. Витая по чертогам небольшого багажа знаний в этой области, она пыталась вспомнить все, что знала о Достоевском и об ин-тернационализме.
— От латинского языка «inter», что значит «между» а «natio» — «народ», — невозмутимо ответил любитель безалкогольного пива, заготавли-вая речь, лоскутами сшитую из статей, которыми безграмотно апеллировала девушка. Но она, не допустила вмешательства в ограниченный куб своего мышления и попыталась сама выстроить логическую цепочку, основываясь на новой информации.
— О-о-о, отношения между народом! — подхватила она слету. — То есть, как люди в народе относятся друг к другу? Я правильно понимаю? От-ношения между народом и отношения конкретного лица к народу! Тогда по-лучается, что Достоевский был интернационалистом, так как утверждал, что один человек по своей сути ничего не стоит, и всякий пьяница может зарубить его топором. Не так ли?
— Но Достоевский же раскаялся в своем злодеянии, насколько мне помнится, — путая автора и героя, сбивчиво промямлил Рюша.
—А я вот не помню, раскаялся или нет, вот вы скажите нам, раскаялся? — обратились они к специалисту.
— Раскаялся, — покорившись дамскому невежеству, заглотил он при-готовленную речь.
— В таком случае, Достоевский вовсе не интернационалист. Какое сло-во является противоположностью?
— Национализм! — честно ответил парень с зажигалкой, решив для се-бя больше никогда не комментировать умозаключения женщин.
— Абсолютно верно, Достоевский был националистом, так же как Гит-лер и Сталин, вы со мною согласны? — спросила она Рюшу.
— Ну-у, по-видимому, — надулся Рюша, испугавшись, что мужчина сочтет его некомпетентным.
На что кто-то из гостей крикнул:
— Выпьем же за всех нигилистов!
— Не чокаясь! — отозвалось эхом.
Затем хозяин обратился с вопросом к парню с белыми косами:
— Вы помните, о чем мы с вами говорили на днях? Роман уже давнень-ко отправлен вам на ознакомление, а статья до сих пор не готова, отчего я ни-как не могу выпустить тираж. Начать продажи без вас я не могу, так как не уверен в качестве написанного.
— Не переживайте, моей компетентности сполна хватит на нас двоих, — начал успокаивать его молодой человек в странном костюме, — ваш роман ожидает оглушительный успех, знатоки будут пророчить вам Букера и назы-вать вас вторым Довлатовым!..
Один из гостей, давно мечтавший познакомиться с достопочтенным господином, прервал его диалог с графом, навязывая свое рукопожатие, на что мужчина в ответ протянул ему свою руку в перчатке. Гость жестом пред-ложил снять перчатку. Рукопожатие не состоялось.
— Читал я вашу статью «Литература в эпоху воспроизводимости» — сказал прервавший беседу гость, пытаясь вызвать у мужчин интерес к его мнению. Автор статьи польщенно кивнул головой. 
— Но моя самая любимая работа «Чайлдфри как модель прогрессивно-го мышления», — он сделал небольшую паузу, оставляя пространство для вопросов, но никто не хотел с ним разговаривать. Тогда он продолжил: — По вашей рекомендации читал две самые известные книги про это: «Философия общего дела», и «Мир как воля и представление», после которых я проникся уважением к Шопенгауэру и Фёдорову. А кстати, каково было работать над выпуском журнала «Транслит»? — попытался он вновь выстроить коммуни-кацию с мужчиной.
— Нормально, — ответил парень, спрятав руки в рваные джинсы, и удалился: это знакомство не сулило ему никаких перспектив.
Воробьёв, преисполненный радости за удачный грядущий дебют в ли-тературе, махнул прислуге рукой, и те подали к столу бутерброды с черной икрой.
— Господа, это с рыбалки на Камчатке, небольшой презент от меня и моего брата.
— Да вы просто Хемингуэй какой-то! — сказала оживленно Рюшина жена, которая тут же облюбовала поднос. Она брала бутербродики один за другим, и своим шершавым языком слизывала с них икринки, хлеб же воз-вращала на поднос, так как была на диете.
— Ты будешь? — обратилась она к генералу.
— Нет, — учтиво отказал ей мужчина. — Я жду совсем другое блюдо!
— Принесут, еще что-то вкусненькое? — заинтересовалась дамочка.
— Да. Кое-что. Мне о нем критик рассказывал. Хочу, чтобы ты это по-пробовала. Когда принесут, я обязательно тебя угощу. Обещаю!
— Ты такой заботливый! — рассмеялась она.
Пока жена была отвлечена поглощением нерождённой рыбы, Рюша, об-ратившись к графу, начал расспрашивать его о даме, с которой он так мило и познавательно побеседовал о Достоевском. Граф сказал, что у него болит го-лова от этой женщины, но все же он обладает кое-какой информацией: Мария родом из Харькова, она училась в одной школе с его братом. Впоследствии она перевелась в военное училище. Маша, по его словам, была всегда образ-цом справедливости, девушка очень любит оружие, неплохо фехтует и дер-жит дома тарантула по имени Эрахна и змею по клички Эрехтоний. О боль-шем с ним поделится его брат-рыбак, чей контакт он тут же ему передал.
Жена Рюши, вернув на поднос последний облизанный кусочек хлеба, начала искать своего недотепу мужа, так как её новый кавалер куда-то уда-лился. Прячась от своей жены, Рюше нестерпимо хотелось уединиться, чтобы позвонить рыбаку, поэтому попросил Сергея покинуть балкон и присоеди-ниться к остальным гостям.
Из телефонного разговора с рыбаком он узнал, что Мария будет рас-считывать на его пылкие ухаживания, что мужчины, вроде него, всегда были в её вкусе, но, чтобы заполучить ее, нужно быть настойчивым и грубым. её «нет» зачастую означает «да», и, если не отступать и стоять на своем, можно вполне остаться довольным результатом. Рюша слушал все это очень внима-тельно. Ему хотелось знать о ней всё. От волнения он теребил оставленную кем-то открытую баночку пива, в результате чего она сдвинулась к самому краю. Закончив с ним диалог, он поблагодарил мужчину, настроился на пыл-кие ухаживания, но, когда вернулся к гостям, вся надуманная решительность улетучилась — с Марией говорила его жена. Еще многое осталось ему неиз-вестным об этой даме: рыбак не сообщил Рюше, что они соперничали еще со школьной парты, что девушка любила шить, не знала еще мужчин и что од-нажды во время фехтования со своей сестрой заколола ее; он не сказал так же и того, что она потеряла мать сразу после своего рождения — все эти детали от него ускользнули. По богатым фракам Рюша выбрал себе компанию, где великосветски вели беседу о тонких материях, отчего у него мгновенно заго-релись глаза.
Граф, чтобы еще как-то скрасить досуг гостей, пригласил виночерпия. Слащавый мальчишка наполнял бокалы господам. Завидев этого юного кра-савца, гости наперебой сплетничали, кому из супругов он приходится любов-ником. Сергей, учтиво стоящий в стороне от пьющих, дождался заветного во-проса:
— Что вам налить?
— Пива, — со всей важностью ответил Сергей, потом посмотрел вни-мательно на виночерпия и добавил: — Алкогольного!
— Фее, — пробормотал паренек и удалился, решив не исполнять это желание.
В этой комнате собрались самые жирные сливки общества, они обожали дискредитировать друг друга, красоваться, воровать чужих жен на вечер, и обсуждать то, что могло бы сделать их еще богаче. Но в этих обрюзгших ли-цах и головах внезапно нашлось место и для литературы. Постоянно подав-ленные чувством собственного превосходства, они внезапно почувствовали внутри себя душу, и им стало хорошо. И чтобы испытать это вновь, они начали обхаживать парня с зажигалкой, чтобы тот зажег их сердца. Он был для них штурманом, который вывел поток создания в нужное русло. Теперь они считали его своим маяком в бушующем океане мыслей, при этом при всем они были абсолютно слепы, и утопали в океане собственного невеже-ства. Все испытывали удовольствия от собственного интеллектуального до-стоинства, кроме Сергея, который ни с кем из гостей не мог нормально пого-ворить, так как каждый тыкал ему в нос своей эрудированностью. Скорее все-го, его жена чувствовала бы себя здесь в своей тарелке и вступала бы в дебаты о Пушкине и Лермонтове. От этих мыслей мужчина совсем раскис.
— Отчего вы грустите? — спросил его штурман, выйдя из тона общего веселья.
— Я никак не могу понять, кто вы такой, почему вы выглядите, как шут, и оказываете такое магическое влияние на все это светское общество? — воз-мутило Сергея общее помешательство.
— Мне весьма лестно, что вы подметили мою связь с общей шутовской традицией и в угоду вам отвечу. Я являюсь всего-навсего, обыкновенным ли-тературным критиком, а на данном вечере наблюдаю за общим настроением гостей, поддерживаю в них культурную составляющую. Также мне приходят-ся следить и за тем, чтобы всё, о чем говорят гости, соответствовало литера-турной действительности, и это мне не особо дается, знаете ли. По-видимому, общественное настроение и правильность их речи, к сожалению, несовмести-мы, а мне платят, в основном, как раз-таки за настроение, поэтому я вечно выслушиваю такие курьезы.
— И давно это критики стали аниматорами на светских вечерах? — спросил Сергей, пытаясь во всем разобраться.
— Этому поспособствовал внезапно нахлынувший интерес масс к клас-сическим произведениям. До этого они могли прочитать пару книг Глухов-ского, несколько произведений Кинга ну и, может быть, Паланика. Мода за-ставляла обращаться их к произведениям о смазливых вампирах и подрост-ках, которые размышляют на тему самоубийства. Удивительно, но эта пре-тенциозная чушь уже успела им наскучить, и они обратились к моим фелье-тонам. Эти несерьезные статьи о классике мировой литературы, призваны бы-ли повеселить моих читателей, но вместо этого невольно развили в них дикий интерес к писателям и их творчеству. Мои читатели росли над собой, требо-вали от меня аналитических статей, разъяснения понятий. Со временем я взялся критиковать современную литературу. И вот уже меня приглашают в гости, но, к сожалению, не как знатока в области литературы, а как специали-ста по воссозданию искусственного катарсиса. Но не наша вина, что гости го-товы наслаждаться объедками с филологического стола, тогда как я готов был предложить мясо, которое показалось им недостаточно свежим.
— Если я правильно понял, вам платят за имитацию Ума? Ха-ха, вы умудрились продать этим чертовым богачам интеллект, и теперь они мнят себя совершенством, абсолютно не догадываясь, какую свинью вы им подло-жили под этой маской. Они не понимают, насколько ущербно то, что говорят, и это вам на руку, а вся плата за пафос красивых слов, — тотальная безгра-мотность! Только вот что мешает мне сейчас взять и сказать этим светским паукам, что вы шарлатан незатейливо пудрите им мозги, и все разговоры — ни о чём?
— Они вам не поверят и сочтут вас маргиналом. Опровергнуть все, что они говорят, у вас не хватит, к сожалению, начитанности, хотя это было бы весьма интересно. Я с охотой посмотрел бы на то, как вы будете безнадежно бороться с людской глупостью на этом светском вечере. Похоже, вы один тут не обременены желанием продемонстрировать свои познания. Вы мне каже-тесь весьма свободным, отстраненным от моего влияния, просто удивительно. Не могли бы вы рассказать немного о себе?
— Да что рассказывать, я веду небольшой бизнес, не могу сказать, что-бы прямо такой уж прибыльный, но на жизнь и на развлечения жене хватает. На подобном вечере я впервые, жена затащила. Она дружит с женами мест-ных, так сказать, королей вечеринок, вон тех мужиков с жирными лицами! Ох, в копеечку мне выходит их дружба, надо же ей во всем соответствовать, этим налохудренным элитным кошелкам, которые абсолютно не знают де-нежного лимита, вот и приходится нам на всякие хитрости идти, дабы всегда в тренде быть, какие-то вещи в аренду брать, какие-то тут же продавать…
На днях приходит она ко мне и говорит: Сереж; я знаю, мол, как из-влечь нам с тобой выгоду из моих сложившихся связей. Я тут разговаривала с Рюшиной женой, она сказала мне, что ты можешь пойти со мной на вечер, тут, якобы, можно будет завести интересные знакомства, дабы бизнес совсем не зачах, обрести, так сказать, влиятельных клиентов. При том, говорит, я са-ма тебя со всеми познакомлю, но стоило нам переступить порог, как она тут же пропала из виду.
Ох, вы не поверите, как мы долго к этому вечеру готовились, скажу я вам, пока она научила меня всеми вилками-ложками пользоваться. Мне це-лыми днями с палкой за спиной пришлось ходить, чтобы осанку выправить. Она наложила табу на всякие слова-паразиты, травила меня противным вином и шампанским. Эх, что ради любимой жены ни сделаешь, не правда ли?
Вы, не поверите, но я, как на бал пришел, так дикий ужас в глазах при-сутствующих мужиков увидел, будто тоже такие процедуры проходили, и все боятся ненароком какую-то неподобающую глупость сделать. Все, главное, друг на друга смотрят и видят, какой херью страдают, и продолжают, как обезьянки кривляться: «месье да-с», «пива фе». Жалкие фигляры! А вам, по-ходу, одному все эти манеры не чужды. Вы тут, как карась в сметане, важни-чаете, на своем месте себя чувствуете, при этом так естественно, и весьма-весьма странны!..
 — Отчасти и я фиглярничаю, но делаю это, простите, аккуратно. Знае-те, у меня есть возможность познакомить вас с нужными людьми, так как знаю на здешнем вечере практически всех. В компании, куда вы, как я понял, случайно попали, находятся богатейшие люди этого вечера, что возжелали почувствовать себя богемой, но это невозможно без моего участия. Поэтому абсолютно каждый присутствующий знает меня и прислушивается к моему мнению. И если я представлю вас в подобающем свете, вы быстро приобрете-те уважение, это я вам точно гарантирую!..
— К чему такие любезности? — недоверчиво спросил Сергей.
— Мне близка ваша искренность. А это довольно редкая черта в людях, во всяком случае, я не часто наблюдаю людей, наделенных этим качеством.
— Вы, кстати говоря, не представились даже!..
— Не вижу в этом особого смысла. Мое имя ходит на слуху, если вам будет угодно его узнать, внимательно прислушаетесь.
— А с кем это вы беседуете? — обратился подвыпивший дрищеватый мужчина к критику.
— Знакомьтесь: Сергей, самый благородный из мужей!
— И в чем, так сказать, его благородство? — слегка покачиваясь, кон-центрируя все свое внимание, спросил гость.
— В честности. Вам бы следовало с ним пообщаться! Сергей, это — Арсений Екифорович, владелец ателье на Дубровке.
— Будем здравствовать, — сказал Арсений, протягивая руку, — а вы каким делом заведуете?
— Видеоролики делаю, — принимая руку, ответствовал Сергей.
— Ну и славно. Вы читали «Анну Каренину»?
— Нет.
— Нет? Хм, — подивился гость столь честному ответу. — Почитайте на досуге, батенька, весьма интересная книга, там женщину напополам поезд переехал. Толстой умеет удивить.
Владелец ателье, в достаточно элегантном твидовом костюме, пани-братски хлопнул Сергея по плечу, и качнулся было в сторону другой компа-нии, когда критик интересным умозаключением вернул его назад:
— Арсений, вернитесь! Сергей обладает исключительным талантом по-гружаться в самую глубь человека, после чего он может довольно точно оха-рактеризовать его! — сказал он, стараясь представить своего знакомого в бо-лее интересном свете.
— Разве? — подивился Сергей.
— Безусловно. Вот скажите, Сергей, что вы думаете вон про того муж-чину? — указывая на Рюшу, спросил критик.
— Да что про него думать, — каблук он! Смотрите, как к юбке той да-мы подвязался, ни капли мужского достоинства, еще и харю вон какую отъел, аж круглые очки на хлебало не налезают!
— И вправду! — усмехнулся Арсений, — Этакий Пьер Безухов.
— А вон про ту даму что скажете? — показал глазами критик на жену Рюши.
— Эта баба умеет мужикам яйца вкручивать. Какой стан, шею вытяну-ла, будто страус…
— Да-да, ну точно Элен Адлер, только шапочки с перьями не хватает! А про него, про него скажете? — Радуясь такой словесной игре, воскликнул Арсений.
— О, генерал! Да, этот гном, да к тому же с военной выправкой, его хлебом не корми, дай только свои яйца продемонстрировать!
— Андрей Болконский, определенно Болконский! — возрадовался Ар-сений. — Боже, этакий литературный кружок у нас собрался, почти все есть. Ой, а Натали! Кто же у нас Натали? А найдите мне Натали!
— Я тебя сама повсюду ищу! — В комнату вошла жена Сергея.
— Познакомься, Наташ, это Арсений и Критик. — представил Сергей своих собеседников.
— И действительно, вы нашли Натали! — как ребенок, обрадованно вскричал Арсений, хлопнув в ладоши. — Вы — мастер, нет, вы волшебник, Сергей!
Наташа выпрямила спину, поправила волосы и по-девичьи подскочила к своему кумиру.
— Ой, вы знаете, я ваша большая поклонница! Я все ваши статьи чита-ла! И книги, что вы советовали! Будьте любезны, расскажите, о чем будет ваша следующая работа.
— Я сейчас нахожусь в неподдельном восторге от книги нашего с вами общего знакомого: я говорю непосредственно о хозяине этого потрясающего вечера, он попросил меня помочь с презентацией, так что на днях милости просим снова сюда. Кстати, Натали, ваш муж потрясающий человек, мне очень повезло заиметь такого знакомого.
— Действительно! — возгордилась Наталия.
— В самом деле, он весьма необыкновенен! — подтвердил Арсений, — мы с ним «Войну и мир» обсуждаем. Сергей может без проблем отыскать в этой собравшийся сегодня толпе прообраз каждого из героев.
— Мне он не рассказывал о таких способностях, — мило улыбнулась Наталия.
— А видеоролики у него такие же искусные? — спросил Арсений.
— Безусловно! — не скрывая радости, выпалила жена Сергея.
— Ну, тогда на днях, думаю, мы это обсудим, — выпалил Арсений.
Они обменялись телефонами, и вконец опьяневший Арсений, еле воло-ча ногами, направился к толпе зевак, обсуждающих кого-то. Каждый из этих джентльменов старался заявить о себе по-своему, но, сбившись в одну групп-ку, они начали однообразно скучать. На общем фоне больше всего выделялся Рюша, который находился в неподдельном восторге от всего происходящего. Он смотрел на мир глазами ребенка и искал в этих, как ему казалось, святых головах роднящую его со всем Эйдосом истину, в глубоком же одиночестве видел живость в мертвом разговоре коллег.
— Товарищ! — выцепил его из компании Арсений. — А что вы думаете о Наполеоне?
— Фигура безусловно значимая, — не понимая собеседника, многозна-чительно промямлил Рюша, отчего еще больше стал походить на Пьера.
— Ух ты, собака! — заплетающимся языком выдал Арсений. Господа засмеялись.
Хозяин недоброжелательно начал поглядывать на критика. Ему не нра-вилось, что мужчина развлекает не самых желанных ему гостей этой комнаты, и, как он слышал, приглашает их к нему без его ведома.
— Мсье, вы снова покинули меня! — обратился учтиво граф к специа-листу воссоздания искусственного катарсиса.
 — Гости начинают скучать, да и вам пора бы уж заняться делом. Что касается вас, то я бы посоветовал вам попробовать шампанское на первом этаже. Говорят, оно изумительное, — вежливо, по-графски, попросил хозяин удалится нежеланных гостей из комнаты.
— Сергей, мне придется вас покинуть, было приятно с вами познако-миться — сказал юноша, протянув на прощание руку в перчатке. Сергей в недоумении пожал перчатку.
— Ой! — немного испуганно пробормотала жена Сергея, — Вы нам так помогли! Спасибо вам огромное! А, знаете, приходите как-нибудь к нам, я приготовлю что-нибудь.
— С превеликим удовольствием! — впервые за вечер улыбнулся кри-тик, доставая телефон для записи номера. После чего вечер продолжился без Сергея и Наташи.
В комнате спор о литературе закипел с особой силой. Говорили о тени экономики в романах Эмиля Золя. Особо продвинутые вспоминали Адама Смита и Карла Маркса. Те, кто не был знаком с работами критика по данному вопросу, пытались перетянуть одеяло на себя, беспомощно затрагивая тему социологических особенностей данных романов.
Один из гостей решил определить литературное направления Золя и охарактеризовал его, как символиста. Другой же, заговорив о «Дамском сча-стье», причислил его к романистам, третий, краем уха слышавший, что роман «Тереза Ракен» как-то связан с реализмом.
Критик оборвал этот балаган, четко сказав всем, что Золя — натура-лист. После чего ему снова пришлось читать лекцию гостям о литературных направлениях того времени, объяснять связь авторов с Тургеневым и Досто-евским, хотя все равно никто ничего не понял, и все продолжали говорить о литературе по-своему. В итоге критик свел все общение к будущей книги «Графа Воробьёва», как-то по-хитрому объяснив, что его роман будет соче-тать в себе и Золя, и Мопассана, и Флобера, и даже Рембо.
— А есть ли там Достоевский? — воодушевлённо заинтересовались гости.
— Есть, — слукавил он
— А Тургенев?
— Разумеется.
— А Тютчев?
— Безусловно, и даже Пушкин!
Давненько у критика не было такого отклика: у всех появился непод-дельный интерес к этой книге. Люди начали живо обсуждать ее. Некоторые из них, видя хозяина, лестно кричали ему:
— Граф, ждем-с вашу книгу! Это будет нечто! Вы гений! Вы наше все.
И лишь генерал, чем-то похожий на Болконского, приставал ко всем с вопросами. 
— Господа! А «Мопассана» подавали уже?
Критик не знал, как объяснить человеку, что это не блюдо, а писатель, но кто-то из гостей ему помог:
— Может это? — указал он на поднос, где лежали пустые бутерброды.
— Ах, это! О, я думал это просто хлеб с маслом. — он взял угощение и предложил дамочке, которая и слизала всю икру. Она никогда не съела бы даже кусочка, но «Мопассана» ей захотелось попробовать.
— Вы читали Артура Рэмбо? — спросил генерал у любительницы икры.
— Да, прекрасные стихи, вы их знаете наизусть?
— Да, конечно.
В дверях Эдема ангел нежный
Главой, поникшею сиял.
— А это разве не Пушкин?
— Да нет, это Рэмбо, я точно тебе говорю. Просто Пушкин переводил, потом хотел опубликовать перевод и в итоге выдал за свое. Правда! Точно тебе говорю! Читал где-то, возможно, у него даже, — показал он пальцем на критика.
— Ну раз у него, значит, правда. Арсен, ты такой умный.
— Кстати о птичках, помнишь ангела, что завис на втором этаже дома? Мне кто-то из гостей сказал, что это хранитель очага, и, если потереть его промежности, он тут же желание исполнит. Слушай, может проверим.
Он взял девушку под руку и повел её в соседнюю комнату.
Когда Рюша обнаружил, что жена наконец-то, ушла, принялся разыски-вать Марию, которая была объектом его фантазий. Она как раз стояла в оди-ночестве и искала себе компанию. Многие обходили её стороной из-за её чрезмерной активности и твердой уверенности в своей правоте. Рюша решил-ся, наконец, и заговорил с ней.
Это милая беседа увлекла их в комнату, где мужчина попытался овла-деть Марией. Не в силах совладать с собой, в спешке он порвал на ней платье. Увидев её обнаженное тело, он замер от восхищения. Воспользовавшись его заминкой, девушка чем-то огрела его. Рюша не отступал. Прижав даму к стене, он уже готов был воспользоваться ею.
В своем воображении он уже много раз проделывал это, но здесь, не сумев сдержать себя, он под действием экстаза испустил из себя плоды дол-гих воздержаний прямо на бедро женщины, тем самым оставив её честь не-тронутой. Мария, взяв кусок оторванного платья, вытерлась им и брезгливо выкинула ткань в окно.
Тем временем его жена добралась до ангела. Она высунулась в окно, пытаясь достать до протянутого к ней талисмана.
— У меня не получается! — томно засмеялась она.
Кавалер, понимая недостатки своего роста, запрыгнул на подоконник и вылез полностью из окна, придерживаясь за отлив.
— Достал! — радостно воскликнул он. — Хочешь, оторву его, и ты за-гадаешь все свои желания?
— Нет, прошу тебя, не надо вандализма, лучше скажи мне, что ты зага-дал?
— Тебя! — сказал мужчина, спрыгивая в объятья женщины, и рухнув в кровать, они предались страсти. Немного комплексуя из-за шрама на животе девушка не желала обнажатся полностью, оставив при себе пояс, который де-лал её еще более неотразимой. В пылу страсти они потревожили пилон, кото-рый тихо прятался за кроватью, и он, падая, зацепился за рыболовные сети, висевшие над головами любовников.
Прислуга, спешно готовясь к приходу гостей, проявила воображение и, воспользовавшись сквозными антресолями над кроватью, расположила там рыболовные снасти хозяина, придавив пилоном.
Оказавшись в таком положении, любовники попытались сами выбрать-ся из паутины, но запутались еще больше. Тогда мужчина сквозь сети потя-нулся к брюкам, брошенным неподалёку. Не в силах достать до кармана, в котором был телефон, любовникам оставалось звать на подмогу.
На крик отозвался Рюша, который находился в соседней комнате. Оста-вив девушку разбираться со своей одеждой, он сразу же побежал на помощь, так как узнал голос жены!
— Заткнитесь же, придурки! — ворвался с криком обесчещенный муж, достав из кармана нож. Времени в обрез! Сейчас сюда сбегутся все гости. — Он резал веревку за веревкой, пытаясь успеть.
«Сливки общества» залили комнату смехом. Рюша стоял на коленях перед кроватью, на которой его жена только что развлекалась с другим муж-чиной. Довольные пауки тут же начали плести свои сплетни.
— Вот это сервис! — пошутил кто-то из гостей.
— А я бы хотел оказаться в той кровати! — позавидовал кто-то из ко-стей.
Когда герои любовники были освобождены, Рюша незамедлительно решил покинуть поместье с женой, но стоило ему оказаться на воздухе, как качнувшаяся от ветра баночка пива, свалилась ему на голову и облила осве-жающим, безалкогольным напитком.
— Ну что за день сегодня такой! — взвизгнул он на прощание.



Глава 3. Отрывки из написанного


Я, братцы, хоть убейте, никак не могу привыкнуть по утрам за руль са-дится. Да, дорога свободная, да, красиво, на асфальте лужицы поблескивают, и запах вчерашнего дождя мне приятен, и восход дорог сердцу моему, но я, хоть убейте, спать хочу!
— Маршрут построен! — бодрым женским голосом оповестил навига-тор.
Счастливая! На панельке всю дорогу полеживаешь — только и слышно “правее, левее, правее, левее”, а я, блин, за рулём, мне еще нужно сообразить, где эти твои “лево”, “право”.
Тело, что рядышком в клубочек свернулось, тоже счастливо, выспится. Ну какого! К нему же на дачу едем, из-за него не выспался!
Главное, звонит мне вчера, мол, нужно срочно ехать, сдохну, если не поеду, говно статью написал, читать никто не хочет, карьера загублена, домой меня вези! А я че! Я тебе вообще кто! Всю ночь жена пилила, знать о тебе по-дробности хочет. Узнай, говорит, диету его, тоже хочу такой стройной быть, лосьоном каким пользуется спроси, о женщинах спроси, о страхах, а коль в сохранности не доедет — не жилец я! Ну, офигенно!
Чего сопишь, стыдно тебе? Критик, блин. Одно только радует — при-роду люблю, лесную свежесть. Да и жена не говнится рядом. То-то и оно, едем. А ехать нам долго, часов пять. Пассажир склонил голову на край под-головника и нежно сопит, скрестив руки. Эй, машину мне не обслюнявь! Эх, титан мысли, а спит, как мальчишка. И отчего тебя так все боготворят, про-стой же ты, обычный, манерный, правда, жутко, а все-таки человек! Плут и обманщик, провинциал к тому же, как оказалось. Все говорят, модничает, а он, ха, просто не смыслит ни черта в одежде, вот и напяливает на себя чё по-пало. Жене такое не расскажу — уничтожит.
Ты, право, не очень-то придумал, что уснул, это же как оно, за разгово-рами-то, дорога быстрее проходит. Вот рассказал бы мне сейчас про эти книжки твои, я бы с охотой тебя и послушал, а ты спишь. Приходится мне эту дуру слушать — робобабу, удовольствие так себе.
А все-таки теплая в этом годочке осень, не правда ли? Говорят, Пушкин ваш от осени тащился, счас я его, как никто другой, понимаю, я вот даже, можно сказать, вдохновлен, каждый год мне б такую желтизну, и я вам таких бы стишков замостряпал…
Как за окошком желтеют бошки
Даже у берёзки золотые серёжки
А у Серёжки рожки да ножки
Скоро осыплются бошки
И будет у них, как у Серёжки
Вот так вот. Кстати, приехали почти, деревня твоя. Эх, ну вы посмотри-те, видок-то какой! Все эти сёла ваши на одно лицо, как будто. Стены дубо-вые, белёные, да голубые рамы оконные. Эх, опять в рифму, говорю ж — по-эт.
Вижу дом твой, ну, у вас хоть заборчик симпатишный, зелёненький, не то что у других: горбыли, бревна вколоченные, да рабица, ну точно колхоз. Все, вставай, приехали. Вставай, говорю! Отоспал своё, теперь просыпайся! Вижу, идут к нам двое мужчин, твои?
— Здрасте, я тут привез вам Чудо.
Мужичок открыл дверцу пассажирского сиденья и попытался взвалить на себя безжизненное тело.
— Я сам! — внезапно оживилось заспанное Чудо, нервно вытирая слю-ни с лица.
— Здравствуй, дядя Володя.
Дядя Володя напомнил мне старого медведя, и кажется, что он начина-ет расширятся к низу. Вероятно, такое впечатление создавало широкое паль-то. У этого высокого, крепкого мужчины седые волосы спадали до плеч и безобразные зубы прятались за сухими тонкими губами.
— Здравствуйте, — протянул он мне свою огромную руку.
— Сергей, будем знакомиться, — ответил я на рукопожатие.
За Владимиром вслед прибежал сияющий коренастый шпендик.
— О-о-о, Чадо наше приехало, зови Ваську, чай ставить!
— Здравствуй, дядя Юра! — вышел наконец-то из машины критик. — Как сам?
— Потихоньку, не жалуемся, а ты, я погляжу, в форме. Идёмте скорее в дом, к столу, баба ждет-не дождется.
Мы направились к деревенскому домику.
На пороге нас встретила пожилая женщина. Когда же она увидела на своем Чюде растянутый свитер с бального вечера, радостно воскликнула:
— О-о-о, носишь!
 Потом она подскочила к комоду, один в один походивший на тот, что у меня в гостиной стоит, достала оттуда какую-то сладость и всучила её внучку со словами:
— На, заслужил!
Вот что меня удивило в этих самых деревенских, так это их библиотека. Когда я открыл входную дверь, я просто чуть не упал. Шкафы в прихожей были набиты книжками.
За столом сидел дед дореволюционной эпохи, в старом поношенном пиджаке. Он поочередно обращал свой нахмуренный взор к дядькам, как бы браня их взглядом, при этом, не произнося ни слова. Я поздоровался с ним глазами, и он носом указал на наши места. К чаю был подан яблочный пирог, на столе стояла «красненькая».
— Ба, будешь? — Спросил Юра, наливая.
— Отчего не быть-то?
— А вы, Сергей? Самогоночки? Хорошая, сам гнал, не догнал, правда, немножко, оттого мутная.
— Раз сам, отчего ж Владимир не пьет?
— А Владимир — князь Суздальский, одними яйцами сырыми питается, да чем послаще.
— Между прочим, я завтра выступаю, суздальская медовуха, конечно, хорошо бы пошла, но связки. Кстати, доношу до твоего сведенья, что князь Владимир никогда не правил в этом городе и даже там не бывал, а сам город впервые упоминается в летописи, в 1024 году, во время княжения Ярослава Мудрого, ну если ты так уж хочешь заявить о чьём-то княжении, вспомни Юрия Долгорукого, Юра!
— Не бывал, хм, странное дело, место-то паломническое. И чего ж ты хочешь мне сказать, что ни один Владимир там не правил!
— Ни один, Юра. В Ростове правил, в Новгороде, в Киеве, наконец! Но не в Суздале. А вот Долгорукий в своё время перенес столицу из Ростова в Суздаль и даже разместил там свою резиденцию, в селе Кидекша. Книжки надо читать, Юра!
— Не Кидекша, а Кинешма, дурень. Там неподалёку Плес находится, любимый город Левитана. Он обнаружил его, когда со своею бабою по Волге справлялся, а рядышком Каменка.
— Идиот, Кидекша стоит на реке Нерль, вместе с твоей Каменкой!
— А я говорю Кинешма, посмотри на картину «Вечер. Золотой Плёс», и ты поймешь, о чем я!
— Я попрошу вас, дяди, не нужно ссориться, это два разных города, просто Кидекша стоит на Нерли, а Кинешма у реки Волги. «Ки» это мерян-ское слово, означающее камень. Слово Кинешма таит в себе значение тихой, спокойной гавани, а Кидекша — каменистой реки. Правда "кша", если быть точным, отсылает нас к финно-угорскому языку, для которого слово Кинеш-ма было не свойственно: возможно это остатки финно-угорской культуры.
— Во как! — Поднял к носу указательный палец товарищ Юра. — А ну-ка, Сергей! За Мордву! — мы стукнулись, выпили, закусили. Юра облизал губы, как кот, задумчиво облокотился, уперев щёку на два пальца.
— Вот ты говоришь книжки, Володя, образовывают. А в этих книжках твоих такая тьма тараканья глубокая хранится. Книжки-то не от святого духа рождаются, за каждым великим романом стоит величайших грех, что его, так сказать, возвеличивает. Взять, положим, Достоевского. Вот вы думаете, отче-го ж у Достоевского талант этакий, исключительный. В своё время, он со сво-ими академиками девочку насильничал тринадцати лет, вот оттуда и поползли его «Бесы». И будет ему!
— Не будет, Юра! Александр II горой стоял за своих деятелей. На упрёки знатной семьи, которая утверждала, что Чайковский совратил их мальчика, император заявил; "Вас графов много, а Чайковский у меня один".
— Когда Достоевский юношей был, Николай I правил, академик ты наш! Что касается Чайковского, так историки точно не могли ответить на во-прос. «Да был ли мальчик-то, может, мальчика-то и не было?» Большинство из них сходятся на мысли, что это миф такой, романтический. К тому же он сходил с ума по своему Апухтину. А вот Достоевский — другое дело, бисек-суалом был, как Фрейд писал, к тому же любвеобильным.
— Достоевский бога искал! — Вмешалась в разговор старая женщина.
— В борделях искал и в объятиях своих сладких сокамерников! — за-метил Юра.
— Да, возможно. Каждому своё. Кто-то спит в ногах проституток, кто-то продает им ананасовую воду, а кому-то и ведра пива недостаточно, чтобы забыться. К сожалению, таков нравственный облик искренних деятелей искус-ства. Облёванные, они ищут в самых задрызганных кабаках божественную премудрую Софию, что забыла о своём божественном начале и стала обыч-ной проституткой. Именно этот образ воссоздал Блок, гладя по головке бед-ных женщин с Невского проспекта, своих «Незнакомок». Но не тебе, Юра, бездарь, осуждать их за это!
— Ну да, тебе ли не знать обо всем этом, Володька, — хитро прищу-рился Юрец, опрокидывая рюмашку.
— А неплохой тост, должен вам сказать, — вмешался я наконец, выпи-вая.
— Не слушайте, Сергей, этого дурака, лучше скажите, давно вы нашего мальчика знаете? — полюбопытствовал Владимир.
— Пару дней.
— Гля, баб, ты слышала, всего пару, и сразу к нам! Не ожидал я от него, конечно, такого, я уж думал, он, этот, мизантроп. И чем же вы его зацепили, Сергей? Он особо ни с кем не сдружается после того случая.
— Какого? — Мною овладело нездоровое любопытство, когда Юра о случае заговорил.
Юрка как-то от темы сразу съехать решил. Он задумчиво бултыхал в руках рюмашку, поднимая со дна осадок. Я в тот момент с любопытством смотрел и видел через стекло, как комочки в сосуде крошатся. Юра поглядел на меня и сказал, что добавил в самогонку чайную заварку.
Потом Володя о книжках спросил. Но не особо я по ним был, скажу я вам. В школьные годы, как все, принимался читать пару раз, а потом жизнь началась. Мне в тот момент стыдно стало. Деревенские парни-то простые, но не глупые и говорят по делу. Честно говоря, с детский лет «академиков» недолюбливаю. Не всем на долю родители, которые готовы на работе захле-бываться, выпали. Кому-то и после школы приходилось подрабатывать, и со-всем уж как-то не до книжек было. Мило, конечно, жилось тем, кто обсуждал на дворовых площадках Булгакова и Солженицына, держал под подушкой «451 градус…» и думал, когда он приступит к прочтению самодельной ксе-рокопии «Сто лет одиночества», но я так не мог, зарабатывался.
— Отстань ты от него со своими книжками, ответь-ка лучше мне: у ко-го, по-твоему, из поэтов тройничок был: Белый или Маяк? — разошелся Юра.
— Почему именно поэтов? -вспыхнул Володя.
— Думаешь поэтесс взять? Ну не, Ахматова могла бы, конечно, пять любовников имела, но дело это тонкое! Цветная близка была к тому, с девоч-ками миловалась, но я думаю, не соотносилась. А кто там ещё был? Гиппиус — цветочек непознанный.
— Я не поэтесс имел ввиду, Юра, а Левитана и сестер Турчаниновых, — гордо скрестил руки ржавый.
— Ахматову не трогайте, суки, — взвизгнула бабушка, дед осёк её, по-ведя бровью.
— Да Ахматова-разорительница гнезд! Гумилев, Амедео Модильяни, Артур Лурье, Бунин, — начал загибать пальцы Юра, — со всеми спала, изме-няла каждому. А что! Она вам не человек, что ли! Может ещё на Цветаеву молиться будем за то, что привязывала к стулу маленькую девочку, когда хо-дила на ****ки и оставляла входную дверь открытой, пока революционеры со звериным оскалом орошали улицы, и тем её сгубила! Все они люди, и при том с гнильцой! — Раздухарился, напившись мой собутыльник, потом ещё что-то гаркнул, пукнул и стукнул рукой об стол.
Владимир непреклонен. Он прочитал нам что-то из «Поэмы без Героя». От чего Юра притих, рукавом вытер сопли с лица и сказал:
 — А все ж хорошая баба была, сейчас таких нет, «настоящих буйных мало вот и нету вожаков»! Выпьем же за это, Сергей!
— А что — на Цветаеву молились? — поинтересовался я, стукаясь ста-канчиком.
— Нет, на Гиппиус молились! — добавил Володя.
— О, — сказал Юра, — сейчас как раз пойду, помоляюсь на неё. — Он встал резко и направился в сторону уборной, демонстративно оставив дверь открытой и, задёрнув шторку, принялся делать свои дела. Владимир возму-щённо встал и закрыл дверь.
 — Ты совсем дурак, что ли? У нас же гости! Простите, пожалуйста, Сергей, за его поведение.
— А что, иначе на неё молились? Я действую строго по написанию тре-тьего завета Гиппиус и не вижу в этом ничего оскорбительного! — Закончив, он вышел и при нас начал разбираться с пряжкой ремня.
— Ну, простите уж, Сергей, мой перформанс, с меня штрафная! «Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй!»
— Вот этого мне тут не надо, — внезапно оскалился Володя.
— Ого! А чем это нам Маяковской не угодил?
— Маяковский — это поэт, который в награду за крылатое слово, жует рябчиков, отнятых у буржуев. Новый, советский буржуа, давший слово нече-сти — «Бесам» Достоевского, людям, которые расстреливали Гумилева, Пальника, Бабеля, самый низкий, циничный слуга советского людоедства, од-ним словом — поэт подонков! — желчно сказал Володя. Дед многозначи-тельно кивает головой — одобряет.
Бабка не выдерживает, встаёт со стула и бежит в ванную. Возвращается гневливая, трясучая от эмоций и со всего маха бросает мыло на стол, от чего аж стаканы зазвенели:
 — Стирывай бельё, стирывай! Рот ополощите апосля, ужечи совсем десны жёлты от желчи!
Владимир стыдливо прикрыл рот рукой, приняв оскорбление на свой счёт.
— Да, Володь, а чего ж ты зубы-то не сделаешь! — говорит Юра под-ливая масло в огонь.
— А кому тут улыбаться красивыми зубами? Тебе, ирод?
Напряжение нарастает, и тут встаёт дед и говорит:
 — Ну, если Блок пишет про проституток, Цветаева — паршивая мать, жрущая своих детей, а Маяковский — поэт подонков, то ответьте мне, какой я, по-вашему, директор элеватора?
И все притихли не зная, что ответить.
— Нет же больше элеватора, — шепнул мне Юра.
 Дед сделал последний глоток чая, благодарственно поклонился бабуш-ке и удалился. Бабка шмыгнула за ним.
— Доволен! Всему виной твоя токсичность, Володя, и книжечки. Не тебе говорил, что пустое это дело бумагу марать. Дед над книжкой корпел, дед от книжки околел.
— А что деда так задело? — полюбопытствовал я.
— Не переживайте, Сергей, дедушка уже привык к подобным диалогам, даже наоборот он их приветствует, дело в том, что в своё время он обучался литературе у самого Бахтина и, будучи человеком образованным, не раз об-ращался к его работам. Он воспринимает мир, согласно карнавальной док-трине. По его мнению, всё, что должно оставаться живым, должно было оку-нуться в карнавальную стихию, и в диалогах дядь он видит ничто иное, как очищение смеховой культуры. И, ко всему прочему, я думаю, он сейчас весьма горд своим карнавальным реверансом, который, как мне кажется, не был понят бабушкой, поэтому она и побежала его успокаивать.
— А обожженная морда знает, что говорит! Вот скажи-ка мне, разве ваше творчествование не похоже на свистопердения животных в брачный пе-риод? — вставил словечко Юра.
— Согласно Ницше, творчество рождается из пения Сатиров….
— Мне до горечи плевать на твои сортиры, я к лесу иду и вижу, как птичка поёт, соловейчик, и всё то пение уж очень на ваши стишочки смахива-ет, не зря ж птички ночью поют для самок, а поутру в оборонительных целях. То ли дело изобразительное искусство. Живопись — вот что из обезьян лю-дей сделало! С палками полно обезьян ходят, и вот все как-то не разумеют, а вот найди-ка мне хоть одну жабу с кистью в руках! Так что, Володя, бросай-ка ты карандашики свои, бери кисти и образовывайся!
— Думаешь, среди художника мало мудаков? — Горячо бросил Воло-дя.
— Мало, Володя, мало. И, знаешь, почему? Потому что гений и зло-действо — две вещи несовместимые!
— И кто же, по-вашему, гений?
— Мною-то? Саврасов Алексей Кондратьевич, однозначно, кто же ещё. Шишкина тоже люблю. Понимаешь ли, Сережа, к деревяшкам сердце-то мое прикипело, и вот на Шишкина смотрю, и вижу: вот дуб, и точно дуб, а вон, играючи на солнце, сосна стоит, а рядышком берёзка красавица, так точно и лихо, но до Саврасова ему далеко, конечно. Поставь рядом и сравни «Рожь» Саврасова и Шишкина. У Шишкина, вроде бы и деревца на месте, и рожь сама по себе красиво нарисована, и трава, но чего-то, однако же, не хватает. Глянец какой-то, искусственным кажется все, не настоящим. А на Саврасова гляди, так у тебя сразу ноги мокрые становятся, как будто от росы, сам будто там. Он безусловный гений!
— По-твоему, в литературе культуры нет, да, Юра, ты себя-то хоть слышишь, неуч?
— А вот ничего и нету, Володя, ничего! Вот давай-ка мы с тобой и про-верим, что есть искусство, самым, так сказать, кондовым образом! Возьмём два листка бумаги. На одном ты изобразишь, что-нибудь эдакое, на другом напишешь, а потом я, и сравним. И опосля порешаем. Нежели окажется, что я ничем не хуже тебя в твоем деле, а ты в моем не мастак, моя правота. Значит любому дураку сочинять по силам, и такому творчеству не место в культуре народа! Ибо народ не разумеет! — сказал, рыгнув Юра. — А судить нас Се-режа будет, он — человек новый, непредвзятый, все по делу скажет. Да, Се-рёжа! — подмигнул мне Юра. — Эй! Богема! — обратился он к племеннику. — Принеси-ка нам бумаги!
Мой юный друг метнулся по первому поручению, и все больше виделся мне мальчишкой. Он мигом вернулся с альбомом и карандашами. Мужики чуть-чуть повраждовали, после чего, выцепив бумагу из рук племянника, принялись творить дела, упражняться в рисовании.
Володя весь скукожился и начал что-то царапать на листке бумаги, узо-ры какие-то, что впоследствии собирались в нечто отдаленно напоминающее человека. Юрец же, сделав пару тройку резких и очень точных штрихов, всу-чил мне рисунок на оценку, после чего продолжил пить без меня.
Владимира я не мог не похвалить за талант и скрупулёзность, но право первенства пришлось отдать Юре. Ситуация кардинально поменялась, когда пришлось упражняться в прозе. Володя писал жадно и яростно, а Юра пока думу думал, чуть карандаш не съел, ну, а когда эта дума пришла, принялся за работу. Уж и мое времечко подошло оценивать. Вот вы поверите: и то читаю, и это — разница нет? И то текс, и это текст. В одном больше написано, дру-гом меньше. В одном больше литературы, в другом жизненности что ли, ни-как не могу оценить, лишь руки развожу да бровями играю.
— Понятно все. — Встает опечаленный Владимир и уходит.
— Володька ты что? Нешто обиделся? Дать уроки рисования-то? — насмехается Юра.
— Иди по полям и по ягодам! — бросил он, закрывшись в комнате и принявшись «лобзать» гитару. А Юрка-собака довольный пьёт со мною и хо-хочет. Но хохотал он недолго, лишь только Володька к нам гитару принёс и начал с нею усаживаться.
— Володька, ты че играть собрался? Вот здорова! А давай-ка нам Вы-соцкого к столу! Коль не шутишь!
— Я тут, Юрка, про тебя песню вспомнил, там, та да там, та да та, там, — начал перебирать струны, потом сыграл Bm, A, D, F#.
— О, про меня! Интересно, что это за песня такая?
— Про тебя! Слушай! Там, да да дам, там.
— Бам, бам, бам, — подхватил племянник.
Ходит дурачок по лесу
Ищет дурачок глупее себя.
Идёт Смерть по улице, несёт блины на блюдце
Кому вынется — тому сбудется…
— Кому вынулось! — перебивает Юра— Мне что, ли, вынулось! Не мне же, мальчику нашему вынулось! — и горько укусил себя за палец. — Он вам, давеча, Сергей, не сказывал, от чего ж он укутанный такой весь ходит? — Хватает племяша за перчатку и ловко обнажает его руку, — Видели такое?
— Дай сюда! —встрепенулся, изменившийся в лице молодой человек, выхватил бархатную перчатку и стыдливо спрятал свою истерзанную шрама-ми руку. Как ошпаренный он выбежал из комнаты, чуть не плача.
— Ну и идиот же ты, Юра! — покрутил у виска Володя, проследовав за племянником.
— И давненько у него такое? — с сочувствием спросил я, в душе горя-чо жалея критика.
— Чуть больше десяти лет. Он тогда мальчишкой совсем был, не очень-то судьба-злодейка обошлась с ним, Серёжа. Всякое понимаю: детки играют, поколачивают изредка друг дружку, но чтоб так из человека дух вы-вести! Это я не знаю, кем нужно быть.
Мальчик он у нас, скажу тебе, не совсем обычный. Сейчас, может, за ним такое не замечается, но ранее был он другим, доверчивым и, понимаешь ли, Сережа, ласковым уж очень, домашним, за книжками все время сидел.
 Подойдет толи бабку нашу горячо обнимет, так что сердечко её таяло, али нас с Володей, до жути заобнимает. И в этих самых объятиях-то вся соль была, он-то и с незнакомыми ему людьми мог так понежничаться. И ладно бы одна такая странность за ним замечалось. Он был худ и очень странно хажи-вал. Идет, ноженьки, точно плети, того и глядишь, запутаются, да и упадет. Симпатичный, конечно, был, девки за ним бегали. Рыжина им нравилась его и веснушки. Пущай, говорили, души в нем нет, а все ж любили.
Понимаешь ли, Серёжа, не было у мальчика отца, то есть он был, но один хрен поймет, брата-то нашего. Решился он, значится, имея ребенка на руках, за мечтою своей последовать и свалил. В итоге ни мечт воплощённых, ни детей рядом нарождённых. Теперь вот, видишь ли, кинезиолог где-то там, одна собака, поди, знает че это такое и с чем его едят.
Мальчишка мог бы, конечно, и к нам потянуться, раз мужского не хва-тало. И тут, признаюсь, недодали мы ему совсем, чтобы ты понимал-таки, не до него нам было. Я вот с бабой вечно какой-нить, Володька в писульках сво-их, иной раз на семью времени нет. А он вообще сам по себе как-то. Горестно мне, конечно, за все это, Сережа, во всем этом наша вина видится, эгоисты мы все жуткие, что я, что Володя, что Санька — отец его.
Вещица у племяша есть забавная, дед наш подарил, может видел. Зажи-галка, он её постоянно в руках крутит. Сколько раз я её хотел выбросить, но рука не подымается. Таки вот. Проводил он, значится дивчину и вертался.  Шлепает себе, под нос бормочет что-то, как водится, зажигалку крутит. А здеся толпа пацанов выруливат и к нему, давай цеплять, дай прикурить, да дай посмотреть. Вот и завязалось у них. Ему врезали хорошенько, да и он ма-ху не дал. Дал он им-таки ответную! Не замечалось за ним такое, чтоб бой-ким был, видимо, наше в нем проснулось, бил наотмашь, защиту держал, начал злить их, дрались нещадно. Да ладно бы подрались только, а ведь ли-валули чего-то на него и подожгли, чиркнув, отнятой зажигалкой. Потом пе-репугались, зажигалку бросили и врассыпную. А наш бежать бросился к до-му, ладно неподалеку было.
Тут Юра взорвался слезами, сжимая майку на своей груди с такою силой, что та запрещала:
 — Я как счас помню! Выхожу я вечером во двор поссать, гляжу, факел. Бе-жит. Я смекнул, содрал с веревки дедов мундир, что бабка постирала и начал им огонь сбивать, брательник подоспел, подмогнул, еле потушили.
Хватил Юра стопарик продрать ком, что подступил к горлу, и горестно рассказывает дальше. — Ночи, Сергей, тут жутко черные, иной раз ног не ви-дать. Так вот не могу больше ночью на двор выходить, постоянно человек горящий чудится и салом копченым попахивает, как тогда. Не ем я больше сала. А раньше-то под самогонку. Эх. Ладно.
Махнул он рукой, опрокинув еще одну и продолжил:
— Вот с тех самых пор он другой. Издали в нем можно было разглядеть признаки нашего мальчика, но от былой доброты не осталось ни следочку, будто бы выжгли из него всю любовь. Тапереча вот укутанный ходит, будто мумия. Перчатки, шарф, кофтёнка длинная, камзол дедов носит, коим я его охаживал, огонь тушил и свитер, в чем я тогда был. Взгляд стал пустой, без-участный. И не дай боже кому-либо к нему прикоснуться. Ненависть появи-лась какая-то ко всему человеческому и, особенно, к мужскому. Так вот, что-бы он и кого-нибудь в друзья — да никогда! Хотя парочку людей сыскалося в его жизни и те плохо кончили.
Юрка был так пьян, что еле-еле языком ворочал. Что он тут наворотил, до конца не понятно. Опьяневший, он уткнулся мордой в стол, сжав мои ру-ки.
— Ты береги себя, Серега, ффф нем того много, что мого, много хххррр….сссс, — так спящим я его и оставил.
 Вот к Володьке зашел. Он мудрствовал, лежа мордой в книгу, видать, какую-то истину искал. Его письменным столом был подоконник, заваленный рукописями, который ко всему прочему сожрал большое пространство его маленькой комнаты. Несколько кип исписанной бумаги выдавало в нем мате-рого писаку.
— Вы что-то хотели? — полюбопытствовал Владимир.
— Володь, я это, книгу посоветуй, — начал озираться я уже по полкам, на которых было куча всякого: множество рукописей, книг, некоторые стопки рукописных листиков А4 были придавлены гитарными примочками. Здесь лежали педаль, сустейна, усилок, блок эффектов, реверс, гитарный процессор. Отдельное место занимал патефон с пластинками, кассетник с записями. Му-зыка хранилась на всех носителях. Ловким движением руки он выбрал из все-го прочего книгу для меня. Это был первый том «Войны и мира», моя первая книга в зрелости. Но приступить к её осмыслению я решил на следующий день.
Тогда погода была испорчена дождем, вот и пришлось развлекаться чтением. Однако, скажу я вам, занимательное чтиво было! Узнал я о Пьере, о Болконских и сестрах Ростовых. Читаю книгу и еле смех сдерживаю, все того толстячка с бального вечера вижу, а Натали, ну не знаю. Не похожа она на Наташу мою, чего-то ей и не хватает. Вроде задористая такая дивчина, но не то.
Так вот, читаю я книжку эту и задремал и снится мне, будто я на балу опять, скрипка та же пиликает и те же все лица фиглярничают. И тут один из них на спор решил шампанское пить на балконе, стоя на перилах, лицом ко всем, спиной на улицу. Ну и что вы хотите, падает башкой вниз. Я за ним, схватил за руку, думал вытяну, но он тяжелый был, утащил он меня за собой. Лежу я на нем, в луже крови живехонький, во дворе Воробьевом. Спорщик уже и не дышит совсем. И тут подходит ко мне Рюша и говорит, что из-за оскорбления чьей-то, не понял чьей чести, он вызывает меня на дуэль. Се-кундантом моим будет покойник, а его секундантами будут все остальные гости.
Раздается выстрел, я падаю. Ну все думаю, помер. Как теперь моя Наташа домой доберётся. Лежу на земле такой, как Болконский, в небо смот-рю. Вдруг обнаруживаю, что крови нет. Поднимаюсь, заглядываю под свой камзол, а пуля точно в книгу вошла. Не помню, что за книга, название про-стрелено. Длинное название такое и начинается «ФЕЛ…..ФЕН…..», не вспом-нить.
Просыпаюсь я от грохота на улице, в отличном расположении духа. Выхожу глянуть, кто шарманку завел, вижу парня нашего в рубашке нарас-пашку. Страсти. Ладошки-то его подожженные были — не тело, а один сплошной рубец. Кожа, как простыня смятая, — скукоженная вся, шея и та в ожогах. Занят он был своими делами деревенскими, решил подойти поздоро-ваться. Он протягивает свою обожжённую руку, и я, возможно, первый за долгое время, кто пожимает ее. Чувствую пальцами твердую, как корка апельсин кожу и понимаю, что мы становимся лучшими друзьями.